"Моя первая книга"

[ALEXNOV3]

ЭЛЕКТРОННАЯ ВЕРСИЯ КНИГИ

АЛЕКСАНДР НОВОСЕЛОВ



«ДАЛЕКИЙ СВЕТ»




От автора.
В основу этой книги легли записки моего отца, положены реальные события 20-го века. Героями явились мои предки, родственники и знакомые. Многие события были реконструированы.
Долгом считаю по возможности воспроизвести тот жизненный уклад, те реальные события для потомков.

А.Новоселов.






«…Я видел истину, я видел и знаю, что люди могут
Быть прекрасны и счастливы, не теряя способности
Жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло
было нормальным состоянием людей… Главное – люби
других как себя, вот что главное, и это все, больше ровно
ничего не надо…»

Ф.М.Достоевский.

ГЛАВА 1
То лето 1989 года на Алтае выдалось на редкость жарким и засушливым. И так уж сложились обстоятельства, что мне по роду работы пришлось часто бывать в этом краю.
Командировка не утомляла, я с радостью приезжал к знакомым и друзьям, каждый раз интересовался обстоятельствами и жизненными проблемами семьи, принявшей мена как родного сына. По-правде я давно знал эту семью, еще пацанами вместе бегали со старшим сыном в школу, гоняли на велосипедах, шалили.
При очередной встрече я видел подвижного, несмотря на свои шестьдесят с небольшим, Василия Степановича. Небольшого роста, с едва заметной сединой в темных волосах, не согнутого извечными сельскими проблемами – как жить, чтобы в доме сытно было и хозяйство не разваливалось. А иногда и как свести концы с концами.
Родился он на Алтае, в далекой сибирской деревушке, да так и прожил здесь свои годы. Трудное было детство, болезни и нищета. Но шло время и Вася закончил школу, работал как и многие его сверстники той поры. Отслужил в армии, женился. Учился заочно, понимая, что без знаний ничего не добиться. А потом еще более двух десятков лет трудился в родном совхозе инженером по охране труда и технике безопасности.
Годы дают знать о себе, спина ноет по ночам, глаза стали видеть хуже. Но крепится Василий Степанович. Хоть и на пенсии, да дела домашние не дают покоя. То с женой – Верой Никифоровной, возьмут на откорм бычков возьмут, то овец в хозяйстве разведут. Тряхнет стариной Василий Степанович, наточит косу и на дальние луга за сеном. А такое как корова, телочка, боровок в клетушке – это как заведено. С десяток – другой курочек, стайка уток. Сюда же огород с зеленью, сотка картошки, малинник. Вообще и не перечислить.
Сын, Василий Васильевич живет здесь же. Бригадиром на железной дороге работает, хозяйство любит. Гараж поднял из кирпича, машину мечтает купить, да на мотоцикл только и хватило. Все вместе возвели свою баньку, погреб для солений и солонины к зиме перекрыли. Немудреный сельский уклад кажется и не тяготит, привыкли уже.
Старший сын на Дальнем Востоке служит. Приезжает раз в два года, если отпуска совпадут и обстоятельства позволят. Порадуют деда с бабой внучками, да на том и расстанутся на несколько месяцев. Гостинцы только шлет Вера Никифоровна, да письма пишет.
Вера Никифоровна не сидит на месте. Все домашнее хозяйство на ней. Да сюда же добавить - наварить к обеду вкусного борща, зимой печь дважды в доме истопить и многое, многое другое.
Вера Никифоровна дородная, сельская женщина. Тихая, с неудобной сединой, старается платком прикрыть, тайком подкрашивает. Улыбается, глядя на мужа – от того и седой стала, что жизнь хорошей была. По характеру спокойная и рассудительная, она радушно встречает гостей, хотя и без прежнего - шумные гости и праздники уже не радуют. Сердце у Василия Степановича пошаливать стало, не молод уже, а от молодежи не отстает. На утро Василий Степанович глаза прячет и идет во двор скотину посмотреть, а Вера Никифоровна выскажет наедине все что она думает, все что на душе наболело.
Сын Василий, больше похож на мать. Тот же светлый волос, глаза. Но характером ни в мать, ни в отца, бирюковат, неразговорчив. За тридцать ему, а до сих пор не женат, нет своего угла. Сокрушается Вера Никифоровна, мол, помру скоро, а внуков не понянчу. Отшутится Василий – не подросла еще его невеста. Но я знаю, как порой нелегко ему бывает. Пойдет, бывало в гости, а там многие семьями пришли, к другу с банкой пива придет, а у того жена у плиты хлопочет, да дите в коляске лежит. Родня близкая и дальняя назойливо интересуется, когда же на свадьбу позовет. Наверное, поэтому и не любит он по разным гулянкам ходить. После работы поколет дрова на зиму, то в огороде сорняки подергает, а по вечерам сидит в своей комнате, слушает магнитофон.
Видел и не один раз как он работает, не гнушаясь и черной работы. Силенкой бог не обидел. Может он в работе забывается, что так все сложилось, не так получилось, как мечтал и думал. По секрету Вера Никифоровна мне рассказала об одной однокласснице, которая проводила Василия в армию, да не дождалась. В этом же селе живет, вышла замуж, дети есть. А с мужем ее Василий вместе работает. Рада была б Вера Никифоровна, пусть хоть разведенку замуж возьмет, пусть и с ребенком, да что-то не получается. Сам же Василий от разговоров на эту тему уходит, замыкается.
Крепко их деревня держит, поэтому и не хотят никуда уезжать. Приросли корнями к земле сибирской. Здесь чистый и свежий воздух, пропитанный ароматами полей, свежие овощи и фрукты. Есть небольшое хозяйство, есть и мясо и сало, молоко и масло. Вера Никифоровна хорошая превосходный кулинар, поэтому соленья в погребе есть, и варенья. К зиме кабанчика заколют – жаркое просто пальчики оближешь. В ее исскустве не один раз смог убедится.
Если случай представится, то я и неделю, и месяц живу в этой семье. Они мне рады. Может оттого, что со старшим сыном мы выросли вместе, да и похож я на него. А может они просто рады мне как человеку, эти добрые и приветливые люди.
Я фотограф по призванию и художник по натуре. Приезжая в село я облюбовал себе красивое место для работы на берегу реки, среди густых зарослей. Хозяева встают рано, тихо перешептываясь, стараются не разбудить меня. Я тоже встаю рано. Краюха хлеба, кружка молока – вот и весь мой завтрак. С собой лишь карандаш и листы бумаги.
Кто хоть раз бывал в деревне летом, тот знает, и видел часто по утрам стоит густой, молочно – белого цвета туман. Воздух пропитан запахом трав, роса приятно холодит босые ноги. Утро свежее, чистое, и хочется полной грудью вдыхать и вдыхать это утро, этот пьянящий воздух. Светло, хотя солнце еще не взошло. Тишина такая, что далеко слышно потрескивающие под ногами ветки. Слышно, как тракторист заводит свой трактор на совхозном дворе. Женщины, гремя ведрами, спешат подоить и выгнать в стадо коров. Сонные ребятишки, на ходу протирая кулаком глаза, спешат на рыбалку. Туман постепенно начинает таять, и где-то там, в небесной выси видна лишь точка, но окрест слышна утренняя песнь жаворонка.
Вдоволь налюбовавшись утреней красотой, я раскрыл блокнот. Легкими штрихами я наносил знакомые очертания берега, изгиб реки. Получалось неплохо. Я не сразу заметил, как сзади подошли две девушки и молча наблюдали за мной. Услышав их приглушенный шепот, я оглянулся. Девушки притихли.
- Нравится? – спросил я.
- Вы художник? – вместо ответа спросила одна из них.
- Нет, просто люблю рисовать – ответил я и попытался закончить рисунок. Что-то мешало. Мои глаза были обращены на вторую девушку, постарше, повыше ростом и какую-то задумчивую. Правильные черты и темные грустные глаза.
Девушки смущаясь, постарались быстро уйти, а мне не давал покоя образ второй. Перевернув лист, я принялся быстро воспроизводить черты ее лица, и вскоре на меня смотрели грустные темные глаза.
Вернувшись к обеду я решил показать хозяйке свои рисунки, умолчав о встрече. Каково же было мое удивление, когда на одном из рисунков Вера Никифоровна узнала одну из девушек. Это была Галина, девушка, проводившая старшего сына Сашу в армию. Не дождалась, вышла замуж, уехала в Красноярск, родила сына, развелась. Об этом мне и рассказала Вера Никифоровна.
Однажды, когда до моего отъезда оставалось несколько дней, ко мне подошел Василий Степанович.
- Знаешь, - сказал он мне, - хотел книгу написать о своей жизни, да, наверное, не смогу. Тебе хочу отдать свои записи, может, что и получится.
Я согласился. Василий Степанович через несколько минут вынес толстую папку. С нескрываемым чувством я принял ее из рук этого пожилого человека.
Просматривая записи, я замечал, что некоторые записи сделаны карандашом. Отдельные страницы написаны на листах старой ученической тетради. Основные записи сделаны в бухгалтерской книге. Наверное, эти записи были ценны для Василия Степановича.

[ALEXNOV3]

ГЛАВА 2
Солнце ушло далеко за полдень, и горячий сухой воздух июльского дня стоял над селом. Ни малейшего ветерка, ни единого облачка на небе. На улице ни души. Казалось, все вымерло.
Из-за поворота улицы, ведущей в соседнее село Иркутское, показался всадник на взмыленном коне. Конь бежал средним голопом, взмывая за собой желтую песчаную пыль. Доскакав до середины села и остановив коня у магазина, всадник спешился, привязал коня у изгороди, взбежал на крыльцо. Осмотревшись по сторонам, он открыл дверь. В полупустом магазине он поприветствовал редких посетителей и печально произнес:
- Беда идет великая, два полка мадьяр уже в Петровке. Вооружены до зубов, пулеметы, пушки. Большинство конница. Забирают все, что им нужно, коней, ребят молодых в солдатчину. Подводы для фуража и раненых. Передайте народу, что и к вам собираются ехать.
Эту новость о нависшей угрозе для села привез Иван Морозов. Сославшись на необходимость вернуться в свое село до прихода карателей, он вышел. Конь, немного остывший от бега, снова пошел галопом.
Седая бабка Евлаха, как звали ее в поселке, закрестилась, услышав такое известие. Ее сын Андрей был призывного возраста. Кто-то крестился, шепча «Спаси Христос», другие стояли раскрыв рот. Уже далеко умчался всадник, а посетители все не смогли прийти в себя.
В магазин вошел Платон Иванович Маркешин:
- Бабы, все по домам и передайте мужьям о беде. Ты, Марфа,- сказал он свахе, стоящей рядом, - зайди к старосте и предупреди его.
Платон Иванович выпроводил все из магазина, закрыл ставни и двери на замки и спешно направился домой.
Неожиданная новость со стремительной быстротой облетела всю Николаевку. Все зашевелилось, задвигалось. Огородами шли люди, вели скот и лошадей. Молодые парни и мужики постарше в одиночку и группами уходили из поселка в бор. Засуетились и Ермаковы, ведь у Варвары четверо сыновей, и все в таких годах, что могут забрать. Макар и Павел хоть и женаты и дети малые были, оставили своих дома и огородами ушли в заросли. Эти места были укромными, скрытыми от глаз плотной стеной сосен и берез.
Заболоченные и поросшие лозняком, с неприметными, бьющими из под земли ручейками с голубой водой, эти места были самыми удобными и надежными. О них знали мать и сестры и могут принести пропитание.
Дома остался один Николай. Постоянно кашляющий и задыхающийся, вернувшийся несколько лет назад с германской, был непригоден к военной службе.
Степан Новиков не пожелавший уходить в бор со всеми, запряг лошадь и уехал на заимку.
Село насторожилось, притихло. Ворота закрывались на засовы. Самые крикливые женщины приутихли, перешли на шепот. Все как будто притаилось, как перед бурей.
Не до спокойствия было Силантию Петровичу – сельскому старосте. Нужно организовать встречу чужеземцам. Что за люди? Чем угодить? Как сделать, чтобы не вызвать гнев на сельчан от непрошенных гостей.
Силантий Петрович сидел согнувшись на стареньком табурете в своем заведении.
- Чего бояться то, Силантий Петрович?- молвил дькон Даниил. Чай провинился перед кем?
- Не за себя я Данило беспокоюсь. Не хочу горя и крови напрасной. Встречу надо организовать, на сход людей собрать, если потребуют, расквартировать, накормить всех. Готовиться надо, а времени мало. Разведать в Петровку Семена послать надо, сына моего, да твоего Алешку, смышленые уже. Сход колоколом соберешь дьяче Данило ты, остальное по обстановке.
К Варваре собрались оставшиеся снохи Иония, Дарья, Варвара. Пришли и старшие Катерина и Мария. Все горячо обсуждали последние события. Порешила Варвара, что еду понесут Иония и Дарья. Если мадьяры пробудут долго, то на следующий день пойдут Варя и Дарья.
- Пойдете как стемнится, чтоб ни один глаз не видел,- наставляла Варвара. А сейчас все по домам, закройте ставни, двери и не выходите, пока я не сообщу.
Направляясь к дому, Катерина думала о Степане. Где он, хорошо ли схоронился, что будет с ним и с конями, если найдут.
Открыв калитку, Катерина увидела бежавших навстречу детей – Сашу и Клаву, весело щебетавших. Дети еще не поняли надвигающейся беды.
Не успела Катерина приготовить и накормить детей, как раздались частые и сильные удары колокола, извещавшего о приближающейся опасности. Выглянув в окно, Катерина заметила на перекрестке первые конные ряды, ровные и стройные, как на параде.
Навстречу отряду, подъезжающему к площади, где уже собирался народ и вездесущая детвора, в сопровождении отца Герасима, дьякона Данилы староста Силантий нес на расписанном полотенце хлеб-соль.
Молодой офицер подал команду, всадники без суеты и спешки построились во фрунт. Силантий с поклоном произнес:
- Хлеб – соль вам господа.
Офицер с надменным видом принял подношение и передал ординарцу. К площади со стороны Иркутского подъезжали все новые и новые конные отряды. Появились тачанки с пулеметами, на конной тяге тянулись пушки. Замыкал отряд обоз с полевой кузней.
Командир полка и с ним несколько офицеров быстрым шагом вошли на крыльцо церкви. Один из офицеров жестом старосту и отца Герасима последовать их примеру. Приглашенные поднялись молча и стали немного позади остальных.
Умолк звон колоколов, народ подходил и сбивался в огромное скопище. Офицер поднял руку призывая собравшихся к тишине и порядку. Заговорил по-русски:
- Мы заехали не надолго. Нам нужен фураж, продукты, двадцать подвод в обоз на пять дней и пополнить наш полк новобранцами. Чем быстрее мы все вопросы решим, тем быстрее уедем. Кто не будет выполнять приказ, будет наказан или расстрелян.
По площади пронесся вздох. По знаку офицера быстрым и четким шагом на крыльцо взбежал поручик, молодой, кареглазый, с торчащим из под фуражки курчавым чубом. Отдав честь, он протянул бумаги. Командир подозвал старосту и велел называть фамилии тех, кто должен ехать в обоз. Тех, чьи фамилии называл староста, поручик аккуратно записывал.
Первым в список староста назвал себя, вторым – отца Герасима, дьякона Данилу. Дальше пошли приказчики и купцы Третьяковы, попала и Настя Корытова, Нина Волкова, Маша Ермакова. Все было велено через четыре часа быть на площади.
В толпе послышался плач и причитания. Люди начали расходиться по домам. Староста вместе с офицером, попом и дьяконом спустились с крыльца и пошли в поповский дом на званый обед.
Через час все вышли. Полковник дал команду и вскоре несколько десятков человек сидели в седлах. То в одном конце села, то в другом раздавались женские крики и плачь. Солдаты искали фураж, отбирали новобранцев, которых чужаки гнали на площадь. Почти к каждому дому подъезжала телега. Вооруженные люди входили во двор, в избу и забирали все, что они считали нужным, не брезгуя ни чем. Кричали свиньи, утки, куры, слышался плач женщин и детей. Все перемешалось и превратилось в общий шум и гвалт, изредка сопровождавшиеся криками и хохотом незнакомого языка. Так продолжалось часа два или три, пока подводы, груженные фуражом, не подъехали к площади.
А на площади собирались согнанные новобранцы – бывшие солдаты, непригодные к службе, раненые, контуженные на полях сражений, подростки до шестнадцати лет. Полковник прохаживался вдоль толпившихся мужиков, затем резко взбежал на крыльцо, громко и как-то удивленно произнес:
- И это все!
Повернувшись к старосте, глядя в глаза, закричал:
- Где мужики? Куда девались? Успели предупредить, попрятались, к партизанам ушли?
Силантий Петрович взглянул на полковника спокойным взором и ответил:
- Сенокос нынче, лето в разгаре, весь народ на лугах, в бору, на заработках.
- Молчать, - крикнул полковник и хлопнул в ладоши.

