Б.Белоголовый. Памирские письма капитана Зайцова.

[Николай Памирский]

Форум Погранец.ру продолжает, с разрешения автора, публикацию статей писателя Б.Белоголового посвященных истории погранслужбы на Памире.

Вашему вниманию представляем статью " ПАМИРСКИЕ ПИСЬМА КАПИТАНА ЗАЙЦОВА." Эта статья, основанная на письмах Василия Николаевича Зайцева, одного из основателей Памирского ( Ошского) погранотряда будет интересна всем, кто интересуется историей пограничных войск в Средней Азии. Кроме этого в статье опубликованы уникальные фото с сайта Б.Белоголового о службе офицеров погранстражи России.


На снимке - Б.Г. Белоголовый на съезде кинематографистов . http://belogolovy.narod.ru/S5.html

[Николай Памирский]

Б. Белоголовый

.

ПАМИРСКИЕ ПИСЬМА КАПИТАНА ЗАЙЦОВА.

Отламываются, отпадают от России “национальные окраины” и среди них Памирская страна – в свой обломочный сиротский XIX век, отпадает на беду свою. Досадны и для России подобные отпадения, немало сил и сердца отдано ею ради благоденствия тех же пустынных горных Памиров, так говорили столетие назад, отдано, как обычно, без видимой пользы для собственного коренного населения. Ровно столетие отстояла на Памире российская власть, столетие мирное и доброжелательное, если не забывать, каково прошелся XX век по самой России. Однако сегодня госпожа Удача напропалую прислуживает Злу, оно же внедряется в мир Божий свободной волею каждого отдельного человека.
И с первых лет Русского Памира обозначилось это известное противостояние созидающей миротворной сердечности людей и – раздорного себялюбия, ловко прячущего поначалу свою разрушительную суть даже от самих себялюбцев.

(Продолжение далее)

(На снимке - жители Памира с русскими офицерами)

[Николай Памирский]

Возле Памира

.

На исходе “века девятнадцатого, железного” в пышном имперском Петербурге увидели свет две книги, впервые открывающие русскому книгочию горизонты далекой окраины России – Памирские страны. Сначала появился роскошный двухтомник “В сердце Азии” (1899 г.): русский перевод книги известного шведского путешественника Свена Хедина (Гедина) впечатления его четырехлетних странствий по Центральной Азии в 1893-97 годах, богато иллюстрированное рисунками и фотографиями автора. Посвященное “ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ с глубочайшим благоговением всепочтительнейше”, эта книга имела обширное авторское предисловие, горячо благодарственное от первых до последних строк.
“… Перебирая в памяти отдельные пункты моего путешествия, я не могу припомнить ни одного города, ни одного местечка в пределах Европейской и Азиатской России, где меня не встретили бы как друга, не оказали бы мне всевозможного содействия для облегчения моих трудов и достижения моих целей. Я своевременно упомянул обо всех этих случаях в своей книге, но считаю все-таки долгом еще раз с особенной благодарностью вспомнить здесь некоторых лиц”.
Воздав многие хвалы русским исследователям Азии, своим учителям и вдохновителям – Певцову, Роборовскому, Козлову, Богдановичу и Пржевальскому; отдав поклоны поименно еще трем десяткам русских людей – от министров и академиков до провинциальных чиновников – Хедин подчеркивает: “без этого энергичного, любезного и бескорыстного содействия некоторые задачи моего путешествия оказались бы совершенно недостижимы”. И заканчивает свою Апологию России трогательным аккордом:
“Я же лично считаю самым драгоценным приобретением, вынесенным мною из моего путешествия – множество дружеских связей, заключенных мною в России среди всех классов общества, и близкое знакомство с таким полным жизненных сил, гуманным, гостеприимным и симпатичным народом, как русский”.
Страниц дружелюбно лестных описаний русской жизни и быта “В сердце Азии” не перечесть! Особенно проникновенен Хедин, описывая русских на Памире при начале своего путешествия зимою 1893-1894 года.
“На путешественника чужестранца Памирский Пост производит самое отрадное впечатление. После долгого утомительного пути по необитаемым диким горным областям попадаешь вдруг на этот маленький клочок великой России, где кружок милейших и гостеприимных офицеров принимает вас почти как земляка, как старого знакомого…
В общем Памирский Пост живо напоминает военное судно. Стены – это борта, необозримая открытая Мургабская долина – море, крепостной двор – палуба, по которой мы часто гуляли и с которой в сильные бинокли обозревали отдаленнейшие границы нашего кругозора, тихого безжизненного кругозора… Отношения между офицерами и командой наилучшие. 30 человек солдат, за отбытием срока службы, должны были вернуться в Ош и трогательно было видеть, как при прощании офицеры по русскому обычаю трижды целовались с каждым из уходивших нижних чинов. С ружьями на плече и ранцами на спине солдаты бодро отправлялись пешком в 45-мильный1 путь через плато Памира, в теплую желанную Фергану.
По воскресеньям устраивали разные игры и пляс. Музыка хромала: гармошка, два барабана, треугольник и пара тарелок – вот и весь оркестр. Играли, однако, с огнем и под эту музыку лихие казаки отплясывали знаменитого гопака так, что пыль столбом стояла. Когда воскресное солнце садилось, а с ним отходил на покой и западный ветер, правильно дувший в течение всего дня, вокруг запевалы составлялся кружок из семидесяти песенников, и из их здоровых глоток вылетали, звонко отдаваясь в разреженном, не шелохнувшемся воздухе, русские мелодии – заунывные народные и бойкие солдатские песни. Такой вечер состоялся в последнее воскресенье моего пребывания в укреплении…”.
И главною фигурой всех памирских описаний Свена Хедина выступает капитан Зайцов Василий Николаевич, тогдашний начальник Памирского отряда, кому службою выпало утверждать русский обычай на Памире…
Следом за двухтомником Хедина вышла скромного вида книга с громким названием “Русские над Индией” (1900 г.) малоизвестного туркестанского автора Тагеева Б.Л., посвященная “Завоевателям Средней Азии” патриотическая повесть о Памирских походах 1892-1894 годов. Насыщенная колоритом походного и туземного быта, оживленная местными легендами, войсковыми преданиями и вставными мелодраматическими новеллами, книга все же уступала литературно “Сердцу Азии” Хедина. Немалое удивление вызывало и полное умолчание Тагеева о капитане Зайцове В.Н., хотя многие сослуживцы капитана были описаны щедро.
Что сближало сочинения Хедина и Тагеева, как-то даже уравнивая их, так это напористое авторское “Я” у обоих с неисчерпаемым запасом притяжательных местоимений – мой, мое, моим… Сходно сложатся у них и литературные судьбы. Со временем оба они – европейски знаменитый натуралист Свен Андерс Хедин и посредственный русскоязычный беллетрист Рустам-бек (Тагеев) – сделаются лютыми неприятелями России. Почва этой их метаморфозы – уязвленное себялюбие, “та форма помешательства, которая составляет общую почву всех других душевных болезней”, - по точному определению блестящего публициста тех лет М.О. Меньшикова.
Для назидания обоим этим небесталанным людям был послан судьбою Василий Зайцов и оба они, каждый на свой манер и на беду – от него уклонились.
(На снимке - Шведский путешественник Свен Хедин, автор книги «В сердце Азии», 1894 г. )

[Николай Памирский]

Уроженец Перми, Василий Николаевич Зайцов (1851-1931 гг.), чаще именуемый Зайцевым, отдал Туркестану 34 года своей службы; с 1875 по 1906 годы постоянно служил в Ошском уезде Ферганской области, последние 11 лет – уездным начальником. На этой хлопотной должности, где угодить всем попросту невозможно, был популярен чрезвычайно, и начальством весьма ценим.
Придя в 4-й Туркестанский линейный батальон двадцатидвухлетним прапорщиком с пятью годами строевой службы за плечами, он с батальоном благополучно прошел Хиву и Коканд, а в Оше был ранен ружейною пулей в бедро. Остался в строю. К двадцати пяти годам выслужил чин подпоручика и был назначен ошским плац-адъютантом, то есть помощником коменданта, отвечающим за всю гарнизонную канцелярию. Занявшись мудреной военной администрацией, он тот час усмотрел возможность облегчить эту обузу, если свести все основные случаи армейского делопроизводства в некоторую систему, снабдив отсылками к соответствующим статьям Закона и пояснив порядок прохождения тех или иных воинских документов. Так на неведомой имперской окраине “сама собою” родилась книга, особняком стоящая среди всей российской печатной продукции, да, пожалуй, и мировой.
“Руководство для бригадных и батальонных адъютантов по всем видам их деятельности”, составленное В.Н. Зайцовым и впервые изданное в 1879 году, было “официально рекомендовано” и стало настольным справочником всех воинских канцелярий, выдержав до 1918 года пятнадцать (!) переизданий, уберегших военное ведомство России от множества бумажных тромбов, не принеся, впрочем, составителю ни особых отличий, ни выгод. К началу XX века переизданием “Руководства” занялся его редактор генерал И.И. Защук, дополнявший книгу текущими изменениями.
К тому сроку все офицеры русской армии, закончившие военные училища позднее середины 80-х годов, непременно знали так или иначе “Руководство” и не спутали бы эту книгу, ни с какою другой. Немало таких читателей сводила служба с Василием Николаевичем, но редко осенялись догадкою, что ошский уездный – тот самый всеармейски известный Зайцов! Призабылось это и среди сослуживцев Василия Николаевича.
Ничем особенным не выделялся он среди сослуживцев. К тридцати трем годам выслужил роту и капитанский чин, а весною 1893 года был назначен начальником Сменного Памирского отряда, отправленного сменить отряд капитана Кузнецова Поликарпа Алексеевича, первый постоянный Памирский отряд, зимовавший в юртах на урочище Шаджан, 400 верст южнее Оша, на высоте 11.700 футов (более 3.500 метров).

( на снимке - Василий Николаевич Зайцев, начальник Ошского уезда )

[Николай Памирский]

На снимке - книга В.Н. Зайцева. "Руководство для бригадных, полковых и батальонных адъютантов по всем видам их деятельности."

[Николай Памирский]

Русские на Памире.

