Резиденты Советской разведки

[pyhovi4ek]

Владимир Карпов
Фронты без названий и карт


Кабинет Иосифа Сталина в Кремле в этот день, 17 июня 1941 года, принял двух посетителей: наркома госбезопасности В.Н. Меркулова и начальника внешней разведки П.М. Фитина. Они доложили главе партии и правительства горячую информацию, полученную из столицы Третьего Рейха. Сталин поинтересовался, от кого получены сведения и насколько можно доверять этим источникам в Берлине. Нарком напряженно молчал. Ему было хорошо известно мнение кремлевского затворника относительно войны, которую, как тот считал, удастся предотвратить. Возникла нехорошая пауза, и тогда шеф разведки Фитин ответил вождю, что агентам "Старшине" и "Корсиканцу" можно вполне доверять. "В Германии можно доверять только одном человеку - Вильгельму Пику", - возразил Сталин, и приказал тщательно перепроверить всю поступающую из Берлина информацию.
До войны оставалось четыре с половиной дня. Сталин молча расхаживал по кабинету, обдумывая текст шифровки: "Все военные приготовления Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены и удара можно ожидать в любое время". Всего этого не знал советский разведчик Александр Коротков, составивший текст этой шифровки, и, находясь в Берлине, он продолжал делать все от него зависящее, чтобы отвести войну. Великая Отечественная была трагедией и славой России. Победа в войне начиналась не тогда, когда в сорок первом под Москвой мы выстояли и кровавый вал покатился назад, в Германию. Победа начиналась тогда, когда советские разведчики, задолго до начала Второй мировой, выявляли тайные нити мирового сговора против СССР. Были солдаты и офицеры, совершившие бессмертный подвиг, были мирные жители, пережившие все ужасы оккупации и непрерывного тяжелого труда во имя победы, были подростки, ставившие себе под ноги патронные ящики, чтобы дотягиваться до станков, на которых изготавливались патроны и снаряды. Были выдающиеся разведчики, чей вклад в Победу нельзя оценить по достоинству - настолько решающими для хода войны стали их достижения в самом сердце третьего рейха и странах Европы. Имя этого легендарного разведчика стало известно еще при его жизни. Ведомство Мюллера тщетно разыскивало его с лета 1942 года и вплоть до окончательного разгрома нацизма. В Австрии и Германии он был известен под именем Александра Эрдберга. В ноябре 1999 года ему исполнилось бы девяносто лет. В те времена среднее образование считалось "весьма приличным", и через год на работавшего лифтером паренька обратило внимание руководству ОГПУ. Короткова назначили делопроизводителем в 5 отдел Главного управления государственной безопасности - так в ту пору называлась служба внешней разведки. В 1930 Саша Коротков уже помощник уполномоченного этого управления. Работая в центральном аппарате разведки, он в совершенстве овладел немецким языком, а также основами французского. В скором времени принимается решение о направлении его в нелегальную разведку, и в 1933 году молодой сотрудник пакует чемоданы - ему предстоит командировка в Париж. Путь Александра во французскую столицу лежал через Австрию. В Вене разведчик "меняет кожу", и вместо тов. Короткова А.М. появляется австрийский гражданин словацкого происхождения Районецкий. Свое трехмесячное пребывание в Вене Коротков использовал для углубленного изучения немецкого языка. В дальнейшем он так и не освоил классического немецкого произношения, так называемого хох дойча, и всю жизнь разговаривал по-немецки как коренной венец. Используя австрийский паспорт, Коротков поступает в престижную Сорбонну и выезжает в Париж. Здесь, получив оперативный псевдоним "Длинный", он работает под руководством резидента НКВД Александра Орлова и занимается разработкой одного из молодых сотрудников знаменитого 2-го бюро французского Генерального штаба (военная разведка и контрразведка). По указанию Центра и резидента Орлова Коротков участвует в различных специальных операциях, в том числе в организации теракта против бывшего резидента ОГПУ в Стамбуле Агабекова, вставшего на путь предательства. Агабеков, вышедший через бывшего левого эсера Блюмкина на Троцкого и ставший его последователем, вынашивал планы свержения сталинского режима и возвращения своего вождя в Кремль. Из Парижа Коротков по заданию Центра выезжал с разведывательными миссиями в Швейцарию и нацистскую Германию, где работал с двумя важными агентами. Однако, вскоре в нелегальной резидентуре НКВД во Франции случился провал, и в 1935 году Александр был вынужден возвратиться в Москву. Впрочем, его пребывание дома было кратковременным. В 1936 году он был вновь послан за границу по линии научно-технической разведки в нелегальную резидентуру НКВД в