[ALEXNOV3]

На крыльцо взбежали трое дюжих молодцов, скрутили старосте руки и повалили на пол. Двое придерживали руки и ноги, а третий стаскивал застиранные, но чистые армейские галифе. Присутствовавшие на площади зароптали. После нескольких взмахов плетки на спине и на мягком месте появились красные расплывчатые полосы.
Староста лежал молча, стиснув зубы. Когда солдат прекратил наказание Силантий Петрович лежа натянул галифе и морщась от боли молча сошел в крыльца. Губы его подрагивали, по щеке спускалась слеза.
Никогда, за всю жизнь свою жизнь он не терпел такого позора. К нему подбежали жена со снохой, взяв под руки повели в поповский дом, стоящий рядом с церковью. Толпа народа, собравшегося на площади, застыла в молчании, ожидая развития дальнейших событий.
Полковник проводил взглядом старосту и махнул рукой. Заиграла труба, солдаты стали загонять новобранцев в телеги, конные выстраивались в ряды, все забегали, засуетились. Поэскадронно, с интервалом уходили конница, артиллерия, обоз.
Маша Ермакова еще шесть женщин из села замыкали обоз. Молодой поручик гарцевал на вороном коне, покрикивая на отстающих. Четыре всадника ехали замыкающими, не отставая и не выезжая вперед. Конники весело переговаривались на незнакомом языке. Одеты были в новые зеленые гимнастерки и фуражки. Сапоги поблескивали на солнце в такт лошадям. За спиной висели винтовки, сабельные ножны приторочены к поясу.
Первый отряд конницы уже был на входе из села, а обоз едва покинул площадь. По всему видать, что полк уходил на Солоновку, где собирались колчаковцы дать последний бой партизанским отрядам Алтая.
Маша Ермакова была еще молода, круглолица. Не в бедной семье родилась, одежда была получше сотоварок. Вскоре она заметила особое внимание поручика. Проезжая вдоль обоза он посматривал сначала в сторону Маши, затем откровенно ей в лицо. Заметив такое внимание, Маша успокоилось и сама украдкой стала поглядывать на поручика, снующего взад и вперед движущегося обоза.
Обоз давно покинул пределы села и по обе стороны дороги потянулись неширокие полосы высоких, созревающих хлебов. Маше часто приходилось помогать отцу и матери в уборке урожая, неделями жить в шалаше, варить кулеш отцу и братьям в период сенокоса. Маша любовалась колышущим полем, его первозданной тишиной.
В полуверсте от дороги виднелся стан, наполовину скрытый высокими соснами. Несколько амбаров и овинов, людей не видно. Должно быть все попрятались. Маша думала о своем. Куда их везут и когда они вернуться назад? Неожиданно, совсем рядом, поравнявшись с телегой, на которой ехала Маша, раздался голос поручика:
- Мадам, как ваше имя? Меня звать Микеш.
Хоть и не хотелось Маше заводить разговор с иностранцем, она изобразила на лице милую улыбку и сказала:
- Машей меня кличут.
Микеш был смугловат, среднего роста, круглолицый, с маленькими усиками и добродушными карими глазами. Он посмотрел на Машу веселой улыбкой:
- Спасибо, мадам. Можно я немного посижу на вашей телеге, надоело ехать верхом на коне.
Маша кивнула головой, и Микеш мгновенно спрыгнул с коня на свободное место в телеге на мягкий клок сена. Он блаженно вытянул ноги, лег на спину и тяжело вздохнул.
- Скучаю по дому, - тихо произнес Микеш, пятый год как из дома уехал. Мама осталась и сестра меньшая. Может, погибну в бою с партизанами, большой бой ожидается у Солоновки.
Маша внимательно слушала Микеша, сочувственно смотрела на него. Ей стало жалко Микеша, простого парня, как свои, сельские, военным лихолетьем заброшенного в далекую Сибирь. По чье-то воле взял он в руки оружие, воюет против русского народа. И может быть, что эти огромные просторы Сибири станут его последним домом. Эти добрые и карие глаза никогда не увидят своих родных.
Маша долго и пристально смотрела на погрустневшее лицо Микеша. Война войной, но кому она нужна? Сколько гибнет молодых парней, и ради чего? Маша не могла найти ответы на эти вопросы.
Микеш и Маша долго ехали вместе, боялись нарушить и спугнуть хрупкое доверие друг к другу и потерять его.
Микеш поднял голову и сказал:
- Я приду к тебе вечером и мы вместе проведем время, поговорим.
Маша ничего не ответила, а только внимательно посмотрела в глаза Микешу. Он заметил ее взгляд и произнес:
- Не бойся меня, не обижу. Я буду другом тебе.
Микеш нежно взял руку Маши и погладил.

После ухода из села карателей площадь опустела. Спустя некоторое время с крыльца поповского дома сошел поддерживаемый под руки староста Силантий Петрович. Закутанный в шаль он морщился при каждом шаге и громко ругался. Сзади шел отец Герасим с попадьей. Она часто крестилась и повторяла:
- Спаси Христос.
Старосту посадили в легкий ходок и увезли домой. Женщины, любившие посудачить. Собрались в кружок и горячо обсуждали случившее. Больше всех распалялась бабка Фекла. По ее словам выходило, что старосту выпороли по доносу дъякона Данилы, постоянно крутившегося возле полковника. Дъякон всегда был недоволен старостой.
Катерина молча слушала, в разговор не вступала. К ней подошла давняя подруга Настена и позвала домой. Жила она на той же улице, дом стоял напротив, наискосок. С детства дружили, в девках делились секретами.
Они шли не спеша, тихо переговариваясь. Говорили о семейной жизни, о ушедших с карателями односельчанами, о нелегкой женской доле. Поравнявшись с домами они расстались, Катерина не заходя в дом поспешила к матери.
Отец что-то строгал во дворе, проворчал невнятное на приветствие. Последние годы он стал неразговорчив с женой, и однажды обидевшись на нее жил в хлеву, варил себе сам. Варвара иногда носила горячее, тот молча съедал. В хлеву отец работал, отдыхал, спал, проводил большую часть года. Из домочадцев к нему заходили очень редко, только Варвара могла переступать порог, что бы оставить обед.
……Давно это было. Баба Варвара вместе с Иваном Ермаковым были переселены в Сибирь из Саратовской области и поселились в поселке, уже заселенном челдонами и коренными жителями – сибиряками.
Их отличал говор или наречие. Вместо слов «что» они говорили «ще», «по ще». А саратовские переселенцы говорили на более чистом русском языке.
Поселились на отдельной улице, кот орую впоследствии и назвали саратовской. Первые годы местные сибиряки не принимали переселенцев за коренных жителей поселка и зачастую затевали против Саратовских кулачные бои. Поскольку частенько эти кулачные бои заканчивались не в пользу их, а особенно хлеские удары были у Ивана Ермакова. Небольшого роста, широк в плечах, удар кулака был астолько силен, что сбивал любого сибиряка. Поэтому во время боя мужики избегали встречи с ним. Частенько Иван приходил домой с разбитой физиономией, но радостно кричал «Наша взяла!».
Прошли годы, вражда улеглась. Парни и девки вначале осторожно, потом спокойно и безопасно стали встречаться. Так и жили бы одной семьей село, если бы не события 1903 года, война с Японией. Она как гром среди ясного неба как грозовая туча затмила солнце, многие семьи погрузила в печаль и тоску.
Забрали Ивана и попал он на Дальний Восток, на крейсер. Все было хорошо, как он писал в одном единственном письме.
Осталась Варвара одна с пятью детьми, хотя Николай и Макар были уже подростками и помогали матери по хозяйству, но надежды на них было мало. Жизнь заставила их с раннего с раннего детства полюбить нелегкий крестьянский труд. Вскоре на помощь им пришли два младших брата Коля и Паша. Помогала матери и дочь Клава. Что бы содержать семью, обуть, одеть и прокормить большую семью, Варвара решила открыть виноводочный магазин. Водку доставляли из Славгорода, за что приходилось платить немалые деньги. Незаурядные способности и смышленость Варвары дали свой результат. Доходы были неплохими, уже через два года дети были обуты, одеты и сыты. Стали их называть богатой семьей. Стали покупать и шить модные одежды, дорогие шубы, шали, обувь. Стали сельские девушки заглядываться на Варвариных ребят. Расширили усадьбу, поставили новые ворота, забор в два метра высотой. В общем, зажила семья зажиточной жизни.
Только одно огорчало, не было писем и вестей от мужа и отца. Ходили слухи, что русская эскадра вышла на помощь в Порт-Артур и проходя Цусимский пролив была атакована японской эскадрой и была уничтожена. И что многие моряки погибли и попали в плен. И все же была у варвары надежда что Иван жив и находится в плену. Шло время, но никаких вестей от него Небыло. Небыло вестей и от односельчанина Ефима Волкова, которого мобилизовали в один день.
Доходили слухи о поражении русской армии в Манджурии и Порт-Артуре, о капитуляции генерала Стасселя и его генералитета, гибели флота и его флагмана крейсера «Варяг», гибели адмирала Макарова.
Минули военные годы, 1905 год, сражение при Цусиме. Японцы потопили тогда эскадру русского флота. Ермаков Иван, командовавший комендорами, попал в плен. Вряд ли кто из моряков тогда не мечтал вернуться домой живым. Слишком долго тянулся плен, ни весточки, ни встречи. Ходили слухи, что погиб Иван. Сошлась Варвара с мужиком из своей же деревни, народили двоих. А в гражданскую муж погиб, в партизанском отряде воевал. А когда вернулся Иван, слова не сказал, пальцем не тронул. Замкнулся в себе, ушел жить в хлев….
Катерина вошла в дом. Варвара хлопотала у печи, кормить надо своих, да и в лес сходить надо бы. Решила Варвара, что еду понесут в обед, а до вечера Павел и Макар побудут у ручья. Катерина принялась помогать матери, но через некоторое время вошла к центру села. Еще через пять минут вышла Варвара, неся в руках узелок. По пыльной дороге медленно ехала подвода. Возница покрикивал на лошадь, которая не обращала внимания на все старания возницы. Катерина стояла у ворот последнего дома, разговаривая с женщиной, сидящей на скамье. Заметив подходящую Варвару, она перешла на другую сторону и пошла вместе по дороге, ведущей к реке.
- Бабы вон говорят, что староста сильно хворает. Обещали два сына его, что дъякону петуха красного пустят.
- Того мерина давно спалить надо, - сказала свое мнение Варвара.
Тихо переговариваясь, они медленно удалялись в сторону реки.

А Маша Ермакова, уехавшая с обозом несколько дней назад, так и не появилась в селе. Возницы, уехавшие вместе с нею в обоз, давно вернулись. Поговаривали, что молодой офицер вместе с Машей ускакал на коне. Гнались за ними, а что стало – никто не знает. И по прошествии нескольких лет никто в селе не знал где Маша. Ни слова, ни писем, ни весточки. Сгинула Маша. Потужили в доме, поплакали, на том и порешили. Раз не появилась Маша, нет весточки, то уехала она с офицером, и счастлива, наверное. Не будем загодя хоронить ее, ведь никто ее мертвой не видел.

(Продолжение в следующий раз).

[ALEXNOV3]

ГЛАВА 3

Шел 1927 год. Жизнь в селе Николаевка входила в свое русло, постепенно налаживалась. После революции и затяжной войны на Алтае, по-прежнему, с наступлением весны крестьянин пахал землю и сеял хлеб. Это была пора, когда он забывал о веселье и свадьбах, а жил одним – чем пахать и чем засеять пашню, ждущую долгожданного зерна.
Приходило время – убирал урожай. Сено на зиму запасал. Прикидывал, сколько зерна получится, сколько на мельницу свезет, сколько в амбаре оставить, чтобы дожить до нового урожая.
Каждую весну с тревогой и мольбой уповал крестьянин на милость божью, просил в молитвах о щедром и дождливом лете, богатой осени и спокойной осени. И болит каждую весну душа у крестьянина.
Испокон веков старики на завалинках курили самокрутки. Нещадно дымя самосадом делились новостями иль молодежь непутевую поругивали. Соседки через изгородь судачили о чем-то своем. Полуголые, босоногие мальчишки носятся по пыльной улице, разгоняя курей и гусей.
Солнце, дымка. Пасмурный день.
С утра Степану не везло. Утром хотел ехать на пашню, посевы посмотреть, да как на грех колесо у ходка расшаталось. Наладил, ехать уже хотел – сосед за надобностью зашел. Выехал уже ближе к обеду. У ворот стоял неродной сын Саша.
- Тять, возьми с собой, - попросил Саша.
- Поди, работай по хозяйству, строго глядя на Сашу, сказал Степан.
Неродной, но деливший все крестьянские хлопоты, Саша старался во всем угодить. Но угодить было трудно. Крутого нрава отчим. Не позовет, не погладить по голове, доброго слова не скажет. Неродной, он и есть неродной.
Долго стоял Саша у ворот, глядя вслед уезжающему ходку, молча вытирал непрошенные слезы, стыдливо пряча лицо в рукав. Потом, не торопясь, принес воды из колодца, почистил у Зорьки, взялся подметать во дворе.
Дорога на пашню была не длинной, всего – то верст восемь. Степан ехал по центральной улице, покрытой толстым слоем песка и пыли. Карька нес ходок крупной рысью, но, пробежав с полверсты, перешел на шаг. Степан не торопил коня, понимал. Слишком глубоко утопали колеса в песке.
Проезжая по разрыву, разделяющему центральную улицу почти пополам, Степан улыбнулся. Разрыв Центральной и Саратовской улиц, названной так в честь переселенцев из Саратовской губернии, называли площадью, чтоб как у всех. Для всех жителей села площадь была местом схода, здесь решались споры, вершился суд…
… Погрузившись в воспоминания, Степан живо представил площадь, до отказа заполненного народом. Решал судьбу выборный суд, а руководил всем этим местный староста Микита Пуховик. Говорили старики, что отец Микиты, пришлый когда-то, разбогател на обманах и поборах. Теперь Микиту, иначе как Микита Евсеич не величают.
Вспомнил Степан сходку, на которой собрался народ и постановили на кол цыгана за ворованную лошадь посадить. Мальчишки стояли в стороне и видели казнь. Наполовину обгоревший, с согнутым конусом, столб внушал страх.
Место называлось лобным. Вора после суда на сходе жителей вели по главной улице для обозрения. Все желающие посмотреть на вора и его казнь пристраивались к толпе и вся процессия двигалась к площади. Староста оглашал приговор. Четверо крепких парней подходили к осужденному, брали его за руки и за ноги с обеих сторон и с размаху сажали его на конус столба. Нечеловеческие крики и вопли слышала эта площадь. Редко, кто долго, в муках ждал своей кончины. Только к вечеру родным разрешали забрать тело казненного, и придать земле.
Ну, а за мелкое – воровство, грабеж, или разбой – отрубали кисти рук, выбивали глаза, отрезали уши. Такие казни наводили страх, и в селе надолго воцарялся покой….
Дорога пошла ровнее, Карька не спеша, трусил. Степан снова погрузился в воспоминания….
…Степан вспомнил себя молодым и здоровым. Кулачные бои, в которых был неизменным участником. Начиналось все с пришедших с обеих сторон улицы мальчишек. Выделялось поровну, так называемых драчунов-затейников. Сходись мальцы, толкаясь сначала плечом, затем руками, и дело доходило до драки. Ввязывались ребята постарше. Теснила одна сторона другую, на подмогу приходили еще старшие. К разгару потасовки почти все взрослые, старики и дети, нещадно мутузя друг-друга, отстаивали честь улицы.
Порой противники получали увечья, случалось, что убивали. По законам кулачного боя те. Кто не выдержал натиски и был сбит с ног, должен лежать на земле до конца боя. Ну, а после боя, окровавленные и оборванные, но ликующие победители и хмурые побежденные шли вместе к последним. Те угощали победителей водкой и самогоном, устраивался настоящий праздник.
Вспомнил Степан, как в одном кулачном бою свел случай. Противником Степана оказался крепкий мужчина лет сорока пяти, невысокого роста, да в плечах широкого. Густая черная бородища, темные глаза. Хлестко же он бил. Звали его Иваном. Уже много позже Степан узнал, что дядя Иван Ермаков долго служил на флоте, на Дальнем Востоке. В 1905 году попал в плен в плен к японцам в Цусимском проливе. Спустя годы, после заключения мира с Японией, дядя Иван вернулся в родное село. Не дождалась его красавица жена, замуж вышла. С тех пор молчалив и нелюдим стал дядя Иван. Дружбу ни с кем не водил, выпить не любил. Теперь Ермаков Иван Яковлевич тесть Степана. А случилось это так…
После гражданской войны в 1922 году вернулся Степан домой и не увидел он своих Дарью и Оленьку. Умерли они грешные от свирепствовавшего в те годы тифа. Долго тосковало осиротевшее сердце. После скитаний и загулов старший брат Федор посоветовал Степану жениться на вдове, потерявшей в войну мужа. Катерина – дочь дяди Ивана. Детей правда двое, но женщина она хорошая, хозяйственная. Годы Степана не те – почти тридцать. В общем, сошлись и живут. Смирился Степан со своей судьбой, расписались, все как положено. Мало-помалу поставили свой дом, обзавелись хозяйством. Стали появляться дети. Сначала Анна, через год Маруся, а еще через год Дима. Степан рад был, что теперь у него есть продолжение рода. Вон, Катерина опять вторую половину тяжелая ходит….