Памир значился за Россией со времени падения Кокандского ханства (1876 г.), однако из-за крайне редкой своей населенности оказался поначалу в некотором забвении у русских властей. Чем не замедлили воспользоваться соседи: афганцы захватили западно-памирские бекства Вахан, Шугнан и Рошан; китайцы продвинули свои погранпосты до озера Яшилькуль – здесь между ними и афганцами произошли стычки. Англия, прочно утвердясь в Афганистане и ревнуя о всемерном ущербе России, направила в китайский Кашгар военно-дипломатическую миссию с негласной целью провести переговоры о полюбовном разделе Памира между Китаем и Афганистаном. Бдительности кашгарского консула Н.Ф. Петровского благодаря, Россия не промедлила с ответом. Весною 1891 года на Памир отправился отряд полковника Ионова Михаила Ефремовича, 120 штыков. На Памире им были арестованы английский лейтенант Девинсон, затем капитан Янгхасбенд; первого отправили в Маргелан, второго отпустили, взяв подписку никогда больше не пересекать границы Русского Памира, притом граница эта подробнейше, по пунктам была Янгхасбендом в подписке обозначена. Не встретив других нарушителей, Ионов достиг Гиндукуша, перевалом Саксарават перешел на южный склон и через перевал Борогиль вернулся на Памир, а затем в Фергану.
Тотчас после его ухода возвратились китайцы и афганцы, перепоров изрядно местного населения за пособничество врагу.
Весной 1892 года Ионов пришел на Памир уже с крупными силами: четыре роты пехоты, три сотни казаков, артиллерия и саперы. Китайцы ретировались. Афганцы у Яшилькуля тщетно пытались оказать сопротивление… Уходя осенью в Фергану, Ионов оставил зимовать в центре Памира отряд капитана Кузнецова – 160 пехотинцев и 40 казаков.
Зимовка прошла нелегко, но в целом благополучно и главной цели достигла – соседи умерили прыть и аппетиты, а также посрамлена была английская уверенность, будто бы “войска не могут оставаться в негостеприимном Памире позже конца августа” (Мак-Грегер).
Решено было Памирский отряд сделать постоянным, обновляя его личный состав каждое лето.
В сменный отряд Зайцова вошли: от 4-го Туркестанского линейного батальона – рота пехоты (170 чел.), взвод конно-горной батареи и пулеметный взвод; от 6-го Оренбургского казачьего полка – конная полусотня и взвод боевых ракет; итого до трехсот человек при десяти офицерах и одном враче. На Памир отправились пешим строем, тяжести несли на плечах, а наибольшие, в том числе дрова, везли вьюком на лошадях и кутасах (яках). 400 верст прошли в 20 дней, не встречая на всем пути ни одной жилой юрты. Шадшанский отряд встречал сменщиков ликованием. Капитан Кузнецов выехал навстречу за пять верст, за две версты была выстроена рота пехоты, взявшая “на караул”.
“Весь отряд, крича “ура”, махал шапками, а барабанщики и сигналисты играли честь-фельд-марш. Картина вышла эффектная, действующая на нервы до слез. В укреплении для нас и нижних чинов был приготовлен обед. Опять обменялись здравицами, кутили до 11 часов ночи, смотря на пляску пар пяти охотников-любителей, были и рассказчики. В двух парах славно пылили под гармонию два офицера казака, имея визави Бржезицкого и Рейфальда”, – сообщал Василий Николаевич жене 19 мая 1893 года, на другой день по прибытии в Шаджан. Все тяготы и беды пути сгладились разом и отдалились – гибель нескольких лошадей, отравившихся чем-то от бескормицы, и как всего на два перехода до Шаджана похоронили на высоком бугре, “одев в чистое белье и зашив в Кошму”, рядового пехотинца Дьякова, умер от воспаления легких в сильнейший ночной буран, задохнулся. Еще пятеро солдатиков отряда, кому тоже суждено было остаться на Памире навечно, в тот вечер веселились беспечально и спали крепко.

(На снимке - Капитан Зайцев ведет свою роту; 1890-е годы)

[Николай Памирский]

Летом пехотинцам Сменного отряда взамен устарелых четырехлинейных винтовок были присланы новые трехлинейные образца 1891 года. В одно время с освоением новой винтовки, летними походами, учениями и стрельбами Сменный отряд выстроил к своей зимовке первое, русское, капитальное укрепление на Памире – Пост Памирский (в дальнейшем райцентр Мургаб). Руководил строительством военинженер капитан Серебренников Андриан Георгиевич; им же были построены для зимовки Шаджанского отряда “улитки”, каждая из шести юрт, обмазанных глиной и с одним общим входом.
“Ну что, решен вопрос, где поставить укрепление? – спросил я военного инженера Серебренникова, входя к нему в палатку”, – пишет в своем сочинении “Русские над Индией” Б.Л. Тагеев, на момент этого своего визита – едва ли двадцатилетний вольноопределяющийся из отряда полковника Ионова (стр. 158).
Капитан Серебренников по карте изъясняет юноше – где и что, якобы показывая, как единое место, зимовку Кузнецова на урочище Шаджан и могилу Карагул, где будет построен Памирский Пост, тогда как в натуре между этими пунктами лежит около восьми верст. И далее Тагеев везде именует гарнизон Памирского Поста “шаджанцами” и на прогулки люди Поста выходят “в окрестности Шаджана”.
“Чайку с коньяком? – предложил мне капитан1.
Я не отказался.
Мало помалу в палатку капитана собралось несколько человек; все любили симпатичного Андриана Георгиевича и охотно навещали его. Он всегда ровно относился ко всем и никогда не имел врагов.
Так завтра работаем? – спросил кто-то.
Да, завтра, господа, завтра, – сказал капитан, наливая в кружки, в глиняные чашки и жестяные стаканы чай1 и угощая собравшихся коньячком”.
Эпизод возможный, коли учесть, что никто из чаевников капитану Серебренникову никак не подчинен, ни за кого из них он не отвечает, тоже и за саму постройку, а только за качество строений, ибо не властен решать, кому, когда и каким порядком работать на стройке. И он, шутя, мог уступать нервно-напористым юношам свой походный табурет, свое время, свой чай и т.д., поскольку недосягаемым оставался при этом его инженерный авторитет.
Строевой капитан Зайцов, часто называя своих младших офицеров просто по имени, а старших – и подчиненных, и начальствующих – именем-отчеством, этому “юнцу со странностями”, сразу почуяв в нем неладное, вынужден был указать разделяющую их дистанцию. Не мог он и тени формальности неуправляемой допустить, неся на плечах своих ответственность за три сотни людей на голом бездорожном Памире. Облегчить эту ношу неотступно зависело от всех, а разделить – не полагалось никого. Делился он заботами и помыслами своими, врачуя душу, лишь в письмах к жене, отсылаемых, по возможности, дважды в неделю, с каждой почтой, а также при надежных оказиях. И набралось тех писем, в большинстве пространных, по более сотни – бесхитростное свидетельство истории нашей…
“Вчера, 26 июня, выбрали новое место под укрепление при впадении р. Ак-байтал в Мураб или Ак-су, немного западней могилы Карагул. Таким образом, я придвинулся к тебе на 7 верст ближе, и то утешительно. С 1-го июля, по приезде Серебренникова, начнем разбивку форта и постройку землянок. Грунт – камень, и работа солдатикам предстоит тяжелая”… (27.VI.1893 г.).
“22-го я переводу людей на устье Ак-байтала и после парада делаю закладку нового укрепления. 23 и 24 необходимо устроить людей и распределить работу между отрядами… К несчастью, Кузнецов вызван в Маргелан и я остался один начальником двух отрядов”. (VII.1893 г.).
“У нас утром вчера был снег до 3-х вершков1 и целый день крупа или дождичек с перекатами грома. Работа кирпичей встала, а время бежит. Горе будет, если захватим морозов без крыш на зданиях. Завтра предполагаем закладку первого флигеля под кухню и хлебопекарню. Для сношений Ак-байтала с Шаджаном установлю гелиографное сообщение”… (2.VIII.1893 г.).
“Родная моя Олюра! Сажусь писать тебе с растрепанными нервами: работы такая масса, что сплю в день часов по шести, едва удается съездить на Ак-байтал для осмотра строющегося зимнего детища… В 12 часов отправляю 20 казаков под команду Лейб.-гв. Преображенского полка Ванновского (сын В. Министра) для рекогносцировки в Рошан через урочище Кудару. С ним по назначению Ионова едет Бржезицкий и сотник Репин с 20-ю казаками.
10 числа буду встречать нового командующего войсками2 генерал-майора Повало-Швейковского, который обоим отрядам произведет смотр стрельбы с маневрированием. Прекратил работу кирпичей и на 8 и 9 числа назначил стрельбу из новых ружей. Погода стоит скверная: то дождь, то буран, то снег”… (Чт., 5.VIII.1893 г.).
“Родная, милая моя Олюра, нахожусь в трепаном состоянии и, пожалуй, в угнетенном. Причин к этому набралось изрядно:
1) Будущего 26 февраля произведен не буду3, т.к. Окружной штаб опять завернул представление с указанием, что в этом году уже дана мне награда в виде назначения начальником отряда. Мирюсь – поедем с тобой будущим летом и на осень в отпуск и таким образом скоротаем время до февраля 1895 г.
2) Много перевозить тяжестей из Шаджана на Ак-байтал, а лошадей нет. Одного жженого кирпича для печей надо перетащить 20.000.
3) Постройка зимних помещений идет очень вяло и если до октября не кончим, то работа при ледяной воде вызовет массу ревматизмов, что, разумеется, мне поставят в счет. При большем же утомлении людей опасаюсь развития цинги.
4) Коля застудил горло, болезнь неопределенная и я его отправил для консилиума в г. Ош. Буду обратно его ждать месяц и, если его здоровье не поправится, то придется заменить другим офицером…
Повало-Швейковский, кончивши экзамен надо иной, благодарил и, по-видимому, всем остался доволен. Боевая стрельба с маневрированием обоих отрядов прошла с прекрасными результатами и он К.В.О.1 послал телеграмму, что отряд найден в отличном состоянии. При совместной поездке переговорили о многом и он, между прочим, сказал, что свинью мне подпускает не Гл. Штаб, а Ионов, который усиленно ходатайствует о назначении начальником отряда капитана Скерского, а зав. хозяйством шт.-кап. Бржезицкого, который, оказывается, знал все раньше…” (Ср., 18.VIII.1893 г.).
“25 числа, как я писал уже тебе, я провожаю Шаджанцев, от которых в старом укреплении осталось патронов, юрт и разных запасов и хлама до 3.000 пудов. Как и на чем я их перевезу за 8 верст на Ак-байтал, а главное, на какие деньги, одному аллаху известно. Самый факт временного разделения отряда, отсутствие бани для второй роты, таскание муки и печеного хлеба за 8 верст, невозможность заготовки топлива на зиму – лежат тяжелым бременем.
Ну, да даст Господь здоровья и силы, буду жить надеждой, что к 1 ноября устроим зимние помещения и успокоимся в теплых землянках. Ионов с Алая выступает 15 сентября. Посмотрю, что заговорят мои соседи по уходе отрядов”… (23.VIII.1893 г.).

[Николай Памирский]