Германии. Здесь он вместе с другими разведчиками активно работал над получением образцов вооружений германского вермахта. В декабре 1937 года следует новое задание Центра - Коротков вновь возвращается на нелегальную работу во Францию для выполнения ряда ответственных заданий. В то время советская разведка во Франции имела задачей расшифровывать планы Запада, в том числе Германии, в отношении СССР. Советским разведчикам удалось приобрести важные источники информации в канцелярии президента республики, в ведущих французских министерствах. Во Франции Александр Коротков, действовавший под псевдонимом "Степанов", оставался до марта 1938 года. За выполнение заданий Центра он награждается орденом Боевого Красного Знамени. По возвращении в Москву разведчика ожидал неприятный сюрприз. Несмотря на высокую награду, приказом Лаврентия Берии разведчика уволили из органов госбезопасности - без объяснения причин. Ничего хорошего это увольнение, конечно, не предвещало. А причины... К этому времени резидент НКВД А. Орлов, направленный в республиканскую Испанию, стал невозвращенцем и в 1937 году перебрался в США. А поскольку Коротков работал вместе с ним в Париже, то ему было выражено политическое недоверие. Впрочем, Коротков не стал гадать о причинах своего отстранения от дел и пошел на беспрецедентный по тем временам шаг. Он пишет письмо, адресат - нарком госбезопасности Берия. Ему, человеку в пенсне, обращена просьба пересмотреть принятое решение об увольнении. Коротков подробно рассказывает о своих оперативных делах и подчеркивает, что не заслужил недоверия. "Я не знаю за собой проступков, могущих быть причиной отнятия у меня чести работать в органах", - пишет он. Короткова поддержали коллеги по работе. Берия вызвал к себе разведчика для беседы и, переговорив с ним с глазу на глаз, подписал приказ о его восстановлении на работе. К этому времени чистки в органах госбезопасности, от которых пострадали десятки разведчиков, в основном закончились. Последствия "прополки" не замедлили сказаться. Разведка была обескровлена. В резидентурах оставалось... по 1-2 человека. Атмосфера террора привела к тому, что резиденты боялись направлять информацию в Центр, который мог в течение полугода оставаться без связи с ними. Так, например, советская разведка получила упреждающую информацию о готовящемся расчленении Чехословакии и ее последующей оккупации нацистской Германией, но эти сведения пролежали "под сукном" и были востребованы уже после "Мюнхенского сговора", когда "поезд ушел". Почти не оставалось профессионалов с опытом работы за рубежом, особенно по линии нелегальной разведки. В спешном порядке принимались меры по воссозданию разведывательного аппарата в Центре и за кордоном. Принятый вновь на работу в разведку заместитель начальника 1-го отделения внешней разведки лейтенант госбезопасности Александр Коротков направляется в 1940 году в командировку в Германию на месяц. Ему поручается восстановить связь с рядом агентов, законсервированных в связи с разгромом берлинской резидентуры НКВД, учиненной Ежовым. Однако вместо одного месяца Коротков провел в Берлине полгода, а за несколько месяцев до начала войны с Германией был назначен заместителем резидента НКВД Амаяка Кобулова. Выступая под псевдонимом "Эрдберг", разведчик восстанавливает связь с рядом агентов резидентов, в том числе с двумя самыми главными - сотрудником разведотдела "Люфтваффе" Харо Шульце-Бойзеном ("Старшиной") и старшим правительственным советником имперского министерства экономики Рейха доктором Арвидом Харнаком ("Корсиканцем"). Во второй командировке в Берлине Коротков находился вместе со своей женой, также разведчицей, Марией Вильковысской. Она вместе с родителями, сотрудниками советского торгпредства, с 1922 по 1931 год находилась в Германии и блестяще владела немецким языком. Работать супругам пришлось в тяжких условиях, так как связи с ценными источниками были нарушены. Кроме того, резидент Кобулов - брат заместителя наркома госбезопасности Богдана Кобулова, был малограмотным человеком. И дело было даже не в образовании. Опыт показывает, что иной самоучка, обладающий интуицией и волей, даст сто очков вперед дипломированному специалисту. Резидент Кобулов твердо помнил одно: товарищ Сталин сказал, что войны не будет, поэтому всякие слухи о ней следует считать провокацией. Молодой разведчик Александр Коротков одним из первых понял неизбежность вооруженного столкновения. Поскольку резидент Кобулов, к которому гестапо сумело подвести провокатора "Лицеиста", уверявшего, что Гитлер свято блюдет Договор о ненападении, не хотел и слышать о скорой войне, Коротков в марте 41-го обращается с личным письмом на имя Лаврентия Берии. Ссылаясь на информацию "Корсиканца", он пишет о подготовке немцами военного выступления против СССР весной этого года. Он подробно аргументирует свои выводы, перечисляя ставшими ему известными факты и просит Центр перепроверить его информацию через другие источники. Из Москвы не последовало никакой реакции. Тогда месяц спустя, Коротков инициирует письмо берлинской резидентуры в Центр с предложением немедленно начать готовить проверенных агентов к самостоятельной связи с Центром на случай войны. С согласия Москвы Коротков передает радиоаппаратуру группе немецких антифашистов в Берлине, возглавляемой "Корсиканцем" и "Старшиной". Позднее они станут известными, как герои подпольной антифашистской организации "Красная капелла", насчитывавшей свыше двухсот человек. Организация была разгромлена гестапо в конце 1942 года. Первая пробная радиопередача "Корсиканца" была получена в Москве незадолго до начала войны и подтверждала информацию Короткова. В дальнейшем от "Корсиканца" регулярно поступали шифровки - вплоть до ареста в августе 1942 года, которые, однако, не были получены разведкой, поскольку приемный центр в районе Минска перестал работать через неделю после начала войны. За три дня до начала войны работник резидентуры в Берлине Борис Журавлев встретился с другим ценным ее агентом - сотрудником гестапо Вилли Леманом, более известным под псевдонимом "Брайтенбах". Именно от него поступали важнейшие контрразведывательные данные, позволявшие избегать провалов в работе. В свое время "Брайтенбах" передал информацию о работе инженеров над ракетным оружием, получившим впоследствии название "Фау-1". Так вот на этой встрече взволнованный агент, пошедший на сотрудничество с "советами" сознательно, не приемля фашизма, сообщил, что война начнется через три дня. Борис Журавлев не помнил, как добрался до посольства, настолько он был оглушен этой новостью. Впоследствии он вспоминал, что резидент "Захар" (Кобулов), которому была доложена полученная информация, потерял голову от страха. Вопреки тому, что он сообщал в Центр, война - вот она, стоит у порога. А Сталин не простит ему дезинформации. Кобулов беспомощно повторял: "Я так и говорил, что этот Гитлер всех обманет". В Москву ушла срочная телеграмма, ответа на которую не последовало. Войну Коротков встретил в Берлине. Подвергаясь серьезной опасности, он сумел выйти из блокированного гестапо советского посольства и дважды - 22 и 24 июня - конспиративно встретиться с "Корсиканцем" и "Старшиной". Он передал им уточненные инструкции по использованию радиошифров, деньги на ведение антифашистской работы. Прибыв в Москву в июле 1941 года через Болгарию и Турцию с эшелоном советских дипломатов и специалистов из Германии, Финляндии и других стран, Коротков был назначен начальником германского отдела, который занимался ведением разведки не только в самом Рейхе, но и в оккупированных им европейских странах. Для работы на такой обширной территории требовались кадры, и тогда при непосредственном участии Короткова была создана специальная школа для заброски в германский тыл нелегальных разведчиков. Возглавляя отдел, он одновременно преподавал в этой секретной школе, обучавшей курсантов разведывательному мастерству. В ноябре - декабре 1943 года полковник Коротков выезжал в составе советской делегации в Тегеран, где проходила встреча "Большой тройки" - Сталина, Рузвельта и Черчилля. Поскольку от советской разведки была получена достоверная информация о готовящемся гестапо покушении на участников встречи, подтвержденная британской разведкой, Коротков, находившийся в иранской столице инкогнито, занимался обеспечением безопасности лидеров антифашистской коалиции. В том же году он дважды побывал в Афганистане, где советская и английская разведки ликвидировали нацистскую агентуру, готовившую профашистский переворот против СССР. Несколько раз вылетал в Югославию для передачи маршалу Тито послания советского руководства. Ему приходилось также неоднократно отправляться за линию фронта или в прифронтовую полосу, чтобы на месте разобраться в сложной обстановке и оказать практическую помощь разведывательным группам, заброшенным в тыл врага. В конце войны, когда разгром Третьего Рейха стал очевидным, Короткова вызвал к себе заместитель министра госбезопасности И.