[ALEXNOV3]

Эти мысли о настоящем вернули Степана из воспоминаний.
Задумывался часто Степан над тем, как прокормить большую семью, одеть, обуть. Хотя старшие помогают, но какая это польза и прибыль. Потом, когда старше станут, можно надеяться. А сейчас они еще дети.
По пути на пашню Степан встретил своего давнего приятеля Петра Наумова. Не один пуд соли вместе съели, служа царю и Отечеству. Действительную Наумов служил при штабе писарем и много помогал своему земляку. Остановив ходок Степан крепко пожал руку Петру.
- Как житье - бытье Степан? – вместо приветствия спросил Петр.
- Божьими молитвами, ответил Степан.
- Оно и ладно. Что хмурый сегодня? Дома все ли здоровы? – задавал вопросы Петр.
- Все здоровы, чего бога гневить. Дела с утра не ладились, - ответил Степан.
- Куда путь держишь? – интересуется Петр.
- Пашню хочу посмотреть, посевы, - ответил Степан и тяжело вздохнул.
- Оно и хорошо, - согласился Петр, - с хлебом-то оно сподручнее, спокойнее. Ты вечером зайди ко мне, разговор имеется, - прощаясь сказал Петр, протягивая руку.
- Зайду, коли зовешь, пообещал Степан и тронул коня.
Карька немного отдохнувший, затрусил веселее.
Осмотрев посевы, Степан остался доволен. Складно выходило. Всходы были хорошими, дождем промочило, ветер стебли не поломал, не повалил. Степан прикинул, сколько же возьмет с десятины, выходило, что достаточно.
Разгладились суровые складки, и дорога обратно не показалась такой уж скучной. Степан замечал вспорхнувшую птицу, юркого суслика, перебегающего дорогу.
Подобревший от осмотра делянки Степан въехал в село. Дети, издали заметившие ходок, наперебой галдя и толкаясь, бежали на встречу. «Ждали, поди» - подумал про себя Степан. А дети, голопузые и босоногие, бежали навстречу и кричали:
- Тятька, тятька едет!
Саша держал в руках маленького Диму, бережно передал его отцу, а сам сел рядом и взял вожжи. Саша серьезно глянул на притихших малышей и произнес:
- Но-о, поехали.
Карька сразу почувствовал, что хозяин другой. Но и тот, прежний тоже здесь. Конь не спеша, тронул ко двору. Колеса, как и раньше, проваливались в песок, ходок полон. Вскоре на мосластой спине появились темные пятна пота.
Когда радостные, возбужденные и довольные малыши убежали, Саша помогал отчиму управиться с конем. Он ловко орудовал уздечкой, вожжами, подпругой, ласково похлопывая коня по крупу и холке. Степан внимательно наблюдал за действиями Саши, отмечая про себя не по-детски взрослую сметку приемного сына, его привязанность к животным, земле. Выпуская крепкий дым самокрутки Степан подумал, что, наверное груб он иногда с Сашей, мало разговаривает с ним. Хоть и не родной он, а отцовского тепла и ласки требует, поддержки взрослого мужчины.
На крыльцо вышла Катерина, прислонившись к косяку, она наблюдала со стороны, как муж и сын управлялись с конем. Зарделась, заметив на себе взгляд Степана. Тяжело стало работать по дому, хоть и до срока еще далеко, ребенок какой-то беспокойный, ножками все стучит и толкается. К осени, на ноябрьские должна родить. Подошел Степан, ласково обнял и спросил:
- Ну, как ты себя чувствуешь?
- Хорошо, - ответила Катерина и добавила, - в дом пойдем, еда давно поспела. Мойте руки.

Вечером Степан собрался к Наумовым. На дворе уже темно, в домах зажигали огонь.
- Приходи скорее, - попросила Катерина.
- Да, я и не знаю, о чем речь то будет. Постараюсь быстро вернуться, - пообещал Степан и вышел.
Петр, видимо давно ждавший Степана, открыл стразу, пропустил его первым. Степан перекрестился на образа, поздоровался с хозяйкой. Ксения, жена Петра, подавала на стол. Петр поставил початую бутылку самогона. Усаживая Степана за стол он наливал в стаканы.
- Что за дело у тебя, Петр? – спросил Степан.
- Выпей сначала, потом потолкуем.
- Ужинал я, спасибо за угощение.
- Ну, чарка я думаю, не помешает, - сказал Петр, пододвинул поближе стакан.
- Выпить оно конечно можно, но уж больно ты скрытен.
- Скрывать тут нечего, - ответил Петр, когда Степан поставил на стол опустевший стакан, а дело есть. Я по дружбе хочу доброе дело сделать, не чужие мы вроде.
- Ну так говори дело.
В стаканы забулькало, Петр наливал еще. Он конечно успел выпить, и теперь похрустывал прошлогодней капустой с брусникой., не забывал потчевать Степана.
- Картошку бери, Степан, - говорил Петр, продолжая молчать о деле.
- Спасибо за хлеб и соль, пусть стол ваш не будет пуст, - произнес Степан длинную фразу, решив, что торжественная часть уже закончилась.
Но Петр не спешил. Он наливал еще и еще. Ксения меж тем поставила на стол шкварчащую сковороду с яичницей. Степан держал в руках чищеную картофелину и вспоминал. Это она родимая, в голодные и неурожайные годы только и спасала. В кожуре, или как говорят «в мундире», горячая, она долго хранит тепло. Да и холодная, с солью, с квасом была объедением. Степан ел не торопясь, закусывая после выпитого. Понимал, что разговор еще впереди.
- Степан, в Славгород поедешь? – неожиданно спросил Петр.
- Зачем?
- Возчик нужен для товаров. Соль – она ценится очень, особенно когда ее нет. Завтра подводы поедут. Если согласен – приходи к конторе к десяти часам. Помощник мне нужен, другого не ищу.
- Ладно, - сказал Степан, с Катериной посоветуюсь. Тяжело ей одной то будет.
На том и порешили. Если завтра утром Степан придет к конторе, то ему выдадут деньги и выпишут наряд.
Плохо соображая после изрядно выпитого самогона Степан задумался. Если отказаться – значит потерять какой ни есть заработок. Петр – друг, сам едет, плохого не посоветует. Основные работы сделаны, а по хозяйству и домашние работы и ребятишки сделают. «Поеду», - вслух произнес Степан.
- Ну и добро, - ответил Петр, провожая Степана…
Стараясь держать себя ровнее, не желая показать слабость после выпитого Степан подходил к дому.

[ALEXNOV3]

Следующая глава
ГЛАВА 4

До самой уборочной страды ездил Степан в Славгород. Возил всякие товары и грузы. Туда возил зерно, а оттуда только соль. Заводик там у них есть маленький. После революции национализировали его, да только хозяин нужен в каждом деле. Хирел заводик, пока не назначили управлять заводом Фому Лопатина. Правда, из крепких середняков был, но дело свое знал. И пошла молва о солевом заводике по всему Алтаю, по всей Сибири. Хорошо ли, плохо ли работал заводик, но соль давал исправно. Не за деньги, за товар. Сговариваются мужики, бьют рука об руку, распивают четверть и каждый останется довольным. Степан и другие мужики получали оговоренное количество соли, а рабочие на заводе имели свой интерес. И с хлебом были, и с сеном, с пряжей и дровами.
Не часто, но заезжал Степан в лавку, где продавали водку и просиживал там до ночи. Приезжал домой и всегда привозил подарки. Обновы и отрезы Катерина прятала в сундук, а детишки донашивали старое. Порой трудно угадать, из какого материала пошиты штаны или платье.
Степан часто приезжал домой угрюмым и злым. То приемщик казалось обманул, то в лавке водки мало дали, то обнаруживал утром пустые карманы. Терзали мысли Степана, что кормит и поит он не родных детей. Старшей, Клаве – шел тринадцатый год, Саше – десятый. Видела Катерина отношение Степана к неродным детям, понимала и тайком плакала. Катерина страдала.
Однажды, на следующий день после приезда из Славгорода Степан получил расчет и еще до обеда вернулся домой. Отдавая деньги жене, он сказал, обращаясь к Саше:
- Собирайся Сашок, за дровами поедем.
Катерина видела необычное настроение мужа, отношение его к сыну, но промолчала. Занялась приготовлением к предстоящему отъезду. Саша. Обрадованный словами отчима, ничем не выдал своего волнения. Собирался степенно, свысока поглядывая на малышей.
Катерина стояла у печи и по-бабьи рассуждала. Не было такого, что бы Степан брал с собой ребятишек, особенно Сашу, неродного. Степан собирался молча, старательно точил топоры, не торопясь, запрягал Карьку, подтягивая подпругу, толкнул ногой колесо телеги.
- Водички не забудь, Кать, - напомнил Степан.
- Я квасу холодного из погреба достану.
- Пойдет и квас, - согласился Степан.
Детей как ветром сдунуло. Галдя и толкаясь, он толпились у брички, старались залезть на сидение, а то и просто на то место, где возможно будет сидеть братка.
Когда все было готово, не мешкая, тронулись в путь. Степан разрешил Саше править конем, объяснив куда нужно ехать. Сам же, усевшись поудобнее в бричке, закурил самокрутку. Полинялая кепка была надвинута на глаза…
… Степан любил рубить дрова. На сколько позволяли руки, делал большой замах, и с хеканьем, с придыханием опускал топор в ствол дерева. Это был пробный удар. Трухлятина разлетелась, наоборот, от сухого крепкого ствола топор отскакивал. Уже другим ударом Степан отсекал место рубки. И пошло. Взмах руки и хряск рубленого ствола. Снова взмах. Щепки летели по сторонам, со лба катился пот, а Степан все махал и рубил.
Саша стоял чуть в стороне и любовался. Отчим был высоким, широкоплечим, с густой шевелюрой на голове. Рубаху он снял, и Саша видел как по спине, да и по всему телу перекатывались упругие мускулы.
Степан остановился, чтобы перевести дух. Вытирая крупные капли пота сказал, обращаясь к Саше:
- Топориком ветки срубай, да ноги береги.
- Хорошо, тять, - ответил Саша, беря топор.
Маловато еще силенок в детских руках, но Саша старался. Изредка бросал взгляды на отчима, спокойно потягивающего крепкий самосад, Саша продолжал порученное дело.
Степан тоже изредка поглядывал на Сашу, отмечая про себя, что хороший хлопец растет, работящий, в отца наверное. Отца Сашиного, Егора, Степан помнил хорошо. Высокий, жилистый. Волосы не то рыжие, не то серые, руки крепкие, да ноги быстрые. Красивый был, чубатый. За то наверное и полюбила его Катерина. Среди сверстников Егор был заводилой в кулачных боях. Крепко Степану попадало иной раз и от Егора. Тот старше Степана был года на три. Да, видно не судьба. Жаль мужика, сложил голову где-то на Сиваше в двадцатом. А Степан воевал в Забайкалье, вместе с Петром Наумовым. Встали они тогда на сторону революции и гнали Колчака с родной земли.
А теперь сын Егора называет Степана отцом. Так наверное и должно быть, жизнь то продолжается.
Докурив самокрутку Степан затушил окурок о подошву сапога, поднялся. Немного отдохнувший, он принялся рубить с новой силой. Выбирал в основном сухие, прямые стволы деревьев, обходил вокруг, примеривался как сподручнее рубить, руками пробовал крепость ствола. И когда было принято решение и на его взгляд нужное направление, Степан делал удар…
Карька в стороне чуть лениво жевал сочную траву, изредка поднимал крупную голову, отгонял хвостом надоедливых слепней и мух. Ему наверное невдомек чем занимается этот мужчина, но наверное догадывался, что ему предстоит трудная работа. На своем горбу предстоит тащить нелегкую поклажу. Карька был не стар, всего-то четыре года. С кормами зимой правда туговато было. Вместе сено готовили на зиму, овес привозили. Сарайчик холодный. По утрам хозяин приносил колодезной воды, ласково похлопывал по крупу, отирая пучком сена выступивший иней. Всю тяжелую работу по хозяйству делал Карька. Это понимал хозяин, никогда не бил, поил, кормил исправно.
Когда деревьев срублено было достаточно, Степан сказал:
- Иди, Сашок, помогай.
Двух - трехметровые лесины небыли такими уж тяжелыми, но Степан преследовал свои цели. Мальчик осознавал свою роль и место и старался. А Степан лишний раз проверял мальчика. Как поведет он себя, когда надо надеяться только на свои силы.
- Ты края лесины поддерживай, а я уж остальное, - сказал Степан. Степан почти один поднимал тяжелую лесину и укладывал ее в бричку.
- Тять, давай я на бричку влезу, там укладывать буду.
- Не надо, Сашок, там тяжело наверху. Успеем, не торопись.
И снова Степан почти в одиночку поднимал комли лесин, укладывал их в бричку, подталкивал, поправлял, увязывал. Когда бричка была полной, Степан сказал:
- Впрягай Карьку, сынок.
Саша не торопясь, размеренно подошел к коню, взял за уздечку, завел в оглобли. Степан помогал, поднимая оглобли, привязывал их к упряжи. Путь не близкий, но Степан жалея коня пошел рядом с телегой. Поднатужившись, Карька тронул воз. Саша пошел рядом с отчимом, держась за бричку.

[ALEXNOV3]

...Продолжение...
Приближалось время урожая. Косилки были, но за них надо отдать часть зерна. Степан согласился. Пропустить даже один день было страшно. Спелое зерно могло упасть, ветер мог повалить, дождь замочит. С вечера Степан готовил косу, серп для Катерины. Она же у печи гот овилась к страде.
Едва забрезжил рассвет, все уже были на ногах. Кто постарше – укладывал нехитрый скарб. Не забыть казан для обеда, баклагу под воду. Малыши мельтешили под ногами, получая каждый раз подзатыльники и обязательное «убирайтесь с глаз долой». Не мешкая, тронулись. Карька по своей лошадиной привычке лениво ступал по прохладной земле. Ребятишки поменьше, убаюканные покачиванием брички, уснули в неудобных позах. Отец с матерью тихо беседовали.
Косовица начиналась как водится с обхода и осмотра. Замечал Степан, где успели побывать птицы, где мышки творили свое дело. Перекур и за работу. Карьку впрягли в косилку, Степан взял косу. Углы, повороты подбирал, подкашивал ложбинки. Знал, что оставить – значит погубить, а в зиму все сгодится.
Катерина с Клавой занимались приготовлением обеда. Воду для питья привезли из дома, для обеда – набрать в ручье. Протекая невдалеке, он давал заметную прохладу. Клава с ведром спешила к ручью, Катерина перебирала крупу. Малыши гонялись за птицами в надежде поймать. Маруся собирала поздние цветы, плела веночки.
Потом уже, после обеда все выходили в поле, собирали чуть подсохшие стебли, укладывали их в снопы. К вечеру их грузили в бричку и увозили к риге. И так каждый день…

[ALEXNOV3]

В загашниках нашел старую фотографию - двоюродный дед Федор, снимок 1916 года. В повести он под своим именем.

[ALEXNOV3]

ГЛАВА 5
По утрам стало подмораживать. Степан с тревогой посматривал на жену – приходило время родить Катерине. Степан запретил поднимать тяжелое, заботы по дому легли на плечи Клавы. Она бедовая. И обед сварить, и постирать, в сараюшке управиться, и за мальцами присмотрит. Мужской работой Степан делился с Сашей. Степан мальцом сам учился у отца, тому сейчас учил и Сашу, показывал, подсказывал. С ласками особо не спешил – мужик должен быть мужиком.
Запрещая жене выполнять тяжелую работу, Степан сам старался сделать больше. В хозяйстве был порядок Пшеницы намолотили достаточно, смололи, до новой должно хватить с избытком. Картошка есть, мясо к зиме будет – кабанчик уже хороший. У коровы молоко хорошее, жирное. Жить можно.
До обеда старшие были в школе, малыши играли во дворе. Аня, которой уже исполнилось четыре, залезла на пароконную бричку. Бричка как бричка, только оглобля одна, а впрягают двух лошадей. Аня, играя, перегнулась через передок брички, старая, трухлявая перегородка не выдержала и маленькое, хрупкое тело упало на штырь. Детский пронзительный крик вспорол тишину. Малыши оцепенели, стояли с большими, раскрытыми от ужаса глазами…
Хоронили Аню в воскресенье. По ночам мороз сковывал землю. К обеду солнце пригревало, появлялись лужи и грязь. Понуро опустив голову, поддавшись общему настрою, то спотыкаясь о мерзлые лепешки, то утопая в грязи, Карька тянул бричку с гробом.. Мужчины шли молча, женщины всхлипывая, вели под руки Катерину.
Горе не сломило ее, не убило. Была боль в сердце, приглушенные стоны вырывались из груди. По щекам катились крупные, непрошенные слезы. Катерина отрешенно смотрела на маленькое, худенькое личико дочери и все повторяла:
- Как же ты так, доченька?
Женщины начинали всхлипывать с новой силой, утирали слезы и шмыгающие носы. Мужики отворачивались, украдкой смахивали скупую слезу.
Похоронили Аню без речей и салютов. Не нашлось у присутствующих слов. Никто не мог понять нелепости судьбы, да и не могли слова вернуть к жизни маленького человека. Небольшой холмик земли и деревянный крест увенчали жизненный путь Ани.
Первого ноября 27-го года в семье Степана Новикова родился сын. Назвали его Василием. Как и все дети на Земле он по ночам будил криком мать и отца, братьев и сестер. Крик Васятки давал знать, что пеленка, в которую он завернут, уже мокрая. Охая и качая головой, Катерина меняла мокрое белье, давала грудь, и ребенок засыпал. Как и все дети на Земле по утрам Васятка будил всех, счильно, требовательно заявлял о том, что пришла пора есть. Похудевшая и истощенная после родов сына Катерина снова давала грудь. Ребенок засыпал, а Катерина подчиняясь женскому чувству вставала, топила печку, варила. А на печи появлялись головы: девчоночьи – нечесаные, растрепанные, мальчишечьи – вихрастые, короткостриженые. Темные и светлые, они всем видом говорившие, что их желудки тоже пусты. Начинался новый день, и все начиналось сначала. Корова, которую надо доить, Карька, кабанчик, куры. Руки, ноги болят, а кормить и поить надо. Жить надо.
Катерина хлопотала по дому, Степан управлял по хозяйству. Вычистил в сараюшке, напоил коня, корову, занес сена. Привычно осмотрел двор, потрогал ворота сеновала. Не шатаются, ладно сделаны были. Степан не спеша выкурил самокрутку и медленно пошел в дом.

Незаметно пролетела зима. Старшие ходили в школу, помогали по хозяйству, нянчились с малыми. Васятка сначала агукал только, что-то шепелявил, просил ручками «дай-дай». Когда ползать начал Вася, Катерине еще больше забот прибавилось. Одежонка всегда в пыли, ручки грязные, хоть и полы приходилось каждый день мыть.
Перезимовали хорошо. Хлеба, хоть и не вдоволь, но хватило, да и дети почти не болели
Часто дул весенний ветер, слизывая прошлогодний снег. Незаметно набухали почки на деревьях. Как ждала эту весну Катерина! Весенний ветер бодрил и придавал новые силы.
Подоив корову, Катерина задержалась во дворе, прислонившись к калитке. Почему-то вспомнилась молодость, как когда-то, такой же весенней порой, полная сил и здоровья, бежала на свиданье. Любила крепко и полностью отдавалась этой страсти. Не винила Катерина судьбу, что осталась без любимого – судьба-злодейка разлучила.
Теперь есть Степан. Не пьет в шинках у старух, не гуляет, не обижает. Хозяйство крепко в руках держит. Жить можно. Смирилась Катерина со своей судьбой. Дети – вот ради кого она сейчас жила, о себе уже не думала.
В делах и заботах летело время. День за днем, год за годом. Васятке шел уже четвертый год. Однажды, убирая в доме, Катерина услышала крик и выбежала на крыльцо. Васятка лежал посреди двора, уткнувшись лицом в траву. Рядом затихли свои и соседские дети. Охнув, Катерина подбежала к сыну, перевернула на спину. Крови небыло, дышал. Прижимая к груди ребенка, который был без сознания и горячим, она проговорила, хрипя от волнения:
- Саша, сынок, беги за фельдшером, да поскорее.
Было страшно, что ребенок умрет. Ожидание было невыносимо. Вскоре пришел местный фельдшер. Неторопливо осмотрел ребенка, помял, пощупал. Долго что-то записывал.
- Мамаша, - сказал наконец фельдшер, приподнимая пальцем очки, - ребенок болен корью. Лечить его надо. Везите в больницу.
- Сынок, беги за папкой в контору, скажи пусть домой идет быстрее, - сказала Катерина, провожая фельдшера. Да скажи, что Вася заболел, в больницу его надо.
Она присела на край кровати, не выпуская из рук ребенка. Чуть в стороне стояли дети встревоженной стайкой. После укола жар немного спал, но Вася дышал тяжело. Катерина приложила ко лбу мокрую тряпицу. «Как быть? – думала Катерина, - Вася еще мал, чтобы одного в больнице оставлять, до Михайловки далеко, много не наездишь. Скорей бы Степан приехал».
Вскоре она услышала скрип телеги, открываемых ворот. Степан вошел в дом и вопросительно посмотрел на жену.
- Фельдшер сказал, что Вася заболел корью, - сказала Катерина, везти его надо, до Михайловки далеко.
- Дорога ерунда, конь во дворе, собирайся, поедем, - вместо ответа произнес Степан.
- Один он как же будет? – всхлипнула Катерина, - от дома далеко, врачи чужие.
- Не сидеть же дома и ждать, когда еще хуже станет. Едем, - решительно сказал Степан поднимаясь, в больнице посмотрим.
Сборы были недолгими. Одеть в чистое и обуть сына Катерина успела еще до приезда мужа. Узелок с продуктами на дорогу собрала быстро. Степан наказывал Саше, а Катерина Клаве, что делать по дому, когда и кого кормить, хотя старшие давно усвоили нехитрый уклад жизни. Не мешкая, выехали, путь неблизкий.

Все лето, до самых холодов, Вася пробыл в больнице. Катерина мучилась, страдала, просила Степана возить ее чаще. Но у Степана хорошая работа, назначили бригадиром, часто не наездишь.
Остался жить Вася, да видеть перестал, осложнение болезнь дала. Горькими слезами заливалась Катерина, видя милое личико сына, такое родное, беззащитное перед судьбой. Верила в бога Катерина, но после этого несчастья совсем богомольной стала. Часами простаивала на коленях у образов, вымаливая прощенье за свои грехи, иной раз и своей смерти просила. Васятка слепой стал, горе-то какое! Говорить хорошо уже стал, а ничего не видел. Когда спрашивали, видит ли свет, машет головой «мол, нет», а сам слезы набежавшие кулачком вытирает. Сердце разрывалось от горя и обиды. Чем же она прогневила бога-то? Васятка чем виноват, ведь совсем малец еще, не успел нагрешить.
Врачи отказались продолжать лечить Васю, ссылаясь на запущенность болезни, отсутствие хороших лекарств. Степан с Катериной возили Васю и к бабкам-знахаркам, и к лекарям. Не помнят, кто уж посоветовал свозить Васю в казахстанские степи. Жил там кореец по фамилии Ким. Он то и помог немного. Сначала Вася левым глазом свет стал различать, потом и правым. Шел Васе уже шестой год, и до конца зрение так и не восстановилось. Болезнь и на росте сказалась, отставал в росте Вася от своих сверстников.
Уже много позже, через годы, говорили врачи Василию Степановичу, что если бы полечить тем-то, да тем-то, хорошо бы видел. А тогда в тридцать втором, тридцать третьем – голод, страшный голод по всей стране. Приезжали продотряды, реквизировали все подряд, несмотря на слезы и плач матерей. Все, что было в хозяйстве – конь, корова, с пяток овец, да десяток курей – все изымали за налоги. Не смог сдать шерсть – забирали овцу. Не сдал молоко или яйца – забирали корову или курей. Забирали и коня, овец, зерно и инвентарь. Забирали подчистую, а как жить? На что детей кормить? Никто тогда не давал ответы на эти вопросы.
Васятка рос плохо. Сверстники насмехались над ним, «коротышем» дразнили. Прибежит бывало Васятка, весь заплаканный, грязный и жалуется. Обижается Вася, таил злобу. Мал был ростом, а силенок еще меньше. Пойдет старшим по хозяйству помогать, лопата тяжелая, не поднимет. Ведро с водой возьмет – не осилит. Молчит, тужится, кряхтит.

[ALEXNOV3]

ГЛАВА 6.
В те, тридцатые неурожайные и голодные годы Степан бросил бригадирство. Неурожай повлиял на распад колхоза. Многие забрали своих коней, коров, упряжь. Каждый потащил в дом то, что сдавал раньше.
Как же дальше жить, то? Ведь детей кормить надо. И надумал Степан ехать, искать богатые земли на Восток, в Сибирь, в Даурию. Подальше от нищеты, на плодородные земли, на реки, богатые рыбой.
Далеко уезжал Степан, щемило сердце, что оставляет он жену с такой оравой. Знал однако, что не пропадут, старшие помогут, да и одним ртом станет меньше. А заработает денег – легче жить станет.
Поселился Степан у какого-то дальнего родственника, сосланного в Сибирь еще при царе. Деревня была маленькой, убогой, вдали от дорог. Степан работал где только мог, и топором махал – лес валил, и на путине работал. В колхоз просился – не приняли. Пришлым считали, а многие и обсчитывали. Постоянного заработка небыло, земли не давали. Была, конечно земля, пустовала. Не распаханная, как невинная девица лежала, да одному то не поднять.
Год мыкался Степан, прикидывал, соображал. Если семью привезти – ни кола ни двора нет. Ни земли, ни посевов. Долго думал Степан, а придумать ничего не смог. И решил вернуться , ничего уже не оставалось.
Поезда появятся уже потом. А тогда, где на попутных подводах, а где и пешком добирался Степан в родное село. На дворе было лето 1934 года.
Почти все деньги, которые скопил Степан за тот, нелегкий год, потратил на дорогу. Кому за подводу заплатил, кому за ночлег, кому за продукты. Гостинцев, правда, накупить успел, обувку, одежду детям, жене. Катерине выбирал особо, чтоб не судачили соседки, мол, мужик с заработков вернулся и ничего не привез. Жене Степан купил лисью шубу.
Изнуренный голодом и долгой дорогой Степан ступал по размытой недавним дождем дороге. Сокрушался Степан, что так неудачно сложилась поездка, что нечем обрадовать семью. Улица была пустынной. Дети не гонялись друг за дружкой, не судачили соседки у колодца, не видно стариков на завалинках. Войдя во двор Степан присел на бревно, закурил. На крыльцо вышла Клава. Не замечая отчима она крикнула:
- Димка, ты где запропал? Неси скорее!
- Щас, - отозвался Димкин голос из сарая.
Придерживаясь одной рукой о покосившийся навес, вышел Дима, неся ведро с водой. Видать, отказалась корова пить. Заметив отчима Дима поставил ведро и кинулся в объятия:
- Клавка, - закричал Дима, - тятька приехал!
Дверь в дом наверное была открыта и все, кто был там, высыпали на крыльцо. Всего секунда, и Степана окружили дети, обрадованные приезду отца. Медленно сходил с крыльца Вася, прикрывая глаза от яркого солнца. Небыло меньшего – Вити.
Степан спросил:
- Где же Витя, мамка?
- Витька от голода опух, ходить не может. Есть у нас нечего, - сказала Клава. – Мамка сейчас у Малашихи, на тебя ворожить пошла.
- Чтож на меня ворожить, коль вот он я живой и здоровый.
- Плакала мамка вчера, - рассказывала Клава, - ни самого, говорит, ни весточки.
- Ну, ничего. Теперь я дома, заживем.
Дети не решаясь спросить про гостинцы, весело лопотали, украдкой поглядывали на большой мешок, стоящий у ног.
- Иди, Васятка, держи гостинцы, - раскрыл мешок Степан.
Худыми, грязными пальцами Вася прижимал к груди сладости. Степан вынимал одежку, обувку. Горсть леденцов не помещалась в детской ладошке, просыпалась. Нагнувшись, чтобы подобрать рассыпанное, Вася рассыпал остальные и заплакал. Степан прижал голову сына к груди. Непрошенная слеза накатила, застыла в глазах. Степан одаривал стоящих стайкой детей подарками и угощениями, а они наперебой рассказывали Степану о своих радостях и огорчениях, о сельских новостях. Степан занес в дом мешок, оставил у лавки, подошел к постели на которой лежал Витя. Милое детское личико было раздутое, опухшее, глаза вымучено улыбались.
- Тять, спросил Витя, - мне гостинчик привез?
- Конечно, сынок, вот тебе и сладкого немного, - торопливо доставал Степан гостинец младшему сыну.
В доме был полумрак, ставни закрыты, едва пропуская свет. Степан осторожно взял сына на руки и вышел на крыльцо, присел. Дети не отходили от Степана. Клава на правах старшей оставила каждому по вяленой рыбке и несколько леденцов. Остальное она занесла в дом, высыпала на стол.
- Мамка придет, сама решит.
- Сашок, сбегай за мамкой, скажи, что я приехал.
Дети продолжали стоять веселой стайкой. Кто-то отщипывал от лепешки маленький кусочек и долго долго жевал, не проглатывая. Кто-то отломил кусочек, остальное прятал в карман. Вяленую рыбу даже не ели, обсасывая только соль. Видать с солью тоже было плохо.
Вскоре во двор вбежала запыхавшаяся Катерина. Не стесняясь детей и своих слез, она прижалась к Степану. Слов, казалось, небыло. Степан обнимал вздрагивающие плечи жены и успокаивал:
- Ничего, все хорошо будет. Теперь я дома. Все хорошо будет.
Исхудавшая, со впалыми глазами, Катерина постарела за этот год. Пропал былой румянец со щек, появились седины, больше стало морщин, грубее стали руки.
А Катерина смотрела на обросшее щетиной лицо мужа, стараясь угадать, что скажет он, чем порадует. А Степан решил оставить все разговоры на потом. Все расселись на завалинке. Дети, чумазые и радостные, хвастались друг перед другом гостинцами и обновками. А Катерина смотрела на них и думала, что все придется отобрать и сложить в сундук. Одевать пока есть что. Правда, старое, застиранное, но ходить можно, тем более на дворе тепло. А обновы пригодятся. «Пускай пока порадуются», - подумала Катерина. Поднимаясь, вслух она сказала:
- Саша, сынок, иди баню отцу готовь. Пойдем в дом, Степан.
Степан докуривал самокрутку. Пальцы обжигало, но Степан, казалось, не замечал этого. Катерина ушла в дом. Взгляд Степана остановился на покосившемся навесе, болтающейся двери пустого амбара (в чем Степан не сомневался), прогнившей крыше сарая. В задумчивости Степан ходил по двору, вспоминая дни былой жизни. Все было: и хлеб, и мясо, крепкое хозяйство было. Голодные годы свели на нет все труды. Голодные дети, холодный дом. Степан опустился на бревно, обхватил руками голову.
- Господи, за что же ты нас наказываешь? – в полголоса произнес Степан. – Чем провинились мы перед тобой? Всю, всю жизнь, живем и работаем в поте лица, руки в мозолях, спина не разгибается.
Степан будто впервые смотрел на свои руки. Тяжело ступая вышел за ворота и направился в конец села.
За приготовлением ужина Катерина не заметила, как начало смеркаться. Степана все небыло. Поспела баня. Догадывалась Катерина, что Степан пошел к братьям, да только долго что-то нет. Когда Степана небыло, братья только и помогали, не забывали. То лесу привезут на дрова, то землю помогут вспахать и засеять. Перебивались как могли, но выжили. Сейчас полегче будет, мужик в доме, хозяин.
Степан долго мылся после дороги. Из баньки раздавались восторженные вопли и незлобное покрикивание. Распаренное, мокрое тело Степана дышало, впитывая родные запахи. Сидя на завалинке, вытирал полотенцем выступающий пот, Степан спокойно курил.
- Отца там не видно? – спросила Катерина у проходящего Димы.
- Щас гляну, - сказал Дима и выгляну во двор. – Тять, мамка в дом кличет, - заметив отчима сказал он.
Катерина успела надеть платье поновее, старую юбку убрала подальше, причесалась. Хотелось выглядеть не такой уставшей. Она стояла у печи, вытирая скатившуюся слезу. Степан подошел к жене, обнял. Она смотрела на исхудавшее лицо мужа, его седеющие волосы и повторяла:
- Приехал, приехал родимый, кормилец ты наш. Думала, уж не увижу больше, помрем с голода.
- Полно, Кать, выживем, придумаем что-нибудь.
В дом вбежал Дима и с порога стал жаловаться:
- Тять, а чего Митька Суханов дерется? Раз большой, так можно?
- Нет, сынок, меньших обижать нельзя. Скажи Митьке, отцу его пожалуюсь. – А ты сдачи, сынок, дай.
- Он сильнее, - сказал Дима и выбежал на улицу.
- Горе ты мое, - произнесла Катерина, тяжело вздохнув.
Вечером, сидя за столом, Степан рассказывал, где был и что делал. Рассказывал о красивых местах, плодородных землях. Говорил о мытарстве, голоде, холоде и неустроенности в тех далеких местах. Говорил и о нищете народа, его бесправии.

[ALEXNOV3]

Продолжаю публикацию....
ГЛАВА 7

Зима в этом году выдалась лютой. По ночам трещали бревна в срубе, в трубе завывало. Стекла в окнах были покрыты толстым слоем инея. Огромные наледи у колодца. Птиц небыло видно совсем. Порой казалось, что и конца не будет этому вою и жгучим морозам. Но приходило утро, мороз немного слабел, на окнах появлялись проталинки. За ночь бураны наметали столько снега, что под утро не выйти.
С утра, почти до самого обеда, Степан убирал снег. Вытирая пот со лба, он оглянулся на проделанную работу. А еще предстояло немало. Расставив пошире ноги, Степан с силой вонзал широкую деревянную лопату в рыхлый снег, поднатуживался, и с придыханием, с хеканьем, далеко отбрасывал очередную огромную порцию снега. Валил пар от разгоряченного тела, приятно ныла спина. Постепенно, от дома до калитки обозначилась широкая, аккуратная дорожка.
Катерина вынесла развешивать постиранное вечером белье. Степан заметил покрасневшие на морозе руки жены, и желая в чем-то помочь подошел, взял веревку с прищепками, пододвинул таз с бельем. Развешивая белье, Катерина сокрушенно качала головой, глядя на рваные, в заплатах платьица, штопаны, перештопанные штанишки мальчиков.
На расчищенное от снега место выбежали дети, полуодетые, в больших валенках на босу ногу. Катерина прикрикнула на них. Одни побежали в дом, другие – за сарай по малой нужде.
С улицы послышался разговор. Обернувшись, Степан от души обрадовался, увидев брата Федора с женой Ниной. Вешавшая белье Катерина вытирала о передник мокрые покрасневшие руки. Степан открыл калитку, приглашая войти. С Федором поздоровался за руку, Нину приветствовал кивком головы. Подошла Катерина, спеша обнять родственников. Завязался разговор, мужчины закурили, предлагая друг другу кисет с самосадом.
- Катерина, собирай на стол, гости у нас, - сказал Степан, приглашая гостей в дом.
- Белье повешу, чтоб морозом не прихватило, - ответила Катерина и стала торопливо развешивать постиранное. Стыдно показывать родственникам, что оно, это белье из себя представляло. Кое-как справившись с этим неприятным делом, она пошла в дом.
- Степан, зови гостей в дом.
- Докурим и пойдем, - вместо Степана ответил Федор.
Степан еще с осени делал для детей самодельные коньки. На плоскую дощечку набивался брусок, а к нему крепилась толстая проволока и сыромятные ремешки. Дети по очереди одевали большие, не росту валенки и бежали на каток. Гостей привлекла картина – Саша, придерживая за талию соседскую девочку, Машу, катался с нею на катке.
- Гулять, наверное, скоро будем, - как бы спрашивая, сказал Федор.
- Мал еще Сашка, - ответил Степан, - а мужик из него ничего, хороший получится.
- Сколько ему? – спросил Федор, имея ввиду Сашу.
- Четырнадцать скоро.
- Рослый, - сказал Федор, годков этак через пять-шесть зови на свадьбу. Эх, люблю поплясать!
- И попляшем, правда Нина, - поддерживая разговор сказал Степан, обращаясь к жене Федора, тихо стоящей в сторонке.
- За это и полюбила она меня, - сказал Федор, глядя на жену. Нина улыбнулась.
Не успели мужики выкурить по второй, как Степан почувствовал едва уловимый запах снеди
- Пойдем ка в дом, - приглашая гостей сказал Степан, - вон Нина совсем замерзла.
- Да не замерзла я, - отмахнулась Нина.
Войдя в дом Федор снял шапку, перекрестился в правый угол. Его примеру последовала жена. Раздевались шумно. Ребятишки вертелись под ногами, внося сумятицу.
Без шубы Федор казался выше, крепче, стройнее. На вид ему было около сорока. Кустистые брови и крупный нос делали его похожим на статного помещика. Глубокие, темные глаза дополняли колоритную фигуру. И никто, кто не знал Федора раньше, не сказал бы, что он имел звание поручика царской армии и награжден Георгиевским крестом. Говорил Федор басом и был старше Степана на шесть лет.
Степан любил и уважал старшего брата, особенно после женитьбы на Катерине. Забылись понемногу горечь потерь и боль по первой жене и дочурке. Теперь все есть у Степана благодаря Федору. Степан всегда прислуживался к советам старшего брата, с мнением Федора считался. Постоянно в спорах на сходках и собраниях стоял на стороне брата, защищал его, если слышал о нем что-то нехорошее. Жил Федор на другой улице, на другом конце села. Редко бывал в гостях, чаще собирались у Макарки, младшего, недавно женившегося.
Катерина давно направила Сашу за дядей Макаром. Вскоре в сенях забухало. Открылись двери и в клубах морозного воздуха пританцовывал Макар, стряхивая с валенок снег. Следом появилась Даша, розовощекая, пышногрудая, в цветастом платке. Передавая запеленатого малыша Катерине, Макар снял шубу и помог раздеться жене. Братья вышли из-за стола, обнялись.
В противоположность братьям Макар был светловолосым, с мягкими, приятными чертами лица и голосом. В молодые годы, говорят, девки с ума сходили от его синих глаз и льняных волос.
После войны же, Макар стал другим. Ни гуляния на берегу реки, ни хороводы, ни хмельные попойки не привлекали. Глаза бесцветными стали. Волосы, которым раньше завидовали, седыми стали. Не вдруг. И смерть видел, и сам убивал, считая, что за правое дело воевал, за мир для всего крестьянства. Долго Макар не женился. Сговорились братья и сосватали ему невесту. Даша росла сиротой, была тихой и безропотной, на себе испытала упреки и нищету, ругань и бесправие. Не от жалости сватались братья, а за характер покладистый, за доброту. А через положенное время родился сын Володя.
На улице уже темно. Дети улеглись спать. Степан с Катериной вышли во двор, провожая гостей
- Федор говорил, что недалеко, где-то в Благовещенском районе есть хорошие, урожайные земли. Коммуна там распалась, и создали колхоз «Заветы Ильича». Попытать что-ли судьбу?
Защемило сердце у Катерины в предчувствии новой разлуки с мужем.
- А мы то, как будем? – спросила Катерина.
- Решил я старших с собой забрать. Поработаем там до осени, устроимся и все уедем.
Катерина была не против этой поездки. Сидеть и пухнуть с голода она не хотела. И без мужа трудно.
- Хлеб заработаешь – привези, а то мы с голода помрем, - сказала Катерина, соглашаясь с отъездом.
На том и порешили. К весне Степан приготовить необходимое, зерна возьмут для посева, инструмент какой. Может, дом строить будет. Долго проговорили Степан с Катериной, обсуждая предстоящий отъезд. Уснули только под утро.....
(продолжение следует)

[ALEXNOV3]

Читайте продолжение:
ГЛАВА 8.

Незаметно пролетела зима. Когда понемногу стал подтаивать снег, Степан засобирался. В Благовещенку отправлялись подводы за солью. Оставшийся день и вечер ушли на сборы. И, казалось, что все уже обговорено, все заготовлено. На деле же то брусок для правки забыл положить, то у топора ручка не так крепко держится. Солнце еще не встало, а в доме все были на ногах. Наскоро позавтракали, присели на дорожку. Малыши расплакались. Степан подошел к жене, поцеловал, потом по очереди детей.
- Пора в путь, - сказал Степан, - а то без нас уедут.
Катерина шла рядом с мужем.
- Возвращайтесь скорее, - произнесла она, - без тебя плохо нам будет.
Она перекрестила иконой отъезжающих и пошла проводить до конторы, оставив младших дома. Ждать пришлось недолго. Вскоре подъехали две подводы, на которых восседали хорошо знакомые Дмитрий Корытин и Савельев Антон – сват. Антон повезет грузы, а на подводах повезут отъезжающих. Оплата по пять рублей с каждого. Попрощались, а Катерина еще долго стояла, глядя вслед отъезжающим подводам. Непрошенные слезы медленно текли по исхудавшим щекам. Подошла сноха Василиса, жена брата Николая, предложила зайти в гости, детишкам гостинцев взять. Катерина отказалась, дети дома ждали. Как проживут они без отца в это голодное время?
Когда подводы скрылись за поворотом, Катерина медленно пошла по дороге, изредка поднимая голову, здоровалась с односельчанами.
Было прохладно. Солнце уже показалось на горизонте. Степан шел сбоку подводы, так легче лошади. Песок, нанесенный ветром и талыми водами, затруднял движение. Дети сидели на второй подводе, печально смотрели на родное село, на одиноко стоящую мать. Позади осталось безрадостное детство, пролетевшее незаметно, голодные годы и тяжелый труд. Версты через две песчаник кончился, уступив место солончакам. Дорога была проторена, накатана, лошади пошли быстрее.
- Обедать будем в Назаровке, - сказал Антон, - там у меня сестра живет. Чайком побалуемся.
- Да, раньше обеда не доберемся, - согласился Степан, - все же восемнадцать верст.
Дорога проходила мимо наделов, исхоженных не однажды пешком во время сева и уборки. Разделенная когда – то межами, земля была перепахана, готовая принять зерно.
- Надо же такое натворить с крестьянством, - делился Корытин, тяжело вздыхая.
- Не то ты говоришь. Посмотри, за три года засухи все выгорело, - ответил Степан, понимая, о чем думал Дмитрий.
Знал Степан не понаслышке, когда хлеба вырастали на двадцать – тридцать сантиметров, потом под палящим солнцем и горячим ветром, без дождей, поле превращалось в буро – желтую равнину.
Спутники с тоской смотрели на окрестности, на перепаханное поле, думали об одном и том же. Мысли были о земле, о хлебе.
Солнце постепенно пригревало. Степан подошел к телеге на которой ехали дети.
- Пить хотите? – спросил Степан, стараясь отвлечь детей от полудремы, - Сашок, пройдись немного, разомнешься, согреешься.
Саша с готовностью соскочил с телеги и пошел рядом. Клаву Степан укрыл кожушком. Ее маленькие, худенькие плечики вздрагивали во сне. Степан достал фляжку, дал детям, отпил сам. Отломив кусочек свежей лепешки в задумчивости пожевал. Так начинался первый день их пути в неизвестное.
Телеги подъехали к ограде и дышлом уткнулась в столб. Мужики стали распрягать лошадей, а Степан позвал детей в дом, прихватив сумку с провиантом. На пороге встретила жена хозяина – Настя Корнеева. Она взяла сумку Степана и поставила в угол. Настя жила в Назаровке лет пятнадцать, выглядела свежо и молодо. С продуктами сильно не страдала. Муж Михаил был пимокатом, зарабатывал неплохо. После обеда Степан с детьми вышли во двор, под тень высокого клена. Вышли и мужики. Настя присела рядом со Степаном и он рассказывал ей о своем решении поискать хороших мест. Настя со вздохом посмотрела на детей и тихо сказала:
- Сейчас каждый по-своему решает, как спасти семью от голода и смерти. Пусть вам бог поможет.
Из сеней ее позвал Михаил. Прощаясь, Настя пожелала счастливого пути и пошла неоглядываясь.
Солнце уже перевалило на вторую половину, когда путники снова тронули коней. Отдохнувшие, они бежали веселее, да и дороги здесь были полегче, укатанные. Путник тоже стали разговорчивее. Они весело переговаривались, перебрасывались шутками. Лишь у детей были серьезные лица. Они с печалью в глазах смотрели на исчезающие строения, на уходящую вдаль дорогу. Подводы въезжали в степные места. Не то, чтобы околки, а деревца сухие порой редко встречались. Лишь в поселках, которые они проезжали, группками стояли тополя и клены. Была уже Кулундинская степь.
Начинало темнеть и путники решили остановиться на ночлег. Коней распрягали у края села Каип. Степан раньше бывал в селе, когда возил товар и соль в Славгород и обратно. Коней распрягали, поставили телеги в ряд и развели костры. Степан достал домашние припасы.
Тот, кто сидел вечером у костра и не хл**** жиденький суп-болтушку, тот не был в степи. Тот не может почувствовать, как весенним вечерком от реки тянет прохладой, а вкус супа отдает костерком. Это придает особый вкус и аппетит.
Когда с ужином было покончено, Степан велел стелить постель под телегой. Утомленные долгой дорогой дети вскоре уснули, а Степан долго ворочался, несколько раз закуривал. Все думал. Заснул лишь далеко за полночь, да и то ненадолго. Проснулся от выстрелов и криков. Перепуганные дети притаились под телегой. Степан подскочил, больно ударившись о какую-то железку, одел сапоги. Первое, что он увидел, это Антон вел лошадь. В руках было ружье.
- Что случилось? – спросил Степан.
- Волки напали на лошадей. А они ржать и волноваться начали. Я уж думал, что кто-то воровать пришел. Смотрю, стоит серый, чуть в стороне второй. Напасть, наверное, хотели, вот я и бабахнул в одного. Темно, не видно, но, наверное, попал.
До утра все провели в полудреме. Изредка перебрасывались парой слов. Коротка весенняя ночь. А когда на востоке начало сереть Антон и Дмитрий повели в село поить коней. Степан немного подождал, и разбудил детей. Наскоро позавтракали. Едва край солнца появился из-за горизонта, путники впрягли лошадей и тронулись в путь…

[ALEXNOV3]

ГЛАВА 9
..." Вернувшаяся домой после проводов мужа и детей Катерина со вздохом присела на скамейку у ворот. Детей не видно, уснули, наверное. Катерина смотрела заплаканными и воспаленными глазами вдаль, и казалось, ничего не замечала. Она хотела представить, как едут сейчас ее муж и дети по пыльной дороге. Хватит ли на дорогу снеди? Сколько дней им придется быть в пути? Дальше, в своих мыслях, Катерина незаметно перешла на проблемы в семье, оставшейся без отца. Митя и Маша уже кое в чем помогут, огород польют, травы нарвут. Братья, да и родственники, конечно, помогут, хотя у них свои трудности, свои проблемы. Катерина вспомнила, что прошлый год, когда небыло Степана, вообще неделю нечего было варить. Лебеду тогда ели, кору с деревьев драли, терли, мешали, варили и пекли.
Погоревав над своей судьбой, Катерина пошла в дом. Печь надо топить, завтрак надо готовить, пока есть из чего. И еще дела были. Катерина покормила детей, наказала, кому и что делать, и пошла на мельницу.
Митя и Васятка пошли в другую сторону, к сыроварне, одиноко стоящей недалеко от маслозавода. Во дворе никого небыло, сыроварня была закрыта. Дети хотели увидеть дядю Митю – сыродела, который угощал их иногда творогом. Но во дворе небыло ни души. Ребятишки пролезли в пролом в заборе и обошли вокруг. Митя заметил открытое окно, из которого доносился запах свежего творога. Вася опустился на корточки, а Митя встал ему на спину и исчез в проеме окна.
Митя набрал свежего творога в поношенную фуражку, с трудом, чтобы не рассыпался, передал лакомство Васе и стал выбираться. Но, видно окно было высоко, или пол в сыроварне оказался низким, Митя никак не мог выбраться, как ни старался. Вася сначала услышал слабое повизгивание, потом всхлипывание Мити. Вася стоял за стенкой и ни в чем не мог помочь брату. Он отнес фуражку за забор и вновь вернулся. Вдруг Вася услышал, как загремел открываемый замок и громкий плач Мити. Дядя Митя с серьезным видом ругал Митю, называл его вором. Дядя Митя посмотрел в открытое окно, погладил Митю по голове, насыпал творог в подол рубашки.
- Не лазь больше через окно, лучше приходи ко мне, угощу. Воровать некрасиво.
Обрадованный и успокоенный Митя выскочил из сыроварни, забыв поблагодарить дядю Митю, пролез через дыру, где его ждал Вася. Они ссыпали творог в фуражку и весело переговариваясь, пошли домой. Вот так начался этот день, день борьбы за выживание, в которой пришлось испытать и страх и стыд перед дядей Митей.
Высыпав содержимое кепки в большую чашку, дети вчетвером мгновенно съели его, оставив немного матери. Когда Катерина шла на обед, дядя Митя рассказал ей о проделках Мити. Она пожурила для порядка детей и больше не напоминала, ибо сама понимала причину такого поступка сыновей.
Ежедневно продолжались походы малышей, ходивших просить, кто что подаст. Иногда приносили хлеб, картошку, яйца. А однажды Вася принес деньги. Катерина спросила:
- Где взял, не украл чай?
- Нет мам. Вижу, дяденька идет, чисто одетый, с портфелем. Я у него прошу: «Дядя, займи денег, тятя приедет, расплотится». Он улыбнулся, дал мне рубль и сказал: «Смотри же, принеси мне долг». Я сказал ему спасибо и пообещал, как только тятя приедет, сразу принесу.
- Кто же это был? Не знаешь его?
- Нет, мам, не наш это.
- Как же отдавать будешь?
- Встречу и отдам, - ответил Вася.
Катерина не бранилась. Вася уходил иногда так далеко, что домой приходил уже затемно. А она переживала за детей, и конечно выговаривала им, когда они возвращались. Все же это было лучше, чем сидеть дома голодным. Как никак, а подают, кто что может. Витя лишь не мог ходить, ослаб. Выйдет, бывало на крыльцо, сядет и плачет, мать зовет, есть просит. Катерина покормит его, чем бог пошлет, обнимет, наревется до головной боли и снова на работу.
Однажды Катерине передали письмо. Маша, ходившая во второй класс, прочитала по слогам:
- Благовещенский район, колхоз «Заветы Ильича».
Катерина поняла, что это было письмо от мужа. Взяв из рук Маши письмо она пошла к Федору. Перечитывая письмо несколько раз, они поняли, что Степан с детьми добрался благополучно лишь на третий день. Намучились изрядно. А наутро Степан ходил в земотдел исполкома, где ему предложили поехать во вновь образующийся колхоз на базе коммуны. В то время в райкоме проходило совещание. Там Степан познакомился с новым председателем колхоза. Поговорили, и к ночи добрались уже на место. Ночевать никто не пустил, пришлось ночевать в колхозной бане. Утром Аня осталась у бани, а Степан с Сашей к обеду соорудили шалаш. Природа хорошая, описывал Степан, околки, в двух верстах речка Кулунда. Урожаи хорошие. К осени Степан обещал забрать всех на новое место.
Письмо немного успокоило Катерину. Посидев немного, она пошла домой.
А Степан тем временем подавал заявление в колхоз. На первом же собрании его приняли. Приняли и других селян, приехавших, как и Степан искать хорошей жизни в чужих местах. Степан сдружился с семьями Литвиновых, Сияхиных, Блохиных, Окуловых. Съехавшиеся из разных мест, не имеющих крова над головой, они все жили в шалашах. Когда погода была теплой – еще ничего. Но, когда наступили ненастные осенние дни, с дождем и ветрами, Степан с детьми перебрался к амбарам. Дожди не мочили, а сквозняки и холод давали о себе знать. Сначала слегли дети, потом и Степан. Через несколько дней, когда дети стали опухать, Степан повез их к фельдшеру.
Низенького роста, с бородкой клинышком, врач по фамилии Празднов заключил мрачно:
- Дети болеют водянкой. Желательно быть в тепле, прогреваться, желательно в бане.
В колхозе ежедневно топили баню для рабочих. После помывки Саша с Аней уходили спать туда, на полки. Так прошло дней пять. Саша стал понемногу выздоравливать, а с Аней положение было хуже. Силы уходили с каждым днем, она едва передвигалась, больше лежала. Ее лицо стало бледным, опухшим, блестело, как будто смазанное маслом или кремом. Глаза уже не горели здоровьем и бодростью, а смотрели печально и просящее. Степан опросил всех бабок, возил Аню к врачам в Леньки, Николаевку. Но все было безрезультатно.
Однажды, в конце августа, уходя на работу, Степан заметил легкий румянец на щеках Аги, она встала с постели. Степан поинтересовался:
- Как здоровье, дочка? Полегчало, что ли?
- Да, тять, вроде лучше.
- Саша, сынок, к обеде Ане приготовь похлебку. Вчера я курицу принес. Попоишь Аню
- Хорошо, тять.
Поверив словам дочери Степан с некоторым облегчением ушел на работу. Но и за тяжелой работой Степан не забывал о дочери. К работе Степан относился добросовестно и к своему шалашу вернулся только к вечеру. У входа сидел заплаканный Саша, и сообщил, что умерла Аня.
Схватив голову руками Степан замычал, заскрежетал зубами. Покачиваясь на нетвердых ногах, он вошел в шалаш. Увидев неподвижное тело Ани Степан упал на колени, склонился к холодному лицу дочери. Некогда жесткая натура Степана, не знавшая слабости и слез, на этот раз сломалась. Он заплакал навзрыд, приговаривая:
- Прости меня, доченька. Не смог я тебя уберечь. Что я теперь буду делать?
Саша стоял рядом, плакал и молчал. Крупные капли скатывались с его опавших и худых щек и падали на рубаху. Степан раскачивался на коленях и тихонько мычал. Так продолжалось довольно долго. Затем он поднялся и молча вышел из шалаша. Саша вышел следом.
- Пойду женщин позвать, обмыть и одеть Аню надо. К Литвиновым схожу, чтоб гроб сделали, - сказал Степан.
- Тять, я с тобой пойду.
- Пойдем, сынок.
Медленно удалялись от шалаша две фигуры, согнутые горем.
Когда Степан снова подходил к шалашу, женщины уже помыли и переодели Аню. Она лежала со спокойным лицом в углу шалаша. Женщины сидели рядком и тихо переговаривались:
- Хороша была девочка, шустрая, пробивная. Царство ей небесное. Как Степан теперь то без не жить станет?
Две пожилые женщины, Степан и Саша просидели всю ночь при свете коптилки. Лишь когда стало светать, и зарозовел восток, женщины пошли по своим домашним делам.
Умывшись, Степан пошел в правление. Копачи уже были на кладбище, а Степан получил на складе мясо, молоко, крупу на поминальный обед. Похороны состоялись в тот же день. Покойную положили на свежие стружки, прикрыв темной материей. Под голову положили подушку. Народу было мало, соседки-старушки, да копачи. Женщины накрыли стол самотканым сукном. Пришел председатель. А когда уже помянули Аню, председатель Петр Карлович Визер сказал:
- Трудно тебе теперь, Степан. Немного оправишься, да и перевози семью. Надо тебе начинать полную жизнь колхозника. Перевезешь семью, а на следующий год землянки ставить будем, тем, кто в шалашах живет.
Проводив гостей и всех, кто пришел проводить усопшую, Степан вернулся в шалаш. Саша тихо сидел и смотрел вдаль немигающими глазами. Степан присел рядом и спросил:
- Как у тебя здоровье, сынок?
- Получше стало, опухоль помаленьку сойдет, скоро на работу выйду.
- Отдыхай, не спеши, сил набирайся. Скоро домой пойдешь, отнесешь письмо матери, пусть в дорогу собирается.
- Когда идти надо?
- Суши сухарей побольше, пригодятся в дороге. Дней через пять и пойдешь.
Огоньком засветились Сашины глаза.
В последние дни августа, когда днем еще было тепло, а к ночи заметно холодало, Степан снарядил Сашу в дорогу. Рассказывал о дороге, как вести себя, подбадривал:
Ты уж почти мужик, сынок, все должен понимать. Письмо матери почитай, да успокой ее. Словами передай, что скоро приеду.
Проводив Сашу до околицы, Степан тепло обнял Сашу, легонько хлопнул по плечу и сказал:
- Ну, с богом, сынок..."....

[ALEXNOV3]

ГЛАВА 10

Перекинув котомку через плечо, Саша двинулся в путь, такой чужой и незнакомый. После поворота деревушка стала исчезать. Саша оглянулся, постоял в задумчивости несколько минут, тяжело вздохнул и неторопливо зашагал вперед. Дорога пролегала через немецкие поселки, хотя названия были русские: Татьяновка, Николаевка, Алексеевка. Наверное, давно, еще при первых переселениях, дали такие названия.
Утро выдалось ясным. Косые солнечные лучи пробивались сквозь редкие облака, еще не прогрели воздух и землю. Небо было чистым. Слабый ветерок покачивал колосья зрелой пшеницы. Жаворонка давно не слышно, лишь иногда с шумом и криком проносились стаи ворон. Видимо чувствовали приближение осени. Околки уж небыли такими зелеными, а словно забрызганы местами желтой краской. Ветер пригонял опавшие листья. Саша достал из котомки сухарь, и похрустывая пошел дальше. Самодельные опорки, сшитые отчимом, были впору.
Семь верст до ближайшего поселка Саша прошел быстро и легко. Не решаясь заходить в Татьяновку, он обошел ее справа, и срезая угол снова оказался на дороге. До ближайшей деревни было наверное еще верст пять. Саша видел высокие тополя и блестеющие крыши домов. В задумчивости он прошел совсем немного, когда услышал за спиной тарахтение телеги. Кто-то ехал по дороге. Саша, чтобы не мешать, посторонился, и обернувшись, посмотрел в сторону приближающейся подводы. Поравнявшись с Сашей возница придержал лошадь. Ладный, крепкий, лет сорока мужик спросил:
- Куда путь держись, сынок?
- Домой, - коротко ответил Саша, припоминая напутствие отчима – на разговаривать с незнакомыми людьми.
- А идешь откуда? – снова поинтересовался мужчина. Почему-то лицо его вызывало доверие.
- Из артели «Заветы Ильича», - ответил Саша.
- Садись, подвезу тебя до района. Я на совещание председателей еду из Кормовища.
Почувствовав доброе расположение дядьки, Саша сел сзади повозки. Возница прикрикнул на лошадь и подвода, гремя и скрипя, покатилась по накатанной дороге. Хозяин, не оборачиваясь, разговаривал с Сашей, нахваливал лошадь, называя ее чистокровным рысаком. А в прошлом году на ярмарке в Леньках, его «Клад» обошел всех участников соревнования.
Проезжая поля ячменя и овса, которые спелыми колосьями качались на ветру, председатель остановил лошадь. Поля были окошены.
- Пойди, положи пару охапок для коня, - сказал председатель.
Саша соскочил и быстро исполнил просьбу. Дядя Паша, как назвал себя председатель, велел Саше сесть рядом и передал вожжи.
- Управлять можешь? – спросил дядя Паша.
- Могу.
- Тогда поехали. Вожжи держи крепче, да не гони быстро. А я малость в телеге вздремну, ночь почти не спал, в сон клонит.
Он отодвинулся на спинку плетеного короба, надвинул на глаза поношенный картуз и замолчал.
Саша сдерживал бег коня. Дорога была ровной, накатанной, но иногда попадались выбоины. Тогда тело председателя, уже заснувшего, грузно съезжало то в одну, то в другую сторону. Впереди показался маленький поселок Хорошонок. Почему ему дали такое название, ни помнил никто. Дорога стала ровней. Саша немного ослабил вожжи и «Клад» перешел на легкий бег. Ходок покачивало из стороны в сторону, легонько потряхивало на выбоинах.
Проезжая Сухой Ракит «Клад» заржал, заметив невдалеке пасущихся лошадей. Горел костер, на треноге висел котелок. Несколько человек расположились рядом. От ржания жеребца проснулся дядя Паша и недовольно посмотрел на коня. Отобрав вожжи дядя Паша пустил «Клада» крупной рысью.
В районное село Благовещенка въехали к полудню. Солнце уже накалило воздух и землю. Саша спрыгнул с телеги, поблагодарил дядю Пашу и спросил:
- На Яготино и Орлеан где мне дорогу найти?
- Тут недалеко озеро есть, мимо пойдешь и иди прямо по дороге.
Дойдя до озера Саша присел на поваленное дерево и открыл котомку. Немного перекусив он поднялся и подошел к одному из домов.
- Водички попить не дадите?
Высокий сухощавый старик, с седой огромной бородой, лет семидесяти, строго посмотрел на Сашу, вынес из дома кринку с молоком. Перелил молоко в Сашину кружку, старичок сказал:
- У кержаков не принято из своей посуду поить и кормить иноверцев.
- Спасибо, - поблагодарил Саша и поспешил удалится.
Старик молча смотрел вслед Саше, который поднял свою котомку и зашагал по дороге.
После небольшого обеда дорога уже не казалась тяжелой и трудной. Поглядывая по сторонам Саша заметил сбок дороги две подводы, рядом пасущихся лошадей, костер. Трое мужчин и женщина сидели в тени подвод.
- Далеко идешь, хлопчик? – спросила женщина.
- В Михайловский район иду, домой, к матери.
- А мы из Покровки, барахло меняли на зерно, дети от голода пухнут.
Саша знал, что Покровка километрах в двадцати от Николаевки и решил напросится в попутчики:
- Тетенька, если я с вами пойду пешком за подводами, не стесню? Провиант у меня есть, да вот дорогу не знаю. Мне б до Покровки с вами, а там я уж до дома дойду.
Так у Саши появились новые попутчики, с которыми и веселее и безопаснее. Присев в тени подводы Саша незаметно уснул. Сморило за дорогу, да и встал рано…
Проснулся Саша от окриков мужчин, которые запрягали лошадей. Женщина собирала посуду и полотно, расстеленное на земле. Саша закинул котомку за плечо и стоял в ожидании.
- Садись, и котомочку свою лож. Будет лошади тяжело, скажу, тогда и пешком пройдешь. А сейчас нечего ноги бить, да и лошади отдохнули хорошо.
Саша с благодарностью посмотрел на тетю Дашу. Она пристально посмотрела на Сашу и спросила:
- Ты часом не больной?
- Нет, тетенька. Водянкой переболел недавно, теперь получше.
Потихоньку завязался разговор и Саша сообщил. Что они с отчимом и сестрой жили в артели, что недавно умерла сестра.
- Мрут люди. Многие из-за болезней, а больше так от голода. Как мои там, мы уж пять дней в дороге.
Простые деревенские жители, со своими проблемами, наверное, вскоре забудут о четырнадцатилетнем пареньке. Да и Саша, наверное, тоже со временем забудет попутчиков. Разговор, как и костер в ночи, затухал, и тогда спутники замолкали. Стоило подбросить немного веточек, и костер вновь разгорался.
Миновали большой колок, и Саша увидел озеро. Оно оказалось большим. Виден был противоположный берег, а в длину – конца не видно. На берегу видны были дома и деревья. Вода у берега была зеленоватой, но к середине казалась малоново-синей. На берегу, словно белыми воротничками, вода была оторочена отложениями солей.
- Раньше здесь коммуна была «Сибирский партизан», - обернувшись сказал мужчина с густой темной бородой.
Недавно высаженные деревья выглядели зеленым островком среди бескрайних полей засушливой Кулундинской степи. Казалось, что этот однообразный пейзаж не в состоянии изменить ни дождь, ни ветер, ни сам бог. Только стрекот кузнечиков напоминал о живности.
День выдался жарким и безветренным. Легкий ветерок, прогретый солнцем, обдувал лицо и тело горячей волной. Лошади шли ровно, монотонно махая головой. Бока и спины покрылись темными пятнами пота. Показались дома села Яготино. Дядя Евсей, хозяин подводы, рассказывал:
- Бывал я в этих местах, партизанил в двадцать втором. Карательные отряды Колчака рыскали в этих местах. Нашему отряду поручено было встретить их и задержать. Он хорошо вооружены были, пулеметы, пушки, а нас человек сорок, кто с чем. Кто с топором, кто с косой, кто с топором или самодельным копьем. Заняли мы позицию за Орлеаном, проезжать будем, покажу. Вырыли мы окопы небольшие, чтоб голову спрятать. Командиром у нас был Жестовский, имя его подзабыл. Прождали до обеда. Разведка донесла о приближении отряда человек в двадцать. Приготовились мы, подпустили поближе и открыли огонь. Не ждали они этого. Закрутились, смешались кони, падали всадники. Сопротивления не оказали и поскакали назад.
- Сейчас жарко будет, - сказал Жестовский, - поеду за подмогой.
Командовать оставили не то Фоменко, не то Хомченко. А Жестовского мы больше не видели. Минут через сорок разведка донесла, что движется отряд с пушками и пехотой. Мы сперва ждали, а когда по нам из пушек дали, паника среди нас началась, ну как у белых до этого. Побросали мы топоры да пики и врассыпную. До деревни недалеко, думали там отсидеться. А белые цепью пошли и вылавливали спрятавшихся. А я, смех и грех, в туалет забежал и в яму спрыгнул. По шею меня затянуло, а я сижу. Противно, а вылезть боюсь. Белые уже в деревне, крики, стрельба. У кого находили беглых партизан – расстреливали, дом поджигали. Мне уж потом рассказывали, что согнали жителей к церкви, сжечь хотели. Поп не дал, уговорил офицеров. Попробовали плетей, на том все и кончилось. Позабирали коров, овец порезали. Двадцать два партизана расстреляли
Лишь к вечеру каратели собрались. Раздавались команды, отряд двинулся из горящего села. Просидел я в уборной до самого вечера. А я оставил сапоги и армяк, в одном исподнем прокрался огородами к озеру. Не помню, сколько отмывался, казалось, что всю жизнь будет идти от меня эта вонь. Перестирал все. Пока сохло белье, в куче старой соломы и травы отсиделся. Уже потемну пошел с Колесниковым, свояк тут живет мой. Там уж обсушился, переоделся, поел, и на крыше амбара заночевал. Утром хоронили расстрелянных. В Яготино, говорят, карателей встречали с хлебом и солью. Не задержались каратели там, пошли дальше на Солоновку, где их наголову разбили тамошние партизаны.
Саша слушал рассказ дяди Евсея, не заметил, как проехали не останавливаясь, Яготино.
- В Яготино тогда крепко жили Голиков Семен и Новак Макар. Они и встречали тогда за деревней карателей, - продолжал рассказ дядя Евсей.
Солнце клонилось к закату, когда подводы въехали в Орлеан. Некогда большие деревья заметно поредели. Небыло церкви. Пустынно выглядели маленькие усадьбы и дворы. Землянки были аккуратно побелены, и подведены красной глиной, что придавало чистоту и уют. У сараев Саша заметил кладушку, кучку кизяка, сушившегося к зиме. У них так не делали. Как пояснил дядя Евсей, что это на зиму запас. Топить печки будут. В степи кроме соломы и полыни ничего небыло, что могло бы согреть холодной зимой. Кизяк и выручал.
Подвода подъехала к месту, где расстреляли партизан. Жители села поставали на этом месте деревянный памятник. Евсей остановил коня, снял картуз, перекрестился, отвесил поклон.
- За что погибли? С разных мест: из Петухов, Ключей, Каипа. У всех женки да малые дети остались.
Евсей повернул голову в сторону озерка, где отмывался той давней порой. Озеро заметно пересохло. Невдалеке построили скотный двор и конюшню. Евсей тяжело вздохнул, вспоминая, наверное, прошедшие дни. Одел картуз и тронул коня. Через несколько домов он снова остановил коня, передал вожжи жене и быстрым шагом пошел к одному из домов. Вернулся минут через двадцать.
- Жив еще Андрей, правда на работе.
Саша понял, что речь идет о родственнике дяди Евсея Колесникове Андрее. Телега больше не останавливалась почти до поселка Барсуки. Не доезжая немного до поселка путники остановились у небольшого болотца, где можно и коней напить, накормить, самим подкрепиться , чем бог послал.
Долго не мог уснуть Саша в это вечер. Лежа на подводе, он всматривался в темное, усыпанное ярким и звездами, небо. Звезды то ярко вспыхивали, то мерцали в выси. Иногда падающая звезда перечеркивала темноту ночи. А сколько их еще осталось? По поверью, говорят, звезды – это души умерших. Умер человек, и загорелась новая звезда. И Анина звездочка где-то есть. Но сколько ни вглядывался Саша в темноту неба, не мог найти Анину.
Продолжение
Почему-то Саша вспомнил рассказ дяди Евсея. Саша пытался представить бородатого дядю Евсея с винтовкой в руках, в папахе и длинной шинели и не смог. Саша видел фотографию дяди Федора, брата отчима. Там дядя Федор был с усами, вся грудь в крестах. Фуражка лихо заломлена, глаза смотрели прямо и открыто. А дядя Евсей ходил прихрамывая, на плечах видавший виды кожушок, на голове полинялый картуз. Глаза сидели глубоко и затаенно.
Потом вспомнился отчим, похороны Ани. Воспоминания исчезали, сами собой закрывались глаза и Саша уснул, утомленный дальней дорогой. Чуть в стороне от подвод горел костер, мужики караулили стан.
Проснулся Саша тот разговоров. Мужчины запрягали лошадей, тетя Даша возилась у костра. Увидев поднявшегося Сашу, она сказала:
- Иди чайку попей. Дорога длинная еще.
Саша принес котомку к костру, вытянул кружку. Наливая чай, тетя Даша спросила:
- Уснул поди поздно, слышала, ворочался долго.
- Сам то выспался. Дом вспоминал, как мамка там одна с малыми. Небось, замучилась.
- И то правда. А сколько детей?
- Аня умерла, а так было семеро.
- Ох, - вздохнула тетя Даша, - как мать то управляется с такой оравой? Отец скоро приедет?
- Скоро обещал, да уезжать мы собираемся из Николаевки. В новый колхоз поедем, земля там родит.
Подошел дядя Евсей. С шумом прихлебывая горячий чай, он сказал:
- Дорога знакомая, до жары успеем далеко уехать. Надо ехать, - и дядя Евсей поднялся.
Нехитрый, походный скарб был уложен на подводы. Затушив костер дядя Евсей сел на подводу и весело произнес:
- Ну, с богом! Поехали!
Телеги затарахтели по дороге.
Ехали быстро. В одном из сел остановились набрать воды и снова в путь. Миновали Алексеевку и проселочной дорогой двинулись на Ананьевку, где намечали немного отдохнуть и подкрепиться.
(Продолжение следует....)

[ALEXNOV3]

Продолжение:
ГЛАВА 11

Поселок называли «Заветы Ильича» по названию комуны. Всего-то из одной улицы состоял весь поселок. Двадцать девять домов, сорок шесть семей. Контора, артель, недостроенная школа и ряды шалашей.
Началась жатва. Техники почти никакой. Косилки, лобогрейки. А в основном – косари. Подобрались человек десять крепких мужиков, среди них и Степан. Крепкий еще в плечах, спор на руку. В бригаду его взяли сразу.
Полевой стан был выбран знающим человеком. Для второй бригады построили сарай с двухъярусными нарами, где можно будет отдохнуть после трудового дня. Навес построили для лошадей и небольшую баньку. Невдалеке озеро и колок. Косари вырыли колодец, сруб опускали всей бригадой. Поделились по парам, и с утра в поле.
Степан попал с прибывшим недавно Григорием Блохиным и Игнатовым Демьяном. Оба были из бедных, многодетных семей. Гришка был балагур и остряк, иногда пел свои соленые частушки. Обид не прощал, высмеивал в шутках. Демьян, в отличие от Гришки, был мягче характером и уступчив. Оба приехали с семьями, поселились в землянках. Степан же, после того, как проводил Сашу, перебрался на полевой стан. Плохо одно, ни постирать некому, ни обед приготовить.
Рано начинался рабочий день в бригаде. Чуть забрезжит рассвет, а завтрак уже готов. Кони и волы напоены и накормлены. Бригадир торопит. С утра съездит в село за продуктами и в поле, где битва за урожай идет. По оценкам знающих людей пудов по сорок-пятьдесят возьмут с гектара. Первые дни косари уставали, работая дотемна. Ни игр, ни музыки. Каждый приходил и мгновенно засыпал, забывая, порой, про ужин. А на утро бригадир зычным голосом будил спящих, подбадривая шутками:
- Воздух тут у вас – чиркни спичкой и взорвется.
Воздух тут и вправду был тяжелый. Прелая одежда и обувь, испарения от немытых тел и прочая. Чертыхаясь, мужики посмеивались:
- Тут, паря, топор вешай, не упадет.
Начинался новый трудовой день. Часам к десяти привозили женщин и детей, которые вязали снопы и укладывали в копны. А ночью, во вторую смену, перевозили снопы в скирды, поближе к току. За ночь по десять бричек успевали перевезти. Кто раньше перевез, еще и поспать успевал часа два.
Постепенно набирала силу уборочная страда. Молодежь закалялась и мужала, набирая силу в коллективном труде. Однажды на подводах привезли новых работников, недавно приехавших на жительство в колхоз. Степан, как и все, внимательно разглядывал прибывших. Его взгляд остановился на среднего роста мужчине, с маленькими, бегающими глазами. Звали его Петро. Он постоянно озирался, переводя взгляд с одного на другого, будто искал знакомого, или наоборот, боялся встретить. Степан внимательно рассматривал Петра и не мог вспомнить, где же он видел его. Степан начал перебирать события прошлых лет. Постепенно, за работой, забыл Степан о прибывшем. Да и Петро избегал встречаться. За обедом Петр не садился за стол, держался обособленно, больше находился с мужчиной среднего роста. Того звали Алексеем Шипиловым, а Петр был Сисоровым.
Лишь поздно вечером, когда легли спать, а прибывшие уехали в поселок, Степан вспоминал…
В двадцать втором году Степан с другими партизанами был послан в разведку. Они должны были встретить отряд Громова, шедшего на соединение с другим отрядом из Солоновки. Когда ехали бором, нарвались на карателей. Те были в длинных, зеленоватых шинелях, чистые и ухоженные. Допрос был простой – куда и зачем ехали. Партизаны отвечали, мол отстали и заблудились в бору. Особенно усердно допрашивал офицер. Степан вспомнил те же маленькие, бегающие глазки, хрипловатый голос. Прошло более десяти лет, изменился человек, борода появилась. Степан с тревогой подумал: «Если я его узнал, мог он и меня узнать и постарается избавиться».
Не повесили тогда партизан. Когда повели в лес, крепили веревки, внезапно раздались выстрелы. Это были бойцы из отряда Громова. Карателей застали врасплох, многих побили, остальные разбежались, оставив на сучьях веревки. Степан решил пока молчать, подождать, пока Петро не проявит к нему интерес..
Близилась к завершению косовица хлебов. Большая часть уже была свезена в скирды. Осталось скосить еще овес и поле гречихи. Бригадир Бороздин Константин Данилович по-прежнему руководил работой в поле. Вечером разрешил рабочим на ночь по надобности сходить в деревню, повидать семью, поменять белье. Степан с напарниками Григорием и Демьяном, поехали тоже. Степан постоял у своего шалаша и пошел в правление. Надо просить подводу, перевезти семью. Надо зайти к Литвиновым, забрать кой какие вещи. Председателя в правлении небыло. Емельян Литвинов оказался дома. Сидя на скамье Емельян рассказывал:
- Сегодня Сисоров в плотнее о тебе справлялся, кто ты и откуда, когда в колхоз при ехал, где живешь.
Степан внимательно слушал.
- Ты присматривайся и прислушивайся к нему, а потом мне скажи, - прощаясь сказал Степан. Взял мешок и пошел к шалашу..
Перебрал одежду, переоделся в чистое и свежее. Полежал немного и пошел снова к Литвиновым, отдать вещи постирать. Вход в шалаш заложил сеном, чтоб комары не налетели. Емельян пригласил к столу. До полуночи говорили, курили. Вдруг услышали шум, вышли на крыльцо. Справа, где были шалаши, стояло зарево. Горел шалаш Степана. Когда подбежали к шалашу, тушить было нечего.
- Вот и первый звонок от моего знакомца, - тихо произнес Степан, - он видимо подумал, что я в шалаше.
И Степан решил поделиться своей тайной с Емельяном. Тот подтвердил, что не могло загореться через столько времени. Пришлось Степану ночевать у Литвиновых.
В последствии они очень подружились. Емельяну нравилось в Степане его спокойствие, рассудительность, рост, сила и трудолюбие. Степану же, в Емельяне нравилась открытость, веселый нрав и чистое сердце.
Утром Степан с хозяином попили чайку и вместе пошли к конторе.
- Емельян, ты запоминай, что будет говорить Сисоров про пожар.
Телегу председатель не дал, сославшись, что уборка еще не закончилась, даст лишь к октябрю. Степану это было не по планам, но и он понимал, что каждая лошадь сейчас на учете. Зато председатель пообещал довести до полевого стана, поскольку там надо решить какие-то задачи.
Ходок председателя катил быстро.
- Слышал, погорел ты ночью?
Да, - сказал Степан, - от костра или от окурка. Но, ни то, ни другое. Я у Литвиновых был в это время. Видать кому-то насолил, да не в моей натуре это.
Загадка так и осталась загадкой для председателя и до самой бригады он больше не заводил разговора о пожаре.
- Странные дела происходят. На днях вон в том околке нашли убитого и закопанного. Говорят шел в Леньки, комиссаром был. Следствие сейчас идет. Нечисто у нас, чужая рука завелась. То коровы дохнут, то лошади, то машину разберут. На совещании говорили, что контра опять голову поднимает, не по нутру им новый строй, советская власть и социализм.
На стане закончился завтрак, и люди спешили по своим местам. Председатель немного задержал колхозников, сообщив результаты по колхозу, о ходе уборки, о невысоком, но сносном урожае. Много еще в скирдах, скоро молотить начнем и тогда посмотрим, что выйдет. Район обещал к концу года трактор, свою мельницу будем ставить.
Поговорили недолго. На душе у каждого стало веселее. Так, общим трудом и накормим себя и страну. Расходились, шумно разговаривая.
(продолжение будет...)

[ALEXNOV3]

Продолжение:
...На третьи сутки пути, пройдя последние километры от Покровки, Саша увидел родное село. Или его ослабленный после болезни организм, или близость встречи с родными, учащенно забилось сердце, на глаза навернулись непрошенные слезы. Позабыв об усталости Саша прибавил шаг. Он увидел запустение и бедность. Вглядываясь в лица людей он видел отрешенность. Саша шел не улицей, а огородами, мимо маслобойни. Примятые кусты помидоров говорили, что детвора регулярно обследовала их. Засыхающая ботва картофеля говорила, что голод еще не наступил.
Катерина увидела Сашу, выходящим из огорода, бросилась обнимать. Плакала, обнимала и приговаривала:
- А похудел-то как. Что ж отец не кормил вас?
Она еще не знала, что Ани больше нет, Саша нес эту черную весть. Саша вытирал слезы, прижимая к себе братьев и сестер. В котомке оставалась снедь, и самый маленький, Витя, получил больше всех. Саша вынимал оставшиеся сухари и одаривал каждого. Катерина с тревогой спросила:
- Как там Аня, отец?
Саша заплакал. Горечь потери и слезы душили и не давали произнести тяжелые слова.
- Мам, Аня умерла.
Катерина громко зарыдала:
- Доченька ты моя горемычная. Умерла на чужой сторонушке, некому было поухаживать за тобой, поплакать!
Состояние матери передалось детям. В начале шмыгали носом, затем послышались всхлипы и все постепенно переросло в вой и плач. Сколько бы так продолжалось – неизвестно. На крыльцо вышел Николай – брат Катерины. Маленького роста, он всегда с жалостью и состраданием смотрел на племянников. Узнав о смерти любимицы Ани, он сказал:
- Я давно говорил, что она долго жить не будет. Умная, способная, добрая. Не по возрасту, это богом дано.
Николай присел на скамейку и прижимая детей долго успокаивал. Понемногу все успокоились, лишь Катерина временами заливалась слезами. Николай успокаивал:
- То, что она умерла, это должно было случиться. А то, что ни дома, так богу угодно.
Николай был выше среднего роста, белокурые кудри свисали на лоб, был строен и красив. Голубые глаза смотрели ласково. Он тоже был несчастлив по своему, у него небыло детей, хотя прожили они с Аграфеной почти пять лет. Он все просил, хотел Васю себе в сыновья взять. Часто Николай болел головой, особенно на новый месяц. Сутками лежал он с повязанной головой, стоная от боли. Закрывали ставни. Через два дня боли проходили и Николай снова возвращался к жизни, к работе.
Когда Николай ушел домой, Саша подробно рассказал матери, как они жили на новом месте, что скоро приедет отец и заберет их. Жизнь в семье не была голодной. Огород хорошо уродил. Картофель, капуста, огурцы. Помидоры и тыква. Все облегчало голодное существование. Дети заметно посвежели и чаще стали играть, на лицах появились улыбки. И даже слабенький Витя стал чаще бывать на улице и семенил вслед за старшими.
Вечером Катерина начала готовиться к отъезду, собирать пожитки. Конечно, когда приедет Степан она не знала, но готовиться надо. Она перебирала все хорошее, добротное и снова аккуратно укладывала в сундук. Наткнувшись на юбочку Ани, она поднесла ее поближе и снова залилась слезами. Катерина вспомнила беспечное детство, счастливую молодость и жизнь прожитую со Степаном. Жизнь как в картине промелькнула перед глазами за минуты. Горечь от обиды за мужа, за его постоянные отъезды в трудное и сложное время. Родные и братья помогали, чем могли, а у самих тоже забот полон рот. Основную тяжесть в семье несла на себе Катерина, так как за все лето Степан ни разу не появился.
Дети, особенно Вася, замечали, как сидя за штопкой одежды, Катерина тихонько напевала грустную песню. Постепенно песня переходила в причитания и плачь.
- Бедная я, бедная кукушечка! Бедные вы мои детки, зачем я вас на свет пустила? – причитала Катерина, сокрушаясь о своей нелегкой судьбе.
Вася не выдержал плача, подходил, обнимал за колени мать и плача приговаривал:
- Мам, вот вырасту я большой, помогать буду, работать буду, чтоб небыло голода, только не умирай и не плач.
Катерина обняла его, погладила по голове и сказала сквозь слезы:
- Не скоро я от тебя дождусь помощи.
Утрами стало подмораживать, хотя днем солнце еще пригревало, и было тепло. Уже выкопали картошку, собрали овощи, сложили в узлы и мешки, необходимые вещи. Матрасы лежали на кроватях или лежаках, все остальное Катерина уложила. Все были в ожидании отъезда. А Степан все небыло.....

[ALEXNOV3]

ГЛАВА 12

В двадцатых числах сентября закончилась косовица хлебов. Все убрано с полей, свезено и уложено в скирды. Первые скирды уже начали обмолачивать. Сенокосилки и лобогрейки скашивали пустоши на корм скоту. Много - не много, но окот прошел успешно, и количество голов увеличилось до восемьсот. За лето кошары подготовили к зиме, обмазали, побелили.
Косарей поставили на другие работы. Степана с веселым и разговорчивым Демьяном, назначили конюхами. Работа была хлопотливая и требовала много времени по кормлению и уходу за животными. К вечеру съезжались ездовые и покосные лошади. Их надо напоить, накормить, подлечить, если требуется. Совсем к ночи приходил ночной конюх, сменял дневных. И так каждый день.
Однажды Степану вышло пойти в плотню, за новой дугой для ходка. Там он снова встретил Петра Сисорова.
- Здравствуйте, Ваше благородие, - строго глядя на Петра, произнес Степан.
Карие маленькие, постоянно слезящиеся глаза Петра забегали, и он быстро и невнятно забормотал:
- Какой я «Ваше благородие»? С чего ты взял? Могу и пожаловаться за напраслину.
Рука Петра потянулась к топору. Степан взял рядом стоящую оглоблю и замахнулся. Петр бросил топор и бледнея жалобно произнес:
- Не губи ты меня, ведь семья девять душ. Век молить за тебя буду.
- Шалаш ты поджег? – спросил Степан.
- Да, - ответил Петр, - бес попутал. Думал выдать, чтож не выдал? Да я и не один, нас пятеро, - смелее сказал Петр. Будешь язык за зубами держать, будешь жить хорошо.
В это время дверь в плотню отворилась и на пороге показался Емельян.
- Что за шум? - бойко спросил Емельян.
- Да так, ничего, - сказал Степан, ставя оглоблю к стене, - дуга нужна для бригадирской брички.
Емельян подал Степану дугу и внимательно посмотрел на опешившего Петра.
- Мы еще поговорим при встрече с вами, нет с тобой, - сказал Степан, глядя на Петра и вышел за порог плотни.
Жизнь Степана в эти дни шла круговертью. С пяти часов утра и до поздней ночи на работе, зачастую и без обеда. Да, и варить то некогда и негде. Стал Степан уговаривать хозяйку, Устинью Шувалову пустить на зиму его с семьей. Мужа у Устиньи небыло, а дом большой. Жила она с пятью детьми. После долгих переговоров Устинья согласилась пустить жить до весны. За это надо было обмазать дом снаружи, обвалить завалинку, двери подремонтировать, печь дымила. Одним словом сговорились. Так у Степана появилась крыша над головой. Мужики посмеивались:
- Как спалось с Шуватихой? Может и за семьей ездить не нужно, вон у нее сколько.
Степан иногда огрызался, убеждал мужиков, что ничего у него с хозяйкой небыло и не будет. Мужики пуще прежнего похохатывали. А больше Степан отмалчивался, отмахивался от докучливых мужиков, как от назойливых мух.
В один из субботних дней Степан пришел в правление
- Как обещал, бери выездную лошадь, бричку – одноконку и езжай, - сказал председатель. Вези, Степан Егорыч свою семью и будьте членами нашего маленького колхоза.
- Одной брички будет маловато, - возразил Степан, намекая, что у него не худая семья.
- Ну, что ж, коли так – бери пароконку.
К обеду Степан был уже готов к отъезду. Зашел к Емельяну, взял в займы два мешка муки, две буханки хлеба. Положил сена для лошадей, травы, что бы мягче сидеть было, и тронулся в путь.
Погода сопутствовала, хотя от погоды можно и дождей ждать. Нужно было поторапливаться. Зная хитрости природы Степан старался побыстрее добраться до дома и перевезти семью до дождей. В пути прихватывал и ночь и ранний рассвет. Ночью луна путь освещала, а утрами светало рано.
На вторые сутки поздним вечером, Степан въехал в родное село. Где-то брехали собаки, замычит беспокойно корова. Тишь давно легла на село. Редко, в каком доме горит огонек. Степан постучал в ворота.
- Кто? – спросила Катерина, выходя на крыльцо.
- Я это, Степан.
Волнуясь, Катерина отворила ворота и плача бросилась в объятия Степана. Степан обнял жену, прижал к груди и успокаивая произнес:
- Пошли во двор, коней надо завести, устали с дороги.
Степан завел лошадей во двор, закрыл ворота. Пока Степан управлял лошадей, поил, кормил на ночь, потом забрал муку и хлеб, Катерина приготовила поесть, согрела чай. Проснулись дети. Меньшие сыновья обхватили Степана со всех сторон. Он достал из котомки оставшийся хлеб, порезал и поделил на всех. Какое это было блаженство, отведать белого, с хрустящей корочкой, хлеба, слегка посыпанного солью.
- Завтра мамка вам лепешек спечет, а сейчас можете спать, - сказал Степан, видя, как дети сидят на лавочке, стараясь не уснуть.
Степан поужинал, не торопясь попил чай и пошел посмотреть на лошадей.
Уснуть сразу не смог, хотя был утомлен дорогой. Встречи с семьей, хлопоты предстоящего переезда.
- Как быть с вещами? Одной брички мало. Без вещей не обойдемся там.
- Утром схожу к братьям, Николаю и Павлу, поговорю. Может они нас на своих подводах увезут, а вещи на этой повезем.
- Хорошо. Ты сразу с утра сходи, а я с детьми начну укладываться. Погода может измениться, хотелось бы перебраться до дождей.
Потом долго говорили об Ане, как заболела, как умерла, как похоронили. Степан рассказывал, а Катерина плакала. Уже под утро, переговорив обо всем и все обсудив, уснули крепким сном.
Задолго до рассвета первой встала Катерина, растопила печь, напекла пресных лепешек, приготовила завтрак и разбудила Степана. Постепенно просыпались дети, учуяв запах снеди. Ели молча. Катерина время от времени подливала суп и казалась довольной – дети ели вдоволь. Да, и предстоящий отъезд заставлял насытиться заранее и поплотнее.
Степан и Катерина вышли из дома.
- Пойду к Федору, поговорю, да и дом пусть приглядывает, - сказал Степан.
Дети остались укладывать и увязывать узлы. Вскоре вернулись Степан с Федором и тоже приступили к сборам. Вернулась Катерина, сообщив, что скоро подъедет Николай и поможет с переездом.
Через час у ворот стояла подвода Николая. Пришел Макар. Отворив ворота, Макар завел лошадь и тоже принялся укладывать узлы. Дело шло споро, и где-то к обеду все, что можно было взять с собой, было погружено в телеги.
Степан с шурином забивали окна и двери. Все было готово к отъезду. Подходили соседи, знакомые проводить в дальнюю дорогу. Присели, кто где мог и молча посидели с минуту «на дорожку», желая удачи в пути и на новом месте.
Прощались долго. Трудные годы сплотили, сроднили людей. Макар все просил отдать ему Васю, убеждал, что воспитает его и сделает человеком. Но Степан и Катерина отказали ему. Макар подошел к телеге, на которой сидел Вася, прижал его к себе. Вася тонкими детскими ручонками обнял дядю Макара за шею и заплакал.
- Ну, ладно, - сказал Макар, - счастливо доехать, да пишите письма иногда.
- Чем дольше расстояние, больше печали и слез. С богом, - сказал Степан и тронул лошадей.
Когда вторая подвода выехала за ворота, Степан вернулся, закрыл ворота изнутри, закрутил на проволоку. Федор стоял рядом со Степаном, о чем-то тихо говорил. Потом подошел к бричке, на которой сидела Катерина и дети, попрощался. Со Степаном крепко обнялись.
Степан влез на телегу.
- С богом, родные, - сказал Федор и перекрестил отъезжающих. Некоторое время Федор шел рядом и что-то говорил Степану. Не спеша подводы доехали до дома, где жил Федор. Вышла Даша, маленькая, добрая женщина. Она подбежала к подводе, на ходу перецеловала всех детей, обнялась с Катериной, прослезилась. Когда подводы тронулись вновь, она долго махала рукой, и неотрывно глядя вслед отъезжающим, сказала:
- Куда едут с такой оравой? Что ж ждет их там?
И когда уже подводы скрылись за поворотом, вздохнула и сказала:
- Пошли им бог удачи.
Федор с Дарьей тихо пошли во двор.

(продолжение будет)

[ALEXNOV3]

Окончание первой книги:
....К вечеру второго дня озябшие и уставшие, Степан с семьей наконец – то прибыли на новое место жительства. Для Степана эти места были уже знакомы, а для тех, кто приехал вместе с ним, все казалось новым и необычным. Едва подводы миновали околок, взору переселенцев открылся сам поселок.
Он стоял обрамленный с трех сторон густыми колками, в основном из берез и осин. Кустарниковые заросли тальника создавали необычный пейзаж. Кроны деревьев давно покрылись желтизной.
Поселок состоял из двух десятков бревенчатых домишек и землянок из дернопласта. Дома и землянки располагались вдоль довольно широкой улицы. Стайка девчонок и мальчишек, собравшись в кучу, смотрели на проезжающие телеги не то с удивлением, не то с осторожность. Женщины, стоящие у своих домов, внимательно всматривались на проезжающих, сочувствую такой большой семье.
Подводы меж тем подъехали к дому, где, по словам Степана, им выделено временное жилье. Степан соскочил с телеги и вошел в дом. Остальные сидели не шевелясь, все еще не веря, что наконец – то прибыли, что можно размять затекшие ноги, сполоснуть лицо, испить свежей воды. Но, из дома вышел Степан и матерно ругаясь уселся на козлы.
- Отказала, стерва. Раньше соглашалась, а теперь не хочет. Сестра, видите ли, к ней должна приехать с детьми. А нам куда деваться?
Степан направил подводы к кузнице. Рядом располагалась баня, и где сегодня можно будет переночевать. А завтра, с председателем что-нибудь придумают.
Из кузницы навстречу Степану вышел небольшого роста, но широкоплечий мужчина, с большими, как у моржа усами, доброй бородой и широкой улыбкой.
- Икут твою зарекусь, - произнес кузнец свою любимую поговорку. – Семья кака у тебя большая. А пошто сразу к дому не поехал?
Степан коротко рассказал Никите Зубову про то, как его не приняла Шуватиха, даже семью на порог не пустила.
- Переночуете сегодня у меня дома, хотя и мала избенка, а все ж не на улице ночевать, - произнес Никита и направился к своему подворью. Телеги, не спеша, тронулись за ним.
На ночлег разместились на полу, покатя. Степан со свояком ушел кормить и поить лошадей, заносить нехитрый скарб. Что–то заносили в дом, что–то в сарай. Катерина приготовила ужин, накормила детей. Когда Степан со свояком вошли в дом, за столом сидели только взрослые, о чем-то негромко разговаривали. Измученные и утомленные дальней дорогой, дети, укутанные в лохмотья, быстро уснули. Мать с отцом и братом долго не ложились спать, обсуждая положение, в котором оказалась семья.
Наступают холодные и дождливые дни, не за горами и зима, с ее метелями и морозами, а жилища нет. Нет дров, чтобы протопить печь и сварить еду. Зерна обещал председатель выдать в долг, в счет трудодней, смолоть бы надо.
Утром, еще не взошло солнце, а мамины братья Павел и Николай, уже были на ногах. Проверили телеги, поили, кормили лошадей, готовились к отъезду домой. Катерина готовила завтрак, Степан ушел в контору. Вскоре он вернулся и сообщил, что с жильем вопрос решен, зиму проведут в Темпле. Дети вертелись у ног, взрослые сидели за столом. Дядя Павел гладил малышей по головке, Катерина вытирала платком глаза и наказывала:
- Не забывайте нас, хоть иногда опишите о себе. В гости приезжайте, дорогу теперь знаете.
- А может еще и вернетесь, - сказал Павел.
Степан покачал головой и произнес:
- Не за этим я уезжал, чтобы вернуться назад.
Все вышли на улицу из сеней на улицу проводить в дорогу братьев. Когда тронулись подводы, Павел крикнул:
- Прощайте!
- Прощайте, с богом, - в ответ произнесла Катерина и заплакала.
Эта небольшая деревушка стала для семьи приютом и второй родиной. Открывалась новая история жизни семейства, со всеми тяготами и радостями, подъемами и падениями.
После отъезда свояков отец снова ушел в контору, а Катерина с детьми стала снова увязывать нехитрые пожитки, разобранные для ночлега. Хозяйка по всему была недовольна неожиданными квартирантами, ног виду особо не подавала, видимо побаивалась мужа. С Катериной она разговаривала свысока, что очень обижало Катерину, но делать нечего, приходилось с этим мириться.
Ближе к полудню вернулся Степан и сообщил, что с квартирой договорились, придется зимовать на квартире у Андрея Шинкарева в соседнем селе Кормовище. Председатель на завтра дает подводу.
К вечеру того же дня все, что можно было, было упаковано. Остались нехитрые лоскуты постели и кое-какая посуда. Все было готово к погрузке. Дети – Вася, Митя и маленький Витя, уже познакомились с соседскими мальчишками и играли у кузнице. Это были дети из таких же бедных деревенских семей, с разницей лишь в том, что они уже жили тут и знали все и вся, а прибывшие были новичками.
Степан с утра сходил в контору и вернулся с подводой еще до того, как проснулись дети. Катерина и Саша помогали Степану укладывать пожитки, меньшие несли горшки и чугунки. И в тот же день вся семья переехала в новый дом. Дом, конечно, был не новый. Хозяйка – дородная женщина, лет сорока, казалась строгой. Определила, что жить семья будет в передней. Было очень тесно, но появилась крыша над головой, где можно прожить холодную сибирскую зиму.
Вася первым познакомился с детьми тетки Шинкарихи. Родные дети, Гриша и Миша, свысока поглядывали на сироту Костика, мальчика худого и нескладного. Костик сильно заикался, что сильно смущало его. Был он лет на пять старше, умел делать по дому все, знал много рассказов, и в свободное время он мог подолгу рассказывать разные истории. Со временем он стал любимцем семьи. Костик часто часами просиживал на половине дома. Длинными, зимними вечерами холодной и снежной зимы, Костик был прекрасным рассказчиком. При слабом освещении чадящего фитилька затаив дыхание слушали рассказы и сказки, одна интереснее и страшнее другой…
… Много я рассказов и сказок о проказах ведьм наслушался я от матери и от товарищей. Страх одолевал меня порой до такой степени, что по вечерам и на двор сбегать боялся. Одно избавление есть от нечистого – перекреститься и перекрестить видение, три раза повторить «Спаси Иисус Христос». После чего все, что привидится, должно исчезнуть. А еще то, кто в роду последний, тому ведьма ничего не сделает.
Утрами бабки жаловались одно другой, что у одной ведьма корову ночью выдоила, у другой – порчу на скот навела, третья говорила. Что ведьма всю ночь ездила на ней, до сих пор, мол, мокрая от пота и на ногах еле стоит.
Мужики, бывало, сторожат коней в ночном, заснут ненароком, так утром коней нигде не видно. А недавно Андрей Стахин подкараулил одну. Сижу, говорит, в сарае, за кормушкой, палку крепкую взял и затаился. Луна в окошко светит, двери хорошо видно. Уже за полночь, страшно одному, в сон клонит. Вдруг шорох и опять тихо. Андрей подумал, что мыши, иль крысы. Сон как будто прошел. Слышит, дверь тихонько скрипнула и на пороге появилась огромная кошка, с подушкой на спине, в руке подойник. Спокойно подошла к корове и начала доить. Слышно было, как струйки молока звенят о дно подойника. Андрей с силой кинул палку. Она угодила сверху по подушке, но удар был сильный. Послышался человеческий крик, кошка моментально выскочила за дверь.
В подойнике осталось молоко. На утро Андре того, кто это мог быть, решил найти. Он налил в кружку молоко, опустил туда иголку и поставил на печь. Через несколько минут, когда молоко начало закипать, в дом постучала, охая и кряхтя баба Ксения, живущая через пять дворов. Она упала на колени и просила о прощении, что никогда и никому не сделает вреда, только перестань терзать душу и сердце, вынь иголку из молока. Узнал теперь Андрей, кто пугал ребятишек и молодежь, кто портил коров. Сжалился Андрей над старухой, убрал молоко с плиты, молоко кошкам вылил, иголку воткнул в клубок и сказал:
- Еще раз услышу о твоих проделках, придем с мужиками и убьем.
Как только иголка была вынута, бабка Ксения перестала кряхтеть и охать, выпрямила спину и промолвила еще раз «Прости» и выскочила за дверь.
С тех пор узнали люди, что ведьма была бабка Ксения. Проходили люди, отворачивались, пожилые крестились….
- А еще был случай, - рассказывал Костик в один из зимних вечеров, сидя у теплой печки. Вечером сидели мы дома и мать наказывала нам, не гулять допоздна, потому, что после полуночи выходит всякая нечисть и пугает народ. Давно это было, еще мамка молодой была, с подружками гуляла. А потом пошли на ферму. Соседка Ганька догнала мамку, пошли они рядом, и через несколько метров вдруг на них набросилась большая свинья. Хрюкая и толкаясь, свинья свалила Ганьку, которая заорала и упала в лужу. Мамка стала крестить свинью, которая сразу отскочила и засмеялась человеческим голосом. Потом вдруг исчезла. Мамка с Ганькой, оглядываясь пошли на ферму. С тех пор одни они не ходили, только с парнями, или муж Ганьку провожал…
Дети плотной кучкой сидели у печи. Отблески огня в лопнутой дверце мигали красным огнем сухого кизяка, отбрасывали на стены причудливые тени. Вдруг за окном послышался топот и женские крики. Дверь резко распахнулась и через порог, падая одна на другую, валились девчата. Катерина быстро перекрестила девчат и дверь и накинула крючок. Девчата на четвереньках ползли к лавкам, за окном прокатился лунный диск, послышался хохот. Потом все стихло. Детишки поднимали спрятанные в подушку головы и оглядывались по сторонам. Немного успокоились девчата и стали рассказывать, как этот диск гонялся за ними, валял их в снегу. Катерина выговаривала:
- Вот, шляетесь по ночам, а нечистая сила вас и ловит....

Спасибо всем за внимание и понимание.

[Викка]

Комментарии и отзывы к книге http://www.pogranec.ru/showthread.php?t=15814&page=7