Эти версты между старым и новым укреплением, походя скраденные Б. Тагеевым (устами А. Серебренникова; а “Русские над Индией” в справочные издания попали), эти версты налегли на Василия Николаевича не самой тяжелою, но добавочной заботой. Да кто же не знает, как заботы, накапливаясь от разных сторон, сплетаются воедино жгутом узловатым и давят, давят, не давая вздохнуть!
Капитан Зайцов упадочным настроениям не отдавался, находил силы этим самым жгутом жестким подхлестывать свои обстоятельства.
“Сегодня с почтой получил сюрприз в виде уменьшения моей сметы еще на 12 с половиной тысяч по телеграмме В. Министра. Подробности обещают почтой. В чем дело – не знаю…”. (23.V.1893 г.).
“Одышка чувствуется только при быстрых движениях пешком и когда разозлишься. Решил не волноваться, чтобы вернуться к тебе толстым… Мою смету вновь урезали на 10.350 руб., но Бог даст, как-нибудь справлюсь твоими молитвами, моя радость, мое счастье”. (28.V.1893 г.).
“С последней почтой получил опять новую смету, в пятый раз измененную. Сам себе удивляюсь, если они меня не запутают. Безголовые головы, к августу объявляют уменьшенные цифры расхода за апрель, май и июнь, то есть за три месяца назад, как будто я в силах вернуться к прошлому и уменьшить то, что выдано, израсходовано и отчетность с войсками закончена. Приходится писать резкие докладные листа по три. Чтобы добиться отпуска уже утвержденного сметой, надо каждый раз исписать десятки листов бумаги.
Ну да будет, а то влиянием дурной погоды и сам себя и тебя вгоню хандру казенщиной, от которой все равно впредь до отставки не избавишься.
Солдатики сегодня, в воскресенье, выпили по полчарки чистого спирта и в своих лилипутских палатках, прикрытых кошмами, тянут родимые песенки, не заботясь о том, что с ними будет через полгода; они знают, что кто-то позаботится о рваных штанах, теплом помещении, мыле, табаке, еде и т.д. О лошадях болит душа; травы здесь не могу запасти; пока выписано 200 матов саману из Оша. Сквозь массу забот ты постоянно сквозишь моим ангелом-хранителем…”. (2.VIII.1893 г.).
“Здравствуй мой голубь, милая родная Оля! Поздравь меня с новосельем. 25 числа я перешел на устье Ак-байтала и теперь ежедневно подгоняю аршином работы. Сегодня клали балки и решетняк на кухню с хлебопекарней, почти окончили кладку стен приемного покоя, а офицерский флигель доведен до 1/3 высоты…
С уходом отряда Кузнецова у меня на душе стало легче, и порядок свой завелся быстро. Буду еще более доволен, когда уйдет вторая опека Ионова с Алая. Интересно, покажет ли он к тебе свои узкие глаза – вероятно, нет, ибо придется мигать ими. Хотя строго его винить я не могу, ибо естественно просить о назначении начальником отряда за своего сотрудника Скерского, бывшего на Памире в течение двух лет. Я претендую только на то, что не надо было делать это закулисно, а при свидании со мной прямо сказать, как подобает доброму знакомому, что он обязан обещанием…
Нурмету кланяйся и скажи, что я возьму по обещанию на зиму его 10 лошадей – более иметь не положено. Спроси, кому за них отдать деньги за сентябрь, можно ли их передать Байназару”… (Сб.; 28.VIII.1893 г.).
“Сегодня перехожу в свою отрядную квартиру – теплая вышла хата, жаль только, что не побелена: усто1 вместо известкового камня навалил в кирпичную печь простой белой гальки, ну, разумеется, ничего и не вышло, хотя жег ее, бедную, шесть суток…
Ванновский все еще в Дарвазе. Я сижу между двух огней вследствие совершенно различных предписаний и мнений о Рошанских делах Ионова и присылаемых мне из Округа. В распоряжениях своих и в переписке вывертываюсь, как змея, чтобы не задавить самолюбий и не создавать натянутых отношений с Ионовым с одной стороны и упреков или замечаний со стороны Округа и Области. За бесполезное мотание людей в Рошане, уже оборвавшихся, сильно болею душой. Всего тебе, голубке, не передать; при свидании, если пожелаешь, прочтешь вороха, мною теперь получаемые, и тогда только сможешь представить ту громадную бесполезную работу мозга, которую я выношу.
В общем, к 1 ноября, даст Бог, все уляжется, и я вздохну, может быть, полной грудью”… (2.X.1893 г.).
“Это письмо с прочими пакетами я прошу передать тебе нашего строителя Андриана Георгиевича Серебренникова, который, окончив работы, едет в Маргелан. Прошу его зайти к тебе запросто, без визита. Если можешь, пригласи закусить: водку он не пьет, но все сладкое любит, особенно шоколад с хорошим печеньем или пряником. К завтраку купи розового муската или ханского и бутылку чарасу. Котлеты из курицы будут после Памира хорошим блюдом, а мороженое или крем придадут приятную роскошь.
28 октября нижних чинов перевел в зимние землянки. Егор Егорович вернется из Кудары к 8 ноября, о чем передай с поклоном Юзефе Александровне. К завтраку пригласи Юз. Алекс., с которой Андриан Георгиевич хорошо знаком.
Теперь о наших делах…”. (Сб., 30.Х.1893 г.).

[Николай Памирский]

За 86 дней личным составом Сменного Памирского отряда выстроены: приемный покой с аптекой, офицерский флигель с канцелярией и столовой, помещения для роты, казаков и караула, кухня с хлебопекарней и цейхгаузом, бани и на 2/3 насыпан бруствер “усиленной полевой профили”. Сделано сырцового и жженого кирпича 230 тысяч, вырыто каменистого грунта 160 кубических сажен (1600 кубометров), перенесено грунта на носилках и в мешках 65 куб. сажен или 78 тысяч пудов (1.300 тонн), облицована дерном площадь в 102 кв. сажени (410 кв. м), устроено крыш 345 кв. сажен (1.400 кв. м), сложено 40 утермарковских печей, три очага, одна хлебопекарная и одна банная печь, сделано 60 оконных переплетов и 29 дверных коробок с полотнищами.
“Все плотничные и слесарные работы, подноска материалов и кладка стен производились нижними чинами бесплатно. Вода для глины поднималась на гору до 400 шагов. Воскресные дни назначались для осмотра оружия, мойки белья и бани. На каждого рядового, включая мастеровых, пало в среднем 347 рабочих часов и, хотя люди обносились, но здоровье их и душевное настроение сохранились прекрасно.
Постройка укрепления обошлась в 9.135 руб., из коих 6 тысяч руб. отпущенных на ремонт юрт, 1.135 руб. оставшихся от предполагаемой командировки на Памир полковника Галкина и 2.000 руб. из отрядного кредита. Весь материал доставлялся из г. Ош и частью с Алая”.
Сверх таких сказочно скромных расходов капитаном Зайцовым, с разрешения Командующего войсками округа, роздано нижним чинам наградой за постройку Поста 556 рублей из сбереженных сумм.
Эти сведения и цитаты почерпнуты из “Отчета о действиях Памирского отряда капитана Зайцова в период с 26.IV. 1893 г. по 18.X.1894 года”.
“Все здания и само укрепление капитально выстроены, как я уже сказал выше, по проекту и под руководством военного инженера Серебренникова, имя которого останется памятным в истории присоединения Памира; он, при невероятно тяжелых условиях, построил первое русское укрепление на “крыше мира”, которое явилось на Памире истинным чудом”, - не унимается в своем сочинении пылкий Б. Тагеев, невольно ставя Серебренникова в неловкое положение перед сослуживцами; впрочем, и всех других тоже, кого живописал. Так что В.Н. Зайцову умолчание о нем Тагеева истинным благом обернулось.
Капитаны Зайцов и Серебренников сотрудничали с подчеркнутым взаимным уважением, вполне искренним. Василий Николаевич безоговорочно ценил инженерные таланты Андриана Георгиевича и его уравновешенный характер, а тот охотно признавал за неуемно находчивым великодушным Василием Николаевичем его служебное старшинство; дружелюбное доверие прочно устоялось между ними.
“Сереберенников представлен к ордену. Написал о нем хорошее, рекомендательное, официальное письмо и хлопочу о выдаче 160 руб. за излишний пробытый им месяц на Памире. Вероятно, будет доволен. О неоконченных работах в донесениях умолчал – окончу сам. Сдала ли ты на почту полученные от него деньги?”… (22.XI.1893 г.).
Два капитана дружно сотрудничали и в 1894 году. Андриан Георгиевич прибыл на Памир к началу лета для ремонта и достройки Поста и для инженерной съемки предполагаемой новой базы Отряда “в селении Чим (Харох)”, то есть в Хороге, нынешней столице Памира.
“Серебренников аккуратно доставил огурцы, которые съедим завтра, 11 числа, в день твоих и Ольги Дмитриевны именин. Хотел устроить именины я, но приходится отложить до другого раза, т.к. всех офицеров пригласил к себе на обед Мих. Ефремович”… (10.VII.1894 г.).
“Завтра выезжаю я в Шугнан на реку Пяндж с кап. Серебренниковым… Здоров и в приятной компании дорога не тяжела. С собой беру офицерскую палатку и постель без кровати. Валенки, калоши и теплую одежду всю полностью. При мне будут джигит и Антонов”… (31.VIII.1894 г.).
“Дорога, по которой я еду, отчаянная: дикие ущелья с мелким кустарником почти без троп; дорога крадется по откосам среди крупной обвалившейся гальки, каждую минуту боюсь, чтобы лошадь не сломала ногу или бы не оборвала подкову… Письмо твое от 27 авг. получил под Кой-тезеком 4 числа. Мой компаньон А.Г. Серебренников просит передать тебе поклон”. (6.IX.1894 г.).

(На снимке - Василий Николаевич Зайцев, 1894 год )

[Николай Памирский]

Летом Памир еще изрядно лихорадило. Вторглись на Гунт и Бартанг отряды афганцев, демонстрировали на границе китайцы, за спинами тех и других сновали английские офицеры. В Памирский отряд наезжали инспектировать и руководить генералы и полковники, да еще экскурсанты, штатские и военные, и всем требовались лошади, припасы, эскорты и средства усиления. Летом 1893 г. страшный переполох вызвал пропавший, было, на Бартанге с небольшим разъездом штабс-капитан Ванновский (сын Военного Министра!); отрезанный афганцами, он ввязался с ними в стрельбу и отбился, по счастью без потерь – 30 августа 1893 года первое боевое применение трехлинейной винтовки.
Василий Николаевич безошибочно угадывал мирное в общем и целом развитие обстановки вокруг Памира – при всей воинственности демонстраций – отсутствие у кого-либо охоты воевать.
“Ничего сурьёзного. Верней, что все кончится мирным разграничением”, – успокаивал он жену всякий раз при всплесках уездных слухов. А свободные силы и внимание отдавал благоустройству местного населения реденького.
“Дела становится мало и, потому, иногда даже посвистываю. Весной хочу устроить Памирскую ярмарку для жителей и постоянный караван-сарай для купцов. Рад, что мое хозяйство исполнено и выслано для продажи туземцам 1.000 пудов провианта1 по 1 руб. 50 коп. за пуд. Убыток приймется за земский счет.
Я, кажется, писал тебе, что китайцы с границы ушли, хотя лазутчиков еще к нам посылают. На днях одного схватили, приказал казакам дать 50 плетей и выпроводить за границу. Вчера получил сведение, что и афганцы из Рошана ушли все до одного в г. Кала-и-бар-Пяндж (ю.з. угол карты). Теперь против Рукина в Кударе врагов нет, и всю зиму можно спокойно есть кашу и спать. Кричать о неприятеле разрешаю только спросонку”... (4-7.XI.1893 г.).
“На днях приступлю к составлению большого доклада об устройстве Памирского населения: базар, обеспечение продовольствием, пути сообщения, перенесение таможенной линии с Бор-добы на Мургаб, работы на пути, мельница, мечеть, отдача первых учеников в ошскую туземную школу и т.д… Русское знамя надо водворить на Памире основательно и в этом будет наша гордость”. (17.I.1894 г.).
Весною 1894 года в сорока верстах от Поста вниз по Мургабу, на урочище Агалхар, силами и умением тех же нижних чинов, которые построили Пост, была распахана горная целина и сделаны опытные посевы: пшеницы, ячмени, ржи, кукурузы, репы и бобов на двух поливных участках общей площадью 1.500 кв. саженей (70 соток), а вблизи Поста разведен огород.
За зиму и весну Василий Николаевич дружественными увещательными письмами сумел найти верный тон общения с обоими соседями: афганским пограничным кумайданом (комендантом) и китайским джандарином, изрядно ошарашенными приходом-уходом грозных отрядов Ионова. В капитане Зайцове признали неизбежного соседа надолго. Отношения насмешливого обоюдного дружелюбия, не чуждые подозрительности, однако же, и не пахнущие порохом, в дальнейшем удерживались на Памире и при самых нервозных пограничных обстановках.
“Воинственные наклонности китайцев улеглись с приездом из Кашгара на оз. Булун-куль моего соседа, н-ка киргизской лянзы почтенного Джан-дарина, которому я пошлю 15 марта поздравительное письмо с новым Китайским годом по счету 20-м благополучного правления Государя Гуань-шуя Великим Дайцинским (или Китайским) царством”… (11.III.1894 г.).
Летом частям Памирского отряда по приказам генерала Ионова пришлось выдвигаться за три сотни верст от Поста к пограничному Пянджу и обошлось – слава Богу – без стрельбы. В конце августа капитан Зайцов убирал первые на Восточном Памире поля.
“Пробные посадки на огороде показали, что на высоте Поста возможно разводить: капусту, картофель, лук, редьку. Клевер поднялся на шесть вершков и может дать не более одного сбора. Редис и репа успели отцвести и дать семена”. На урочище Агалхар “весь ячмень созрел и дал урожай при пробном обмолоте семь-десять; репа, которую туземцы особенно любят, дала плоды средней величины; пшеница, рожь, кукуруза и бобы захвачены ранними заморозками и сжаты без зрелого колоса на солому. Ячмень оставлен у волостного Тукура на семена для посева на будущий год”.
В “Отчете” В.Н. Зайцова видится рука судьбы, подвигнувшая именно его обживать Памир по настоящему. Разумеется, строили и сеяли на Памире и после него, но уж никто – на голом месте и с такой молодецкою спорой хваткою. А Василий Николаевич умудрился еще, сверх своих бесчисленных памирских работ, поучаствовать в меру тесных памирских возможностей, в VI-м переиздании своего “Руководства для адъютантов”! Затерялось где-то его Предисловие к этому изданию, а его переписка с издателем и редактором по расчетам за печатание на удивление повторяет зеркально историю с его отрядной сметой: там его расходы, раз от разу урезались – здесь также неумолимо росли. И все-таки книга порадовала его очень, придя к нему на Памир зимою. Он одарил ею множество людей, просто дружественных ему, зависимых от него и настоящих – до почтовых чиновников “за труды по переписке”; и удостоился “очень любезных писем” с благодарностью, искренним уважением и преданностью, в том числе и от генералов.
“Таким языком мне не писал еще ни один генерал. Порадуйся со мной, если не за меня, то за чинов отряда. При таких отношениях мне легче сделать более добра. Туземцев представлю к наградам человек восемь, а потом буду хлопотать за офицеров”. (17.I.1894 г.).

(На снимке - супруги Зайцевы с дочкой Женечкой. 1890 год)

[Николай Памирский]

Полуторагодовая вахта Памирского отряда капитана Зайцова была увенчана необычным благодарственным приказом по войскам Округа (№ 357 от 29.XII.1894 г.).
Командующий войсками напомнив обо всех славных делах Отряда, благодаря за скорую постройку Памирского Поста и за долгие дальние командировки-разъезды “для туркестанского солдата нет преград и остановок”! Особой благодарности удостоились “опыты разведения на Памирах разных хлебных растений и овощей, что дало в первый год удовлетворительные результаты и в будущем обещает принести еще большие плоды, если к этому делу будут приложены знание, старание и любовь”.
Сердечную признательность выразил Командующий капитану Зайцову.
Глубокую благодарность – господам офицерам поименно.
“Молодцам нижним чинам этого отряда за их доблестную Царскую службу объявляю мое душевное спасибо”.
Приказ был обнародован в новогоднем номере “Туркестанских ведомостей”.
Вон сколько немаловажных для Памира событий и обстоятельств принес в жертву своему больному самолюбию упорно мостившийся в памирские летописцы Б. Тагеев. А “желая придать описанию походов на Памиры более живой и интересный характер”, сочинил обильную крутую беллетристику, губя свой дар. Придумал “юного казака” хорунжего Лосева, его возлюбленную Леночку, отправил Лосева зимовать на Памир…
“Когда человек любит женщину первою истинною любовью, когда в ней сосредотачивается для него один интерес жизни, когда кроме нее ничего кругом не интересует его, тогда самая короткая разлука с любимым существом представляется чем-то ужасным, чем-то чудовищным и невероятным (и т.д. еще полстраницы)… Ужасная драма разыгрывается тогда и в душе человека, он весь сосредоточен на одном существе, все мысли его там, далеко, далеко, около его дорогого кумира, он не может, не в состоянии ни работать, ни мыслить ни о чем другом, кроме как о ней, которую он одну любит больше всего на свете. И вот он, как Прометей, прикованный железными цепями, рвется и не может вырваться туда, куда зовет его этот дорогой ему образ. Сердце его обливается кровью и злая разлука, как древний ворон, клюет и терзает его на части.
Вот такая буря клокотала в душе Лосева с самого дня выступления его из Маргелана”. (Стр. 165-166).
Не стоило бы тормошить прочно забытого автора, человека, безусловно, несчастного, да уж больно нагляден пример, как настырная подмена жизни произвольной книжностью, поначалу вроде бы невинная – не любо, не слушай! – со временем неотвратимо приносит зловещие плоды.
По иронии судьбы, единственный человек в ту пору на Памире, чем-то подобный прикованному Прометею, был опять-таки капитан Зайцов.

(На снимке - Женечка Зайцева у крыльца дома . 1895 (?) год)

[Николай Памирский]

Служба-разлучница.

Да, единственный человек на грозящем войною Памире 1893-94 годов, как бы прикованный неотлучно к этой горной азиатской полупустыне, был русский капитан Василий Зайцов, он же Зайцев по всеобщей привычке.
На десятом году супружества, счастливого, хотя не безоблачного (жена болезненна – нервы), растя восьмилетнюю дочь и мечтая о сыне, уже тяготясь службою, которую высоко ставил и нес истово, Василий Николаевич с немалым усилием над собою отправился на Памир, дабы достойно завершить свой послужной список, заодно поправив и денежные дела (ведь хворь достатку не способствует).
И одною из первых сверх служебных забот на Памире стало для него стремление семейных офицеров на побывку домой, благо поводы для этого просматривались. Ему ли было их не понять!
“Б.А. Рукин дошел до меня благополучно и привез твой ящик с печеньем так, как сделана надпись: “хрупкое” - осторожно. Спасибо родная моя. Теперь на каждую вещь, сделанную твоими руками, смотрю, как будто ты сама предо мной с твоими вечными хлопотами и заботами обо мне”… (3.V.1893 г. Урочище Сары-таш на Алайск. долине).
“Поцелуй наших степенных и малых и кланяйся товарищам, а со мной делай что хочешь, чувствую, что без тебя мне жизнь тяжела, мое золотое сердце. Женю благословляю”. (23.VI.1893 г.).
Уже через три дня по прибытии в Шаджан, отправился по каким-то своим безотлагательным делам поручик Рейфельд “за покупками для Шаджанского отряда” (то-то у Кузнецова не было своих офицеров!). Разного рода неудобства и неприятностей перепало Василию Николаевичу предостаточно от этих командировок; кто-то путал и забывал порученное, обратно опаздывали почти все, а один из командированных даже попал под арест в Маргелане за пьяный дебош, и был отчислен из Отряда. Однако дома побывали все нуждающиеся, иные дважды. К тому же за полтора года до половины его офицеров сменилось.
“Милая, родная Олюра! Сегодня командирую на свидание с женами двух своих юнцов: Вас. Ив. Медведева для сдачи ружей 2 роты в 4 батальон и Кивекос за мелочами в Маргелан… К осени хочу командировать Вахнина и, таким образом, дать вздохнуть всем семейным, благо это зависит от меня. Подумает ли также кто-нибудь обо мне, не знаю”… (27.VI.1893 г.).
Знал, знал Капитан, ему ли не знать, сколь сурово подумано о нем и в Инструкцию записано: единого шагу с Памира не смел ступить он без разрешения на то Командующего войсками округа! Каковое разрешение испрашивать – кому же в голову взбредет?! И самоволить немыслимо, любое происшествие пустяковое в твое отсутствие – тяжкой виною будет тебе поставлено и оправданий не примет никто!
И соблазнила Василия Николаевича простая такая мысль: зазвать жену к самой границе своих владений в урочище Бор-доба, равно половина пути от города Оша и дорога там, через Гульчу колесная, разработана сносно!
“… и таким образом состоится свидание без отпусков, на которые лично я рассчитывать не имею права. Пишу об этом, как о мечте при бессоннице”… (Сб., 3.VII.1893 г.).
Мысль эта, как бы в шутку оброненная, разволновала его настолько, что в следующих письмах он путает даты и даже совсем забывает число поставить. Вообще письма его к жене, дневник ему заменяющие, в эти первые недели разлуки с нею полны местами откровений сбивчивых, какие подстать разве новобрачным разлученным. Жажда свидания овладевает ими обоими. И Василий Николаевич спохватывается, отдаляя неразумную затею на осенние дни, спокойные от работ, военного многолюдства и всяческих происшествий.
“Самое приятное время для свиданий будет, когда я провожу Алайский отряд Ионова, Шаджанский Кузнецова и всех начальствующих лиц и таким образом останусь один княжить и владеть Памирами”… (Пн., 19.VII.1893 г.).
Увы! Письмо это Ольга Александровна получит с некоторым запозданием.
Необычайно дорожа одобрением своего супруга, она немало верных житейских правил усвоила, дотоле ей непривычных, и незаметно как-то отучилась робеть на каждом шагу, когда робеть и нельзя, и вредно, и даже грешно, и оттого может портиться свой характер.
Эта привычка робеть и оглядка на деспотизм чуждых мнений въелась ей в плоть с полусиротского девичества и детства. Но ведь и Вася – капитан Зайцов – тоже в сиротстве рос, а решимости у него на дюжину удальцов достанет! И, махнув рукою на разные там опасенья-оглядки, Ольга Александровна в 20-х числах сюрпризом собралась к мужу в Бор-добу.

[Николай Памирский]

А у капитана Зайцова на “крыше мира” как раз самое начало стройки, когда каждая ерундовина еще норовит наперекосяк пойти и поперек застрять, и самый разгар толчеи людской: оба Памирские отряды у него в подчинении и приходят на Памир люди Ионова, старожилами здешними себя понимающие, и новый Командующий из Ферганы приезжает смотры-маневры проводить, и тонкая дипломатия войсковая благоухает густо. Чудом узнав о сборе жены, с ужасом уразумел капитан, до чего гадко уловлен лукавым! И полетели на Ош гонцы с записками увещательными – остановись! отговорить!..
“Дорогая моя Оля, ты воистину поступаешь, как перелетная птичка, если выедешь из г. Ош в число и день, назначенный самой себе…”.
Слава Богу, обошлось, на сей раз! Обошлось пристойно, будто и не бывало ничего. Все же ближайшим письмом Василий Николаевич как бы оправдывается перед женою, расписывая занятость свою и дурную погоду. Письма эти деловиты и кратки сравнительно; так до конца сентября.
“Каждый день убеждаюсь, что выехать мне из отряда нельзя даже на два дня. К сегодняшнему дню на обед сходятся я, Медведев и Тапильский, остальные все в командировках. Рота без офицера. Что же будет, если я уеду?”… (7.IX.1893 г.).
Но схлынула летняя страда, и послания в Ош, как прежде, наполняются семейными и родственными житейскими наставлениями, всегда дельными и доброжелательными, поклонами-приветами соседям и сослуживцам и сердечным участием ко всем; денежные расчеты, иной раз копеечные, пестрят в его письмах, нередки и широкие жесты одариваний и материальной поддержки, порою вовсе посторонним лицам и неблагодарным заведомо.
И Женя-дочурка, не забытая папой ни в одном письме, опять занимает свое главное место возле мамы. Василий Николаевич не надышится своей дочкой, однако требователен и даже суров; строчки, лично к ней обращенные, и целые письма, адресованные ей, выводит очень старательно.
“30 мая 1893 г.
Милая родная моя Женюра!
Твое письмо написано красиво, но меня не порадовало. Если будешь лениться и не слушаться мамы, я тебя не буду любить и перестану писать письма.
Все мы живем в юртах, мам и детей не будем видеть больше года. Скучно Женечка без деток… Развлечением, весельем и отдыхом нам служат:
1) Петух с курицей, которых я купил в Гюльче. Ночью петух весело кричит “Ку-ка-ре-ку”, а курочка иногда дарит яичко для теста на пирог из рыбы. Стряпает Антонов. Он позабыл, как заводить хворост. Напиши, если знаешь, или попроси указать нам нашу дорогую мамочку.
2) Кот; он один, без кошки, и потому скучает. Постоянным мяуканьем надоедает до того, что мы гоним его из юрт.
3) Большой рогатый козел. На него солдатики навесили красных лоскуточков и он важно, потряхивая бородой, ходит по крепостному валу.
4) Маленький серый медвежонок, блудливый. На днях пришел в юрту Эттингена, лапой с большими когтями открыл ящик с сухарями и половину съел. Были у нас четыре утенка – он и до них добрался. Ко мне принесли маленького серенького зайку; два дня его кормил, а теперь он куда-то без спросу убежал и я боюсь, что он, бедный, тоже попал в лапы медвежонка. Придется посадить его на цепь.
Наша лошадка-казак оказалась лучше купленной белянки. Все высокие перевалы я ехал не нем; он вынес тяжелый путь хорошо и ногами не болел. Хотел к вам вернуть казака, а теперь жаль расставаться. Вероятно, будете с Риточкой, Женей и Борей кататься на той лошадке, которую должны привезти из г. Пржевальского для меня”…
“Антонов о цыплятах заботится, и приучил их спать в корзине из-под яиц. Курица с петухом изволят проводить ночь на юрте. Зимой устрою приличное помещение. Скажи Женюре, что медвежонок косолапый Мишка без спросу пошел в конюшню, лошадь ударила его копытом (лягнула два раза) и он издох”… (31.VIII. 1893 г.).
“Женюру поцелуй за письмо – верно, что казак приносит ей много удовольствия, о чем я и заботился”… (1.XI. 1893 г.).
Правда, удовольствия Жени – папина забота далеко не первая; гораздо насущнее для него дочкино здоровье: гланды капризные и “жизненные зубы”, трудно режущиеся на смену молочным, ее безоглядные дружбы со сверстниками, взаимное доверие к родителям, внимание к другим старшим. За каждою подробностью дочкиного роста-развития Василий Николаевич различает картину взрослого будущего Жени и терпеливо, последовательно старается пестовать у нее ясный взгляд на мир Божий.
“От игры с Аркадием запретом Женю не остановить – будет хуже, начнут играть в прятки. Давай свободу игры, но непременно под постоянным присмотром своим, или Авдотьи. Из двух зол надо выбирать меньшее”… (8.VI.1893 г.).
“Порадовала ты меня ее здоровьем. Глаза у нее теперь открылись разумом на окружающее и поэтому особенный блеск. Является первая глубокая мысль и с этого периода запоминание событий на всю жизнь. Что было в прошлом году, позабудется, а что получит теперь, с кем подружится, то в головке останется в виде милых или жгучих воспоминаний”… (16.X.1893 г.).
“Рука у Женюры, наверно, болит от напряжения мускулов, как это бывает с каждым при непривычных работах. Это дело пустое и, пожалуй, полезное”… (7.XI.1893 г.).
“Поцелуй Ритуню и Борю за хлопоты по стряпне. Печенье не изящное, но сладко-вкусное и с кофеем съедим с удовольствием. За их стряпню и Жене в жалованье за июль посылаю серебряных пяточков на 2 руб. 50 коп.
Это письмо передаст тебе любимый мною джигит Ислам-бай, которого прикажи угостить”… (10.VII.1894 г.).

[Николай Памирский]

Ежемесячное жалованье в 50 копеек было определено Жене в марте ко дню ее рождения и на условии – отдания ею не менее десятины в церковь на украшение храма и десятины нищим, а при желании потратить разом копеек 80 или рубль, чтобы старалась сберечь от одного месяца на другой.
Если бы свести воедино личный пример Василия Николаевича и его руководящие суждения о занятиях и воспитании Жени, сложилась бы исчерпывающая воспитательная программа, правильность которой подтверждена будет всею взрослою жизнью Евгении Васильевны.
“Больно не то, что Женя не слушается, а то, что ты падаешь духом и доходишь до сознания бессилия, вызывающего нервные слезы… Лично я еще прорываюсь, имея дело с сотнями воинских чинов, туземцев и расстраиваюсь делами, но надеюсь к возвращению в г. Ош выработать такт и ровность; выдержку без повышения голоса. Тебе, Олюра, в обращении с одной дочуркой выработать себя много легче и для этого мой совет: … 4) Итак, бросив мысль делать дочь энциклопедисткой, старайся подметить в ней особенные наклонности к чему-либо ей нравящемуся и пока развивай их, разумеется, если они хороши в нравственном смысле. К чистоплотности можно приучить, не прибегая к наказаниям, а обыкновенной настойчивостью. Случаи лживости и вывертывания пусть Женя сама пишет мне под твою диктовку – скажи, что так папа приказал, а если не захочет, то напиши мне сама и ей прочитай. Фальшивой хитрости и ложной находчивости прощать нельзя, ибо это касается уже нравственности будущей женщины… Нравственность ставь на первый план, а ученость - на последний.
По строкам твоим я всегда сужу твое расположение и когда ты в духе, и мне весело, целый день красится твоим здоровьем и улыбкой”. (Сб., 23.X.1893 г.).
“Радость Жени, любовь ее к тебе веселят меня сильно. Дай Господи, поднять ее на ноги здоровой душой и телом. В воспитании ты поставь себе целью убедить Женю в том, что она способна к добру и не способна ко злу… Для развития воли надо всеми мерами стараться развить в ребенке доверие к самому себе, веру в свои силы, должно убедить его в том, что он может сделать то или другое и этим ты пробудишь желание и силы преодолевать препятствия, то есть разовьешь в Жене волю. Для любви к общественности надо не допускать ребенка к замкнутости в самом себе. Если Женя вырастет в атмосфере любви и веселья, то образуется такой запас его, что ей хватит на всю жизнь. Напротив, ребенок, неумело задерживаемый на всяком шагу и по всякому поводу, съеживается, уходит в себя, в свою неопределенную грусть и в результате из него образуется несчастный, слабый, легко обескураживаемый человек. Дурное настроение содержит в себе, в зародыше, все бедствия неуравновешенных натур”... (Вт., 25.I.1894 г.).
И все же сквозь эту праведную озабоченность отца семейства, покинутого где-то за тремя далекими перевалами, сквозь неотвязные заботы начальника отряда, оставленного зимовать за облаками, все же томят его, прорываются бурные летние настроения.
“Уж грешным делом сознаюсь, хотел к тебе нагрянуть сюрпризом дня на три в ноябре, да должно быть пакеты с перьями на печатях1 не дадут мне возможность удрать… Теперь свой отъезд откладываю на декабрь – авось, когда все заледенеет, не будут высшие власти пороть горячку”… (19.X.1893), – рука его будто бы сама собою водит пером, будто позабыл капитан, что кроме трех дней в Оше, требуется еще не менее недели доехать туда и столько же обратно, а перевалы на Ош к декабрю заносятся снегом непролазно, Талдык в особенности!..
Но встала зима и не слабеющее влечение супругов, высветляясь, возвышается, и Василию Николаевичу временами открывается нечто, ясновидению сродни.
“Вчера, 29 октября исполнилось ровно полгода нашей разлуки. До сих пор я поднимался от тебя как будто в гору, все далее и далее, а теперь считаю, что начинаю спускаться к тебе, моя роднуха. Когда наступит январь, буду уже совсем близко… Посылаю вырезку из “Нов. времени” о предполагаемых изменениях в программах женских гимназий. При случае дай прочесть для сведения Эм. Эрн.2
Господь да благословит вас – сердцем чувствую, что испытания наши кончатся благополучно для радостных дней. Ваш, всеми помыслами”. (Сб.. 30.X.1893 г.).
“С 10 числа вожусь с опытами над солдатскими консервами (щи из говяд., рагу, гороховая похлебка, жаркое), которых прислали мне 15.000 порций, каждая в особой жестянке.
Вечером 11 числа (четв.) я почему-то был в особенно приятном настроении и, главное, в непосредственном соседстве с тобой. Самовар шумит, в гостиной матовая лампа приятно ласкает глаз, в спальне лампа с зеркальным отражателем, я два часа хожу из комнаты в комнату при полнейшей тишине, и твой образ меня не покидает; так и кажется, что ты в соседней комнате, зовешь меня… Прекрасному настроению духа способствовал и Ал. Ник. своей игрой на цитре; он в короткое время освоил ее и играет свободно на слух и по нотам. С ним, кроме цитры, есть окарина и скрипка. Чему я очень рад. Как подвигается твоя музыка?..”. (10-13.XI.1893 г.).
Через полтора месяца, в Рождественский сочельник, посещение Василия Николаевича семьей в его памирской квартире повторилось в точности: послеобеденный самовар, думы о своих, по-домашнему пребывающих совсем рядом, в соседней комнате… “Приятно пить чай в таком соседстве”… только цитра поручика Уфимцева Алексея Николаевича молчала на этот раз.
А незадолго перед тем очередное письмо с Памира принесло Ольге Александровне внятный пересказ недавнего сновидения ее супруга, военного сновидения, служебного, да, слава Богу, с благоприятною развязкой.
“В ночь на 3 дек. видел такой сон: завтракаю с Корольковым. Получил от тебя письмо, что явилась шайка, волнующая народ, а в другом месте какой-то проповедник. Я горячо стал доказывать необходимость немедленно их уничтожить, т.к. соединясь два врага могут принести много зла. Через час после завтрака приходит ко мне в каком-то саду Корольков и говорит, что решился немедленно послать из моего отряда 7 казаков поймать и повесить предводителя шайки, а против проповедника – 20 чел. под командой сотника Шнырова. Думаю себе, молодец, расшевелился и иду лично известить тебя о таких решительных мерах. Кричу, чтобы выходила ко мне, но было так высоко, что по берегу подняться нельзя. Оказался какой-то темный узкий коридор под мостом; я спустился в него и, встретив тебя, вывел (неразборчиво) из темноты на свет. Более ничего не помню”… (4-7.XII.1893 г.).
Этот сон вклинился мимоходом посреди многих разных поручений в Ош, казенных и семейных, посреди раздумий капитана о службе и семье, и потому позабылся вскоре и навсегда. Более снов памирские письма Василия Николаевича, пожалуй, не содержат. Между тем, в пересказе того декабрьского сна явно прочитываются Андижанские события мая 1898 года и участие в них подполковника Зайцова и генерал-лейтенанта Королькова, внезапное для всех, а для Н.И. Королькова еще и случайное.
Забылась в связке писем и другая запись, краткой тенью провеявшая за восемь месяцев до рокового исхода, в ней названного.
“О болезни Государя ты сообщила мне большую новость. Как будто кольнуло что-то в сердце, но потом я успокоил себя почему-то легкой простудой. Дай Бог, чтобы моя мысль оправдалась. Да продлит Ему Господь здоровья до полного совершеннолетия Наследника Престола. Вообрази страх и горе любящей жены государыни, теряющей со смертью друга весь смысл Ее жизни”… (5.II.1894 г.).

[Николай Памирский]

Тревожные прозрения Василия Николаевича его духовному восхождению не препятствовали, скорее, были обусловлены им. Здоровье его всю осень и зиму тоже на подъеме, забылись все болячки неудобные, “даже ревматизм в руке прошел, чего на Памире никак не мог ожидать”. Здоров и весь Отряд в целом; ни зубных болей нервных, как у Ионова, ни “Кузнецовских кровохарканий” и ревматизмов ни у кого нету, и нет цинги, наибольшие опасения внушающей.
“Укрепление Памирское.
24 декабря. Сочельник. Уборка утром выгнала меня из комнаты; пол (нрзб) дает много пыли. Люди отряда со смехом, весело кончают на Мургабе каток из снегу, поливая гору водой. В три часа квартира выглядит чистенько, но под балками виден снежный налет от промерзания крыши; ночью был мороз в 38° Р(45° Ц). В четыре часа сходил в баню, а в пять явился ко мне вызванный для встречи нового года Б.А. Рукин, сделавший из Кудары 220 верст в пять переходов; причем, при настоящих морозах, две ночи спал под камнями и раз на р. Кокуйбель-су провалился с лошадью в воду…
В роте, в свободном помещении 3-го взвода на среднем столбе повешены образа с прибитой под ними планкой для восковых свеч; перед вечерней зарей будет всенощное бдение с молитвочтением и пением; завтра в день рождения Спасителя – часы, после чего поздравлю отряд с праздником…
25 декабря. Молитвопение окончено, дал людям отдых до Крещения. Все бодры, цинги пока, благодарение Господу, нет…
Будь у нас священник и настоящая праздничная служба, много бы скрасилось Рождество Христово. В 10 часов утра приходили ко мне три славельщика, с ними я помолился перед освещением восковою свечей образом св. Симеона Верхотуринского и на душе стало легко.
26 декабря катался на коньках. Нижние чины разучивают Максимилиана и новый хоровод, а после обеда все на снежной горке катаются – кто на доске, кто на обледенелой коже, а кто и на собственных салазках. Всему отряду сшил теплые штаны, простеганные на шерсти.
27 декабря. Долго ходил по крыше офицерского флигеля, высматривая за 5 верст постового джигита, но напрасны были ожидания – он не явился… Ночью мороз был в 40° Ц. Ветру нет, снег в долинах на вершок…
29-го Эттинген доложил мне решение и просьбу нижних чинов роты выписать мне на память за заботы о них боевую шашку. Ввиду Высочайшего повеления о неприятии никаких подарков начальствующим лицам, я вежливо решение нижних чинов отклонил.…
31 – решил на станции Каракуль и Музкол послать по третьему почтовому джигиту. За неполучением шампанского праздновать новый год буду завтра в 12 час. дня, а не ночью. Вечером посидим у Рукина по случаю дня его рождения.
1 января. Поздравил роту и произвел одного – в старшие унтер-офицеры, двух – в ефрейтора и двух казаков в приказные. К удивлению моему фельдфебель, произнося тост за мое здоровье, стал благодарить роту за единогласное решение о выписке мне шашки. Делать нечего, кажется, придется согласиться…
2 января я получил три твоих письма от 10, 15 и 18 декабря. Почта из Маргелана шла 14 суток. По долине Алая и через перевалы почтари несут сумки пешком”… (2.1.1894).
Дальнейшая история Памирского отряда покажет, сколь велико здесь значение личности Начальника. Лукавый, разумеется, никогда не дремал, однако успеха далеко не всегда добивался. Ни в едином письме капитана Зайцова не выплеснулось отчаяния или раздражения, но и самые невеселые по содержанию тоном своим бережны и задушевны неизменно.
“Дорогая моя Оля! Письмо от 8 янв. получил вчера 23 числа и нахожу в нем целый лист лишнего труда о кумушкиных толках с базарного переулка… Сказать что-либо +++ у меня не повернется язык; мне будет стыдно за одну мысль его, что сообщила это ты, без фактов, со слов других… Я могу и с готовностью отпустить мужа из отряда для свидания со скучающим больным другом или ребенком, но командировать офицера для окарауливания жены считаю позором и никогда этого не сделаю. Такими свиданиями жену не убережешь, да и беречь не стоит.
Ради меня, не допускай у себя в доме униженья чьего бы то ни было имени и тем заслужишь только большее уважение. Ответ на бабьи излияния простой: в делах интимных я не могу ничем пособить, а потому прошу Вас мне об них не говорить… Дай Бог тебе выровнять свой характер и выгнать вспыльчивость, которую я в себе преследую и вот уже три месяца, как ни разу не горячился. Будем останавливать друг друга и авось исправимся”… (Вт., 25.1.1894).

[Николай Памирский]

Искушение.

Весна 1894 года была ранняя. Первое дыхание ее на Памирском Посту услыхали еще на Сретение Господне, а к Маслянице она уже веяла вовсю.
“20 февраля. Тепло +2° Р, облачно, солнца нет, в 3 часа снег при температуре 0° . Нижние чины ловили рыбу двумя новыми бреднями; тяга лошадьми. Прогулка за 10 верст; вечером болят ноги. Начинается перелет птиц; первыми показались атайки, чибисы (луговки) и гималайские бекасики. Весенний ветер третий день ЮЮЗ”.
6 марта на Пост пожаловал ранний гость – путешествующий молодой швед Свен Хедин, счастливый, что забрался в этакую даль да в такую лютую пору и нашел тут очаг привычного европейского быта! Из Маргелана он рекомендовался двумя записками на французском; с лексиконом записки перевели и ответ пригласительный отписали, но вести разговоры по-французски никто на Посту не умел, а Кивекэс, по-шведски разумеющий, как на грех – в Ташкенте… Капитан Зайцев хмурил брови в предчувствии неприятного положения – слава Богу! – обаятельнейший швед говорил по-русски!
Этому чудесному языку он обучился еще десять лет назад, служа домашним учителем в семействе Бобеля в Баку! Он в полном восторге от Поста, от русских в Туркестане! От русского радушия повсюду – от Петербурга до последней сибирской постовой станции!..
Он поражен дружелюбием и бескорыстием, с каким генерал Певцов Михаил Васильевич предоставил в его распоряжение результаты своих многолетних наблюдений в Азии! Здесь умеют ценить серьезные намерения!..
В Ташкенте у губернатора барона Вревского он прогостил целых семь недель, барон отнесся к нему, как отец родной! Для точных астрономических наблюдений у него с собою два хронометра: один выдан ему Шведской академией наук под солидный залог в шестьсот крон, а другой хронометр дали ему из Ташкентсткой обсерватории безо всякого залога!..
В Маргелане у губернатора Повало-Швейковского он гостил три недели и подружился со всеми маргеланскими офицерами! Между прочим, один из маргеланских друзей сказал ему, что Памирский Пост чисто рай земной, потому как там нет женщин! О, вряд ли следует соглашаться с таким взглядом на женщин, однако же, столь мирных, веселых и товарищеских отношений, какие господствуют в гарнизоне укрепления, поискать да поискать!..
Восторженного гостя памирцы готовы были на руках носить, нянчили наперебой, как умели; в это первое из своих посещений Памирского Поста Хедин прогостил три недели.
И началось некоторое приземление Василия Николаевича, невольное и незаметное, с приятностью даже, а, пожалуй, что и с пользою. Свен Людвигович хороший фотограф и охотно снимал офицеров и все подряд, написал восторженную статью про отрядное памирское житье и про начальника отряда, отослал в “Туркестанские ведомости” и в шведский журнал. Василий Николаевич в долгу не остался, рассказал о своем госте и его научных планах тем же “Туркестанским ведомостям” и “Ниве”. Правда, некоторые снимки Свена все же отправил в Ташкент, на цензуру Командующего. И свеновы пылкие рассуждения о занятии Сарыкола – для пользы России и славы памирских войск! – он как-то между ушей пропускал, также и разговоры про поход в Индию. Ему Хивинского похода на полжизни хватило. Ясное дело, будет отдан приказ, пойдет капитан Зайцов и в Сарыкол, и далее, куда прикажут!..
“Выступление мое обратно предполагается 1 июня, а при усложнениях на границе 1 августа. Полагай, что я со своей стороны усложнений не сделаю и как теперь, так и весной буду проповедовать полный покой на Памире”… (6.I.1894 г.).
“У меня жажда к уничтожению времени. Ты не можешь себе представить, с каким удовольствием я по утрам срываю листок календаря с прошедшим числом”… (16.III.1894 г.).
“Приветствую тебя, мой дорогой друг, со светлым праздником Воскресения Господня… Во второй раз в жизни своей я встречаю этот великий исторический незабвенный для христиан праздник в пустыне при походной обстановке. В первый раз в 1873 году при движении в Хиву темная пасхальная ночь проведена в палатке среди песков остановки Аяк. Вой страшной бури заглушал наше пение. Ветер сбивал с ног денщиков, греющих чайники. Но тогда я был одинок, далеко от родных, жаждал отличий и мне не тяжело было разговляться из солдатского котла… Вторая Пасха на Памире тяжела отсутствием вашим; горечь этой таинственной ночи надолго останется в памяти...
Под впечатлением дум об учении Спасителя, я анализирую теперь свою душу, и во мне прочно укореняется всепрощающее начало. Мстить, кому бы то ни было, я никогда не был способен, но некоторой черствостью, суровостью охвачен был в достаточной степени и, кажется, искусственно, вопреки своей природе. Отбросить этот недостаток надо и, кажется, нетрудно для сердца, но умягчится ли соответственно этому язык, выражение лица - не знаю”… (1.IV.1894 г.).
После Пасхи Василий Николаевич, с осени настроенный на скорое возвращение домой, начал обдумывать свой памирский огород, отнюдь не намереваясь дождаться с него урожая. “Помирать собрался, а хлеб сей”, - было из первых заповедей России. А сроки замены Отряда раз от разу переносились на поздние-ранние, больше-то все на поздние, и обсуждениями этих частых перемен-отсрочек полны капитанские письма; хотя и должен бы заметить он, что ранее сентября войска с Памира пока еще не уходили…
Сменный отряд капитана Скерского Александра Генриховича пришел на Мургаб только 29 июня; торжественная встреча от рядов повторила в точности прошлогоднюю, только теперь встречающим был Зайцов, а Скерского сопровождала на Памир жена Софья Георгиевна.
“… которая ехала в сторонке верхом в мужском костюме, загорелая и усталая от длинного перехода. Начавшуюся байгу я прекратил ради прекращения пыли. На посту нижним чинам был приготовлен обед, полчарки спирта и лакомство – хлеба на два дня, особенно приятное после долгой еды сухарей”… (9.VII.1894 г.).
Вслед за отрядом Скерского тянулись на Памир части генерала Ионова, и был образован Объединенный памирский отряд под его командою, при начальнике штаба подполковнике Юдениче Николае Николаевиче.
Юденич и Скерский были генштабисты, как и Поликарп Кузнецов. Василий Николаевич, тонкостям штабного планирования не обученный, схватил-таки памирскую обстановку не хуже посвященных. Британия, привычно возбуждая против России ее соседей, воевать всерьез не способных, вдруг схлопотала стремительное военное освоение Россией Памира, освоение прочное совершаемое без видимых усилий и открывающее возможности в любой момент действовать отсюда достаточными силами, как в направлении Кашгарии и Бадахшана, захваченных нынешними хозяевами совсем недавно, так и за Гиндукуш, где Британия только еще осваивалась на своих новых неспокойных окраинах. Решительно помешать России при таком положении могла бы только угроза европейской войны, при которой сама Британия оказалась бы в Азии, как на пороховом погребе. А потому ей оставался не раз ею испытанный прием: приняв позу миротворца в чужих спорах, стабилизировать памирскую обстановку при наименьших для себя потерях. В письмах капитан Зайцов видел себя участником памирского разграничения в лето 1894-е; ошибся он не намного – слишком громоздкая махина расшевелилась – решения были согласованы к осени, но церемония разграничения состоялась уже на следующий год. А пока соседи напоследок усиленно демонстрировали вдоль желательных для себя будущих границ, испытывая решимость обычно медлительной и благодушной России.
Однако на сей раз памирские войска были решительно выдвинуты в Шугнан и на Пяндж – к границам Бадахшана и Сарыкола. Ко времени, когда Василий Николаевич рассчитывал, сдав памирские дела, отбыть в отпуск, почти весь отряд оказался разбросанным на Пяндже, сотнею верст подалее от Памирского Поста, чем в прошлое лето.
Хлопот капитану Зайцову резко прибавилось и это еще полбеды, если бы не мучило его раздвоенностью преждевременное чемоданное настроение, когда все помыслы устремлены к дому, а тело, пребывая в службе, повязанное привычною дисциплиной и ответственностью, прилежно исполняет бесчисленные опостылевшие действия. И здоровье стало сдавать.
“Ты не можешь представить, Олюша, какая апатия и лень меня обуяла. Казенную бумагу видеть противно. Отчет вперед не двигается, да и текущую переписку почти забросил… Приказы по отряду лежат не подписанные дней по 10 – противно читать, обдумывая отчетное и денежное значение каждого параграфа. Вот, до какой апатии дошел твой деятельный Васюк, теперь ежедневно думающий о тебе. Подними и поддержи меня еще на остальные 5 лет службы, изрядно мне опротивевшей, главным образом потому, что часто приходится слышать укор за собственное Я, которое ни в каком чине на военной службе иметь нельзя”… (7.VIII.1984 г.).
“Дорогая моя Олюша, с 8 по 10 число у меня гостил милый простой турист штабс-капитан гвардии Владимир Христофорович Роп, который любезно предложил непременно навестить тебя и вместо письма лично рассказать виденное. Я, к сожалению, кис и не спал, мучаясь зубами, поэтому не думаю, чтобы произвел впечатление веселого человека.
Вчера, 9-го числа, приехал ко мне милый Свен Хедин, которому до сих пор не удалось взойти на полную высоту Музтаг-ата. Завтра, вероятно, вырву еще зуб и этим избавлюсь от нервной боли. Не дождусь, когда вернусь с Памира. Как будто только теперь, через полтора года, начинает на теле отзываться напряженная деятельность и местное атмосферические резкие перемены”… (10.VIII.1894 г.).
“Начальник инженеров Округа генерал Клименко остановился у меня в квартире, видимо, доволен всем и как будто сошлись с ним хорошо. Выезжает обратно в г. Ош 27 августа. Признаюсь, что при большой работе постоянные гости меня хотя и развлекают, но изрядно утомляют… Сейчас буран вновь поднялся и нагоняет изрядную тоску”… (24.VIII.1894 г.).
Вот когда сослужил добрую службу Василию Николаевичу его памирской огород, требуя хозяйственного глаз и вытесняя посторонние настроения. Были, были у капитана и немалые резервы прочности: стоило придти приказу на возвращение в Ош – немощей его как не бывало; в приятной кампании инженера Серебренникова поспешил он на Пяндж, собирать свой отряд.
“Здоров вполне и бодр. Пишу это письмо в 7 час. утра и рука коченеет… До 10 октября придется сделать верхом 1.100 верст. Мне-то ничего, а вот выдержит ли моя каратегинская лошадка”… (6.IX.1894 г.).
25 сентября капитан благополучно привел всех своих лошадей на Мургаб, 26-го проводил отряд в Ош, сам задержался на двое суток для завершения формальностей, а 3 октября от озера Кара-куль отправил жене свое последнее памирское письмо.
“Сегодня догнал свой отряд. Здоров и продвигаюсь вперед благополучно. 15 октября буду в 12 верстах от г. Ош в селении Мады, а 16-го в 12 часов и верней в 11 час. 30 мин. вступлю в г. Ош. Тотчас по приходе буду просить священника отслужить на площади сначала панихиду об оставленных на Памире1, а затем благодарственный молебен о благополучном прибытии.
Вчера занесло нас снегом и мороз стоял изрядный. Больше всего надоедает холодный встречный ветер. 7-го числа перевалю Талдык и при дровах 8-го числа сделаю дневку. 13-го будет дневка в Гульче. Обнимаю тебя и Женюру”.
Возвращение в уездный городок Ош отряда капитана Зайцова официально наблюдал важный нежданный гость – английский офицер Уотерс (Ватерс); внешний вид отряда оставил у наблюдателя самое благоприятное впечатление, о чем он и доложил в своем отчете.
Солдаты в белых фуражках и белых рубахах, в красных кожаных штанах и черных высоких сапогах вооруженные новейшими русскими трехлинейными винтовками, после года жизни на пустынном высокогорье и трехнедельного пешего марша выглядели сильными и здоровыми и смотрели бодро. Каждый нес шинель, вещмешок и часть палатки. Не было у отряда ни добычи, ни каких-либо других примет завоевателей, и радость солдат возвращению к обычным уютным местам разделял всякий встречный и поперечный, будь он русский или киргиз, таджик, узбек…
О встрече отряда рассказывали и “Туркменские ведомости” от 27.X.1894 года заметкою за подписью “Житель”; церемония встречи прошла в точности, как намечал в своем письме капитан Зайцов.
“… По прибытии отряда на церковную площадь, перед ним и встретившими его тремя ротами батальона были отслужены: панихида по умершим в отряде нижним чинам и благодарственный молебен.
В час дня в Военном собрании состоялся семейный завтрак, на который были приглашены все состоящие на государственной службе и английской службы майор Уотерс, приехавший в Ош 15-го числа. Между другими тостами был провозглашен и тост за здоровье Королевы Великобритании и Ирландии, Императрицы Индии, на что майор Уотерс отвечал по-русски соответствующим тостом. Завтрак вышел на славу и отличался в высшей степени задушевным характером”.
В своем отчете Уотерс оценивает численность русских войск в районе Памира примерно в 800 человек; прекрасно зная, что в Северной Индии постоянно бывают атакованы местными племенами не менее многочисленные отряды и гарнизоны, он подчеркивал с глубокой симпатией открытость, доверчивость русских, общую мирную, домашнюю обстановку в Фергане и вокруг Памира.

[Николай Памирский]

Кто был кем на самом деле

Между тем, личные планы капитана Зайцова опять пошли прахом. По кончине Государя Александра III очередные производства были задержаны, и Василий Николаевич остался капитаном уже десятый год. Тут перед отпуском ему вдруг сделали лестное предложение – принять начальствование Ошским уездом, пока на правах исполняющего эту должность. Недолго раздумывая, отпуск он отложил, перевелся из строевой службы в Военно-народное управление и с 29.V.1895 года принял Ошский уезд после подполковника Громбчевского Бронислава Людвиговича. 26 февраля следующего года Василия Николаевича, наконец-то, произвели подполковником (за отличие) и утвердили в занимаемой должности. (“Исполняющим должность” командира роты он пробыл в свое время вдвое дольше – 20 месяцев!).
Размеренно и беспорочно потянулась его новая служебная стезя, многолюднейшая всех предшествующих, одолеваемая им с неприметной прежнею самоотверженностью. Всеобщее внимание Русского Туркестана он обратит на себя при “Андижанской резне”.
В ночь на 18 мая 1898 года почти тысячная толпа фанатов маргеланского ишана Мадали Халифа напала в Андижане на лагерные казармы двух рот местного батальона – притупивших бдительность за долгую мирную жизнь: не выставив караулов, роты беспечно храпели, дневальные тоже, на обе роты оказался в наличии один младший офицер, подпоручик Карселадзе, сумевший все-таки организовать сопротивление. Огнестрельного оружия нападающие не имели вовсе, зато у каждого была щепочка-зубочистка, заговоренная ишаном; они зарезали двадцать одного солдата и тяжело поранили четырнадцать…
Ошского уездного Зайцова местные люди предупредили об умыслах злодеев, иначе и Ошу грозило бы несчастье. Подполковник Зайцов добился у командира 4-го линейного батальона раздачи городским ополченцам оружия, а сам – двенадцатый – с шестью полицейскими из местных и четырьмя отрядами при офицере – скача всю ночь, под утро достиг места сбора мятежников в глухой долине Ак-Терека, в 45 верстах от города, где застал лишь человек двадцать, остальные, при первом известии о поднятой в Оше тревоге, разбежались по окрестным летовкам и ущельям гор.
Их было сотни три, тоже мюридов Мадали-ишана, их должен был повести на Ош беспутный младший отпрыск “Алайской царицы” Омарбек Датха. Толпу в Андижане вел ишан самолично.
Телеграмма, посланная Зайцовым перед его ночным рейдом, опоздала, андижанской трагедии не предотвратила, за что Василий Николаевич – единственный, оказавшийся в ту ночь на высоте положения – угодил было под следствие; почему не послал телеграммы днем 17 мая, при первом известии о заговоре, а протянул до позднего вечера, что-то выясняя?.. К изумлению вопрошавших, Зайцов оправдал свои действия ссылкой на предписание Военного губернатора Ферганской области от августа 1885 года, запрещающее злоупотреблять телеграфом, а неоправданные базарные слухи сообщать письменно.
Используя казус, Зайцов напомнил начальству, что порядок в 30-тысячном городе Оше он держит вдвоем со своим помощником и 15-ю туземными полицейскими, а на громадном пространстве уезда в 25.000 кв. верст с населением из 160.000 человек не имеет вообще ни одного властного русского глаза, ибо части батальона, квартирующего в Оше и на Памире, чинам Военно-народного управления никак не подчинены. “Только остатками прежнего престижа, военной дерзостью и в крайних случаях превышением власти, достигаешь успеха”…
Рапортов и объяснений по этому прискорбнейшему поводу делу требовал у подполковника Зайцова его добрый давний знакомый Николай Иванович Корольков, с которым было развела их служба, далеко и окончательно, казалось. Но зимою, задолго до андижанской беды, начальник Туркестана барон Вревский отбыл в Петербург, передав исполнение своей должности Военному губернатору Сырдарьинской области генерал-лейтенанту Королькову. В Петербурге Вревский вскоре получил новое назначение – членом Военного Совета, а в Туркестан назначен был генерал Духовский, который с отъездом к новому месту служения задерживался. Так вот и получилось, что заниматься Андижаном – по Высочайшему повелению! – на первых порах пришлось Королькову совместно с Зайцовым (см. памирский сон В.Н. 2/3.XII.1893 г.).
По делу о мятеже подполковник Зайцов арестовал в Оше и уезде 120 человек, среди них всех зачинщиков. В Ошском уезде кровь не пролилась, ошцы в Андижане замечены не были; из арестованных Зайцовым суд установил вину ста одного человека и почти все они очень легко отделались.
Губернатора Ферганы Повало-Швейковского, ушедшего с повышением в чине в отставку, сменил генерал А.П. Чайковский. Уездные начальники получили приставов, а Зайцов вскоре и чин полковника. По Андижанскому делу казнено было всего лишь пятеро главных зачинщиков, еще был срыт бугор, за которым накапливались нападающие, и разрушен один кишлак – рассадник мятежа. Этакая мягкость кары сильно озадачила азиатских людей, веками приученных к размаху победителей. Получилось, что зубочистки-таки наделены силой!..
Неспособные испытывать уважение – стали терять опаску.

( На снимке - жители Памира)

[Николай Памирский]

Год спустя после этих событий городок Ош вновь посетил Свен Хедин, знаменитый теперь на всю Европу, но мило-восторженный и безудержно-признательный, как прежде, хохочущий охотно и заразительно. Роскошный двухтомник про его первое азиатское путешествие листали первые русские читатели. А он уж снова собрался в Центральную Азию, намереваясь пробыть там еще четыре года. Мир и покой в Туркестане Свен воспринял, как должное, впрочем, андижанской снисходительностью властей не восторгался. Устраивая свои дела в Европе, он не терял связей с Туркестаном, не забывая время от времени слать в Кашгар и Ош письма, как правило, не бездельные, неизменно получая исчерпывающие ответы. Так, в марте 1898 года Василий Николаевич выслал ему в Стокгольм записи его верного спутника Ислам-бая Мухамеда Рахимова о переводе от Урги до Кашгара. Ислам-бай согласился и во второй раз делить со Свеном превратности нового многолетнего странствия… Отдохнув две недели в Оше у Зайцовых, Хедин отправился в Кашгар, где его принял с распростертыми объятиями консул Петровский. Здесь к Свену присоединились четыре добровольца-казака, предоставленные Россией-покровительницей в его полное распоряжение на все время экспедиции – двое русских семиреченских и двое забайкальских, по внешности мало отличимых от жителей китайских пределов и разумеющих по-уйгурски. Из прежнего опыта исходя, Свен планировал свои маршруты, базируясь на Кашгар; потери времени на возвращения под кров к Петровскому с лихвою покрывались удобствами снабжения и переписки, сохранностью добытых материалов, да и здоровья, личного и людей экспедиции. Но с декабря 1899 года в Кашгаре обосновался капитан Корнилов Л.Г. со товарищи, преисполненный решимости осуществить давнюю идею Свена Хедина – вернуть России отторгнутый у нее Сарыкол. Однако - “все течет” - Свен как-то потерял интерес к Сарыколу; Корнилов же сразу же поглядел на него косо – не сошлись. Непривычный к холодности русских военных, Хедин перебрался из Кашгара в Чархалык, южнее озера Лоб-нор, а по возникающим нуждам слал просьбы в Ош.
Василий Николаевич поддерживая искренне-дружескую переписку и с Корниловым, и с Хединым, бывал весьма полезен обоим, не посягая и намеком вмешиваться в их отношения. Завязалась у него деловая переписка и с Людвигом Хединым, отцом Свена. “Монсьер Губернатор!..”, - начинались французские письма из Стокгольма и всякий раз Василий Николаевич посмеивался как бы дважды: и этакому преувеличению своей должности, и некоторой приятности, ощущаемой при этом… Французские ответы в Стокгольм старательно выводила Ольга Александровна.
В своей первой экспедиции (1893-1897 гг.) Хедин предпринял несколько неудачных попыток взойти на вершину семитысячника Музтагата. На этот раз он также неоднократно и безуспешно пытался проникнуть в Лхасу с двумя своими забайкальскими казаками, прибегнув даже к переодеванию монголом-паломником… Вместо предполагавшихся четырех лет, экспедиция вышла трехлетней.
Летом 1902 года Хедин с триумфом прибудет в Кашгар, в Ош-Ташкент-Петерберг-Стокгольм Россия-матушка еще перед началом этой экспедиции представила ему право бесплатного проезда по своим железным дорогам и беспошлинного ввоза-вывода любого багажа. В Петербурге Хедин удостоился Высочайшей аудиенции и очень порадует Государя восторженными похвалами своим четырем казакам; все четверо будут награждены орденом св. Анны и каждому Высочайше пожаловано по 250 рублей.
Об этом своем путешествии Свен опять быстро напишет двухтомную книгу, ее русский перевод под названием “Тарим, Лор-нор, Тибет” (правда, сокращенный до одного тома) увидит свет в Петербурге в самый разгар японской войны. Богато иллюстрированная книга открывалась трогательным посвящением:
“Описание моего четвертого путешествия посвящается данным в мое распоряжение по всемилостивейшему повелению ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II четырем казакам: Сыркину и Чернову из Верного1, Шагдурову и Чердонову Забайкальского казачьего войска в знак дружбы и искренней благодарности за молодецкую их службу, за понесенные труды и за преданность, оказанную ими в течение всего нашего совместного путешествия.
В Стокгольме отважного путешественника возведут во дворянство. Наступила вершина жизни Свена, вершина его сил и уверенности, он достиг вершины успеха. Туманило его сияющие горизонты лишь чувство одинокости, хорошо заглушаемое преодолениями и работой, но неотвязное; и близилось его сорокалетие.

(На снимке - Свен Хедин, 1898 г. )

[Николай Памирский]

А в далеком Оше знакомая ему ребенком девочка Женя-Женюра так волшебно преобразилась. Пленительное девичье обаяние, спокойное и ясное. Щемящая незащищенность улыбки. Но и глубокое достоинство, даруемое Свыше залогом большой женской судьбы. Столь чудесного сочетания даров небесных Свен не встречал никогда или, быть может, не разглядел за стеснениями этикетов, а у нее в семье такая сердечная простота обращения!.. С каким-то восторгом-ужасом, превосходящим рассудок, Свен вдруг сообразил, что он может, он должен! – посвататься к юной Евгении Васильевне!.. За годы его знакомства с домом Зайцовых, и в прежние его гостевания, и в нынешнее немало домашних фотографий было отослано почтой из Оша в Стокгольм, а оттуда, взаимно, в Ош: обе семьи питали взаимное уважение, родители Свена, его брат и сестра горячо радовались его дружбе с таким доблестным русским Губернатором, а дом Зайцовых, когда в нем гостил Свен, делался центром внимания чуть ли не всего Туркестана! У Свена не было поводов сомневаться в успехе своего счастливого бесповоротного решения головокружительного!..
А госпожа Удача отвернется от него, не оставляя ни малейших надежд.
12 ноября 1904 года Евгения Васильевна Зайцова обвенчается в Оше с капитаном Снесаревым Андреем Евгеньевичем, недавним начальником Памирского отряда, пол-Азии на свой риск прошедшим, ровесником Свена Хедина. Некоторые сопутствующие мотивы такого сердечного предпочтения очевидны.

(На снимке - Женя Зайцева 1901-1902 гг.)
(Супруги Снесаревы. 1904 г.)

[Николай Памирский]

… Перед концом своей таримской-тибетской экспедиции Хедин крупно повздорил и расстался со своим многолетним доверенным спутником Ислам-баем, которого прежде нахваливал неустанно; история эта есть и в русском переводе его книги: “… на азиатов вполне нельзя полагаться, они образцовые рабочие, но награждать их большим доверием никогда не следует”. Отношения Ислам-бая и Василия Николаевича, самые дружественные и доверительные, остались неколебимы…
Свен увлекался фотографией, не прочь был и сам посниматься; и вот на многих снимках лицо у него либо застылое, как бы леденеющее, либо насмешливо-ироничное, ну никак не подходящее к его неизменному в те годы шумно-восторженному дружескому пафосу. Василий Николаевич, старый ротный командир, не мог проглядеть столь режущее несоответствие.
Особенно пылко выражал Свен свою признательность России, устроение Ее, характеру и Ее людям! Но столь очарованные Россией непременно стараются послужить Ей не просто ласковыми теленочками, ратуют за Нее, не щадя сил. А главная тема свеновских книг по сути Он Сам на фоне всего остального, отсюда монотонность некоторая. Не оттого ли во второй его русской книге и значится: “Перевод-извлечение”?.. Василий Николаевич прекрасно ладил бы с Хединым века вечные, но выдать за него свою дочь родную?!.. Время покажет, что Лавр Корнилов, Ислам-бай Рахимов и семья Зайцовых верно угадали скрытые наклонности этого человека, до поры неведомые, быть может, и ему самому.
Октябрьскими днями 1905 года Свен Хедин окажется в Батуме, направляясь в новую трехлетнюю экспедицию через Персию и Британскую Индию в Южный Тибет (1906-1909 гг.), после чего снова посетит Петербург, такой благодушно-деятельный, будто ни войны, ни революции никакой вовсе и не бывало. Здесь уже несколько лет жил отставной генерал-майор В.И. Зайцов с женою Ольгой Александровной, переселясь в столицу вослед за семьей своей дочери Жени. Василий Николаевич издавал столичную либеральную газету “Голос правды”, которую редактировал его зять Снесарев А.Е., полковник Генштаба, видный востоковед и преподаватель юнкерских училищ, Евгения Васильевна растила двух сыновей и была незаменимой помощницей мужа в его многообразной деятельности… Свена Людвиговича, прославленного землепроходца и своего крестника на путях славы, Петербург встречал и провожал почтительно и ласково.
А крестник тут же ошеломил всю читающую Европу – и, прежде всех, Петербург – дикой русофобской брошюрой “Слово предупреждения”, изданной громадным тиражом, смысл которой: “Московская Русь, крадучись, тихо и осторожно, как холера, въелась в Финляндию и шаг за шагом приближается к нашей восточной границе”. Глава “Под чужеземным игом” живописует оккупацию Швеции Россией:
“В красных домиках под елями и березами расквартированы солдаты и хозяйка должна без отдыха держать кофейник горячим круглые сутки – спроси она денег за труд, ей засмеются в лицо… Балкир Гюлленхакс располагает для себя и своей семьи лишь одною из своих 15 комнат. Он получает разрешение остаться в своем доме под условием устраивать известному числу офицеров ежедневно тонкий обед, где хлопают пробки и старые, редчайшие запасы вин опустошаются до дна”.
Кроме такого рода курьезов, неизбежных при дебюте, брошюра рисует разрушение городов и поругание алтарей, насилия казаков над женщинами, подчеркивая, что автор хорошо узнал этих казаков по своим путешествиям. Хедин призывал остановить Россию превентивной войной или устроить в ней революцию. “Россия, как учит история, в наступательных войнах никогда, а в оборонительных очень редко умела использовать всю свою военную мощь… Местности кругом Одессы и вниз по румынской границе представляют первоклассный революционный очаг”.
Все это смахивало на дерзкую злую подделку или плод помешательства, но Швеция отнеслась к скандальной брошюре серьезно. Послышались возмущенные газетные статьи, брошюры-отповеди; одна из них, изданная “Шведским обществом мира и третейского суда” прямо заключила: “Тот, кто ищет возбуждать вражду между народами Швеции и России, должен быть наказан, как изменник родине”.
Вместо этого Хедина избирают членом Шведской Академии Наук.
Перед самою мировою войной он печатает “Второе предупреждение”, а с началом войны уезжает в Германию. Вполне войдя в новую роль, выпускает обманные подстрекательные брошюры “С фронта на Западе” (нем. “Вооруженный народ”) и “Война против России” (нем. “На Восток!”). Печали Хедина не новы: “С той поры, как Карл XII открыл европейцам глаза на московскую опасность, и указал на уничтожение славянской великой державы, как на первостепенную политическую цель своих соседей, Швеция и Турция имели один и тот же жизненный интерес… Будущая безопасность Швеции и Турции не может быть легче обеспечена, как осуществлением замыслов Карла XII”.
Осуществлять эти легкие замыслы вменялось в доблесть вооруженному народу Германии: теперь задушевные друзья Хедина – немецкие офицеры: возят его, кормят, снабжают, утешают в горьком одиночестве. Революцию большевиков, гибель династии Романовых этот роялист и консерватор оценил положительно и оптимистично. “Результатом скобелевского выступления было полное покорение туркменов, дикие зверские насилия над которыми прекратилась лишь в дни Ленина, после Октября 1917 года”…
Следует оговориться, что нормальный перевод со шведского имело в России лишь первое из русофобских сочинений Хедина; ужаснувшись и осудив, о Хедене постарались забыть. Новый выплеск его переизданий-переводов приходится на двадцатые годы, причем переводы эти явно неряшливы, часто анонимные, наиболее ранние изданы то в Берлине, то в Нюрнберге, порою без даты…
В 1923 году Хедин совершает поездку из Пекина в Москву через Монголию; надолго задерживается в Москве, посещая госучреждения и научные коллективы, беседует с видными деятелями, читает публичные лекции. Евгения Андреевна Снесарева, внучка В.Н. Зайцова, тогдашняя младшая школьница, запомнила визит С. Хедина в их квартиру на Воздвиженке: стоял в задумчивости у фортепиано, наигрывая одним пальцем “Либер Августин”… У Жени-Женюры уже было пятеро детей, муж - видный военный теоретик, руководитель института Востоковедения, доблестный генерал минувшей войны…
К концу 20-х годов расположенность Хедина к России опять сменяется яростной антипатией. Приход к власти Гитлера встречен им положительно и оптимистично. В 1937 году он выпускает книгу-славословие “Германия и мир во всем мире”; II-ю мировую войну отмечает публикацией в немецкой прессе воззвания против большевизма. Многократно встречается с вождями Рейха. 16 января 1943 года имя Свена Хедина, почетного доктора Мюнхенского университета, присвоено научному институту системы “Аненербе СС”. Руководимый Эрнстом Шефером, “неизменным любимцем рейхсфюрера СС” Гиммлера. Институт Свена Хедина занимался геоботаническими и медико-биологическими исследованиями, расовой проблематикой; одно из подразделений института именовалось “Зондеркоманда К”. Не будь Хедин гражданином нейтральной Швеции, он кончил бы свои дни, подобно Кнуту Гамсуну, под арестом. Он так и не создал своей семьи, после его кончины род Хединов пресекся. Умер он поздней осенью 1952 года 87 лет отроду, полжизни положив на разжигание германо-русской вражды, вольно или подневольно выполняя важнейшую для кого-то геополитическую задачу XX века; а кажется, и XXI-го…