А. Серов. Он сказал, что Александру Михайловичу поручено важное задание: - Отправляйся в Берлин, где тебе предстоит возглавить группу по обеспечению безопасности немецкой делегации, которая прибудет в Карлхорст для подписания Акта о безоговорочной капитуляции Германии. Если ее глава фельдмаршал Кейтель выкинет какой-нибудь номер или откажется поставить свою подпись, ответишь головой. Во время контактов с ним постарайся прощупать его настроение и не пропустить мимо ушей важные сведения, которые, возможно, он обронит. Коротков успешно справился с заданием. На знаменитой фотографии, запечатлевшей момент подписания фельдмаршалом Акта о безоговорочной капитуляции Германии, советский полковник стоит за спиной Кейтеля. Он постоянно работал с Кейтелем, и последний в мемуарах, написанных в тюрьме Шпандау в ожидании приговора Нюренбергского трибунала, отметил: "К моему сопровождению был придан русский офицер; мне сказали, что он оберквартимейстер маршала Жукова. Он ехал в машине со мной, за ним следовали остальные машины сопровождения". Сразу же после войны Коротков был назначен резидентом внешней разведки во всей Германии, разделенной на четыре зоны оккупации. В Карлхорсте, где размещалась резидентура, он занимал официальную должность заместителя советника Советской военной администрации. Центр поставил перед ним задание установить судьбу довоенных агентов советской разведки, а с теми, кто уцелел в военное лихолетье, возобновить работу. Разведчикам, возглавляемым Коротковым, удалось выяснить трагическую судьбу "Старшины", "Корсиканца", "Брайтенбаха", погибших в подвалах гестапо. Удалось встретиться с сумевшим выжить военным атташе Германии в Шанхае по кличке "Друг", предупредившего Москву о сроках нападения Гитлера, и многими другими источниками резидентуры. Советская разведка установила контакт также с агентом в ближайшем окружении фельдмаршала Листа, который всю войну ожидал связи с курьером НКВД. В 1946 году Короткова отозвали в Центр, где он стал заместителем начальника внешней разведки и одновременно возглавил ее нелегальное управление. Он имел непосредственное отношение к направлению в США нелегального резидента "Марка", известного широкой публике под именем Рудольфа Абеля. Коротков возражал против командировки за океан радиста резидентуры Хейханнена, карела, почувствовав в нем гнильцу. Однако руководство разведки не согласилось с его доводами. К сожалению, оперативное чутье не подвело Александра Михайловича: Хейханнен действительно оказался предателем и выдал американской контрразведке полковника Абеля. В начале 60-х Хейханнен погиб в США под колесами автомобиля... Смерть Сталина. Кровавые поминки в Москве, десятки задавленных насмерть людей... Коротков в это время (1953-1954 годы) исполнял обязанности начальника Управления внешней разведки, однако затем вновь был назначен на должность заместителя. Но Германия не отпускала от себя разведчика, и, будь Коротков мистиком, то наверняка бы сказал: "Видимо, в своей прошлой жизни я жил в Германии или Австрии". В 1957 году генерал Коротков получил назначение на должность уполномоченного КГБ СССР при Министерстве госбезопасности ГДР по координации и связи. Ему было доверено руководство самым большим представительским аппаратом КГБ за рубежом. Александру Михайловичу удалось установить доверительные отношения с руководством МГБ, в том числе Эриком Мильке и Маркусом Вольфом, с которым он познакомился еще в Москве во время войны. Он способствовал тому, что разведка ГДР стала одной из самых сильных в мире, имевшей только в одной Западной Германии свыше пятисот агентов. Аппарат представительства КГБ традиционно размещался в Карлхорсте. Западногерманская контрразведка, воспользовавшись закупкой мебели для представительства, вмонтировала подслушивающую технику в кабинет Короткова, использовав для этой цели люстру. Эта попытка была вовремя пресечена благодаря высокопоставленному советскому агенту "Фельфе", занимавшему один из руководящих постов в германской контрразведке. В июне 1961 года, за два месяца до сооружения Берлинской стены, Короткова вызвали на совещание в Москву, где состоялась его предварительная беседа с тогдашним председателем КГБ А.Н. Шелепиным. Бывший комсомольский вожак в беседе с разведчиком не согласился с его оценкой происходящих в Германии событий и пригрозил увольнением - сразу же после совещания в ЦК КПСС. Отправляясь на следующий день на Старую площадь, Коротков сказал жене, что, возможно, вернется домой без погон, или совсем не придет, поскольку Шелепин настроен решительно и не терпит возражений. Против ожиданий, совещание согласилось с его оценками. Шелепин, видя, что позиция Короткова совпадает с мнением большинства, от выступления отказался. Желая снять нервный стресс, генерал прошел пешком, а затем поехал на стадион "Динамо" поиграть на корте в теннис. Нагнувшись за мячом, он почувствовал, как острая боль ударила его в сердце, и упал без сознания. Срочно вызванный врач констатировал смерть от разрыва сердца. Слова, сказанные Коротковым жене накануне совещания, оказались пророческими... Выдающемуся разведчику было тогда немногим более 51 года.

Нелегал по фамилии Эрдберг, он же Александр Коротков

К 100-летию со дня рождения выдающегося советского разведчика

2009-11-20 / Владимир Сергеевич Антонов - ведущий эксперт Кабинета истории внешней разведки.


Берлинская резидентура постоянно информировала Центр о том, что гитлеровская Германия готовится напасть на СССР.
Фото из книги "1941 год"
Этого человека гитлеровская тайная полиция – гестапо – тщетно разыскивала вплоть до окончательного разгрома нацистского Рейха. В Австрии и Германии он был известен под именем Александра Эрдберга, но на самом деле его звали Александр Коротков. Вся его жизнь и все помыслы были отданы служению Родине. Он принадлежал к тем немногим сотрудникам советской внешней разведки, кто прошел все ступени служебной карьеры и стал одним из ее руководителей.
ТЕННИСИСТ-ЭЛЕКТРОМЕХАНИК


Родился Александр Михайлович 22 ноября 1909 года в Москве. Незадолго до рождения Саши его мать, Анна Павловна, разошлась с мужем и уехала от него в Москву из Кульджи, где супруг в то время работал в Русско-Азиатском банке. Александр никогда не видел своего отца, с которым после развода мать порвала всякие связи.
Несмотря на материальные трудности, Александру удалось получить среднее образование. Он интересовался электротехникой и мечтал поступить на физический факультет МГУ. Однако нужда заставила юношу сразу же после окончания средней школы в 1927 году начать помогать матери. Александр устроился на работу учеником электромонтера. Одновременно он активно занимался спортом в московском обществе «Динамо», увлекаясь футболом и большим теннисом.
Став весьма приличным теннисистом, молодой рабочий время от времени выполнял роль спарринг-партнера для довольно известных чекистов на знаменитых динамовских кортах на Петровке. Именно здесь, на кортах, осенью 1928 года к Александру подошел помощник заместителя председателя ОГПУ Вениамин Герсон и предложил ему место электромеханика по лифтам в хозяйственном отделе Лубянки. Так Коротков начал обслуживать лифты главного здания советских органов госбезопасности.

Через год на смышленого и грамотного парня обратило внимание чекистское руководство: он был принят на службу делопроизводителем в самый престижный отдел ОГПУ – Иностранный (так в ту пору называлась советская внешняя разведка), а уже в 1930 году назначен помощником оперативного уполномоченного ИНО. Следует отметить, что Александр пользовался серьезным уважением в среде чекистской молодежи: его несколько раз избирали членом бюро, а затем и секретарем комсомольской организации отдела.
За пару лет работы в ИНО Коротков полностью освоился со своими служебными обязанностями. Его способности, образованность, добросовестное отношение к работе нравились руководству отдела, которое приняло решение использовать Александра на нелегальной работе за рубежом.
ПЕРВЫЕ ШАГИ


Знаменитой ШОН – Школы особого назначения – для обучения закордонных разведчиков тогда еще не существовало. Сотрудников для направления за границу готовили в индивидуальном порядке, без отрыва от основной работы.
Главным, конечно, было изучение иностранных языков – немецкого и французского. Занятия велись по несколько часов кряду по завершении рабочего дня, а также в выходные и праздничные дни.
Немецкий Короткову преподавал бывший гамбургский докер, участник восстания 1923 года, коммунист-политэмигрант, работавший в Коминтерне. Он рассказывал о традициях и обычаях немцев, нормах поведения на улице и в присутственных местах. Даже счел необходимым посвятить Александра во все тонкости так называемой ненормативной лексики.
Таким же знатоком был и преподаватель французского. Он привнес в процесс обучения новинку – грампластинки с записями популярных парижских певиц и шансонье.
Затем пошли дисциплины специальные: занятия по выявлению наружного наблюдения и ухода от него, вождение автомобиля.
По окончании подготовки Александр Коротков получил назначение в нелегальную разведку и был направлен в свою первую зарубежную командировку. В 1933 году молодой разведчик выехал в Париж.
Путь Александра во французскую столицу лежал через Австрию. В Вене он сменил советский паспорт на австрийский, выписанный на имя словака Районецкого, а свое пребывание в австрийской столице использовал для углубленного изучения немецкого языка. В дальнейшем он так и не освоил классического немецкого произношения и всю жизнь говорил по-немецки как коренной венец.
Через три месяца «словак Районецкий» приехал в Париж и поступил в местный радиотехнический институт. Во французской столице Коротков работал под руководством резидента НКВД Александра Орлова – аса советской разведки, профессионала высочайшего класса. Он доверил Короткову разработку одного из молодых сотрудников знаменитого 2-го бюро французского Генерального штаба (военная разведка и контрразведка), привлекал к другим важным операциям.
Из Парижа Коротков по заданию Центра выезжал с ответственными миссиями в Швейцарию и нацистскую Германию, где работал с двумя ценными источниками советской внешней разведки. Однако вскоре в нелегальной резидентуре НКВД во Франции произошел провал: французская контрразведка заинтересовалась контактами молодого иностранца в «кругах, близких к Генеральному штабу». В 1935 году Александр вынужден был возвратиться в Москву.
Пребывание Короткова на родине оказалось кратковременным, и уже в 1936 году его направляют на работу по линии научно-технической разведки в нелегальную резидентуру НКВД в Третьем рейхе. Здесь он вместе с другими разведчиками активно занимается получением образцов вооружений вермахта. Эта его деятельность получила высокую оценку в Москве.
В декабре 1937 года из Центра поступает новое распоряжение. Коротков возвращается на нелегальную работу во Францию для выполнения ряда конкретных разведывательных заданий.
После аншлюса Австрии и Мюнхенского сговора Англии, Франции, Италии и Германии, фактически отдавших осенью 1938 года Чехословакию на растерзание нацистской империи, в Европе все острее ощущалась близость широкомасштабной войны. Но куда направит Гитлер немецкие войска: на запад или на восток? Возможно ли заключение очередного соглашения между Берлином, Лондоном и Парижем на антисоветской основе? Каковы дальнейшие планы западных государств в отношении СССР? Москва ждала ответа на эти вопросы. Перед резидентурой советской разведки во Франции ставится сложная задача вскрыть истинные намерения правящих кругов Запада, в том числе французских и германских, в отношении нашей страны.
В Париже Коротков работает до конца 1938 года. За успешное выполнение заданий Центра он повышается в должности и награждается орденом Красного Знамени.
«НОВОГОДНИЙ ПОДАРОК»


По возвращении в Москву разведчика ожидал неприятный сюрприз. 1 января 1939 года Лаврентий Берия, недавно возглавивший Наркомат внутренних дел, пригласил на совещание сотрудников внешней разведки. Вместо новогодних поздравлений нарком фактически обвинил всех разведчиков, возвратившихся из-за кордона, в предательстве, в том, что они являются агентами иностранных спецслужб. В частности, обращаясь к Александру Короткову, Берия сказал:
– Вы завербованы гестапо и поэтому увольняетесь из органов.
Коротков побледнел и стал горячо доказывать, что никто не сможет его завербовать и что он как патриот Родины готов отдать за нее жизнь. Впрочем, на Лаврентия Павловича это не произвело впечатления...
...Сейчас трудно сказать, чем было вызвано такое отношение Берии к Короткову. Возможно, негативную роль сыграло то, что на работу в органы госбезопасности он был принят по рекомендации Вениамина Герсона, бывшего личного секретаря Генриха Ягоды – одного из предшественников нынешнего наркома внутренних дел. И Герсон, и Ягода были объявлены врагами народа и расстреляны.
Не исключено также, что другим поводом к увольнению разведчика могла стать его работа в первой командировке в Париже под руководством резидента НКВД Александра Орлова, который затем возглавлял агентурную сеть НКВД в республиканской Испании. Перед угрозой расстрела он отказался возвратиться в Москву, бежал и в конце 1937 года перебрался на жительство в США. По-видимому, только полученная Коротковым высокая государственная награда спасла его от репрессий.
Впрочем, Коротков не стал гадать о причинах своего отстранения от дел и пошел на беспрецедентный по тем временам шаг. Александр пишет письмо на имя Берии, в котором просит пересмотреть решение о своем увольнении. В послании он подробно излагает оперативные дела, в которых ему довелось участвовать, и подчеркивает, что не заслужил недоверия. Коротков прямо говорит о том, что не знает за собой проступков, могущих быть причиной «отнятия у него чести работать в органах».
И случилось невероятное. Берия вызвал к себе разведчика для беседы и подписал приказ о его восстановлении на работе.
И СНОВА ЗА ГРАНИЦЕЙ


Заместитель начальника 1-го отделения внешней разведки лейтенант госбезопасности Коротков сразу же направляется в краткосрочные командировки в Норвегию и Данию. Он получает задание восстановить связь с рядом законсервированных ранее источников и успешно с ним справляется.
В июле 1940 года Коротков выехал в командировку в Германию сроком на один месяц. Однако вместо месяца он провел в немецкой столице полгода, а затем был назначен заместителем резидента НКВД в Берлине Амаяка Кобулова, родного брата заместителя наркома госбезопасности Богдана Кобулова.
Разведчик восстановил связь с двумя ценнейшими источниками резидентуры – сотрудником разведотдела люфтваффе «Старшиной» (Харро Шульце-Бойзен) и старшим правительственным советником имперского Министерства экономики «Корсиканцем» (Арвид Харнак).
Коротков одним из первых понял неизбежность войны. Поскольку Амаяк Кобулов не хотел и слышать о приближающейся опасности, Коротков в марте 1941 года обратился с личным письмом на имя Берии. Ссылаясь на информацию «Корсиканца» о подготовке немцами агрессии против СССР весной этого года, Коротков подробно аргументировал свою позицию, приведя данные о военных приготовлениях Германии. Разведчик попросил Центр перепроверить эту информацию через другие источники.
Из Москвы не последовало никакой реакции. Спустя месяц Коротков инициировал письмо берлинской резидентуры в Центр с предложением немедленно приступить к подготовке надежных агентов к самостоятельной связи с Москвой на случай войны. С согласия Центра он передал радиоаппаратуру группе немецких агентов во главе с «Корсиканцем» и «Старшиной». Позднее они станут известными как руководители разветвленной разведывательной сети «Красная капелла».
17 июня в Москву поступила телеграмма, составленная Коротковым на основании информации, полученной от «Старшины» и «Корсиканца». В ней, в частности, говорилось: «Все военные приготовления Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены и удара можно ожидать в любое время».
В тот же день нарком госбезопасности Всеволод Меркулов и начальник внешней разведки Павел Фитин были приняты Сталиным, которому они доложили спецсообщение из Берлина. Сталин приказал тщательно перепроверить всю поступающую из немецкой столицы информацию относительно возможного нападения Германии на СССР.
За три дня до начала Великой Отечественной войны оперативный работник Берлинской резидентуры Борис Журавлев встретился с другим ценным источником – сотрудником гестапо «Брайтенбахом» (Вилли Леман). На встрече взволнованный агент сообщил, что война начнется через три дня. В Москву ушла срочная телеграмма, ответа на которую так и не последовало.

Александр Михайлович Коротков.
Фото предоставлено автором
В ПОРУ ВОЕННОГО ЛИХОЛЕТЬЯ


Войну Коротков встретил в Берлине. Подвергаясь серьезной опасности, он сумел выйти из советского посольства, заблокированного гестапо, и дважды – 22 и 24 июня – конспиративно встретиться с «Корсиканцем» и «Старшиной», передать им уточненные инструкции по использованию радиошифров, деньги на ведение антифашистской борьбы и высказать рекомендации относительно развертывания активного сопротивления нацистскому режиму.
Прибыв в Москву в июле 1941 года транзитом через Болгарию и Турцию с эшелоном советских дипломатов и специалистов из Германии, а также Финляндии и других стран – сателлитов Третьего рейха, Коротков был назначен начальником германского отдела внешней разведки, который занимался проведением операций не только в самой нацистской империи, но и в оккупированных ею европейских странах. При непосредственном участии Короткова была создана специальная разведывательная школа для подготовки и заброски в глубокий тыл врага нелегальных разведчиков. Возглавляя отдел, он одновременно был и одним из преподавателей этой школы, обучавших слушателей разведывательному мастерству. Во время войны Коротков неоднократно вылетал на фронт. Там, переодетый в немецкую форму, он под видом военнопленного вступал в разговоры с захваченными нашими войсками офицерами вермахта. В ходе этих бесед ему нередко удавалось получать важную информацию.
В ноябре–декабре 1943 года полковник Коротков в составе советской делегации находился в Тегеране, где проходила встреча «большой тройки» – руководителей стран антигитлеровской коалиции Сталина, Рузвельта и Черчилля. Поскольку советской разведкой была получена достоверная информация о готовящемся немецкими спецслужбами покушении на участников встречи, подтвержденная английской разведкой, Коротков, возглавляя в иранской столице оперативную группу, занимался обеспечением безопасности лидеров СССР, США и Великобритании.
В том же году Коротков дважды побывал в Афганистане, где советская и английская разведки ликвидировали нацистскую агентуру, готовившую профашистский переворот и намеревавшуюся втянуть страну в войну против СССР. В годы Великой Отечественной Коротков несколько раз вылетал в Югославию для передачи маршалу Иосипу Броз Тито посланий советского руководства. Ему приходилось также неоднократно отправляться за линию фронта или в прифронтовую полосу, чтобы на месте разобраться в сложной обстановке и оказать практическую помощь разведывательным группам, заброшенным в тыл врага.
В самом конце войны, когда разгром Третьего рейха стал очевидным, Короткова вызвал к себе заместитель наркома госбезопасности Иван Серов и поручил ему важное задание. Он сказал Александру Михайловичу:
«Отправляйся в Берлин, где тебе предстоит возглавить группу по обеспечению безопасности немецкой делегации, которая прибудет в Карлсхорст для подписания акта о безоговорочной капитуляции Германии. Если ее глава фельдмаршал Кейтель выкинет какой-либо номер или откажется поставить свою подпись, ответишь головой. Во время контактов с ним постарайся прощупать его настроения и не пропустить мимо ушей важные сведения, которые, возможно, он обронит».
Коротков успешно справился с заданием. На знаменитой фотографии, запечатлевшей момент подписания нацистским фельдмаршалом Акта о безоговорочной капитуляции Германии, он стоит за спиной Кейтеля. В мемуарах, написанных в тюрьме Шпандау в ожидании приговора Нюрнбергского трибунала, Кейтель отметил: «К моему сопровождению был придан русский офицер; мне сказали, что он обер-квартирмейстер маршала Жукова. Он ехал в машине со мной, за ним следовали остальные машины сопровождения».
Напомню: со времен Петра I генерал-квартирмейстер русской армии возглавлял ее разведывательную службу.
В ПОСЛЕВОЕННЫЕ ГОДЫ


Сразу же после войны Коротков был назначен резидентом внешней разведки во всей Германии, разделенной на четыре оккупационные зоны. В Карлсхорсте, где размещалась резидентура, он занимал официальную должность заместителя советника Советской военной администрации. Центр поставил перед ним задачу выяснить судьбу довоенных агентов советской разведки, а с теми, кто уцелел в военном лихолетье, возобновить работу. Разведчикам, возглавляемым Коротковым, удалось выяснить трагическую судьбу «Старшины», «Корсиканца», «Брайтенбаха», погибших в застенках гестапо, а также встретиться с сумевшим выжить военным атташе Германии в Шанхае «Другом» и многими другими бывшими источниками. Советская разведка восстановила также контакт с агентом в ближайшем окружении фельдмаршала Листа, который всю войну ожидал связи с курьером НКВД.
В 1946 году Александр Михайлович был отозван в Центр, где стал заместителем начальника внешней разведки и одновременно возглавил ее нелегальное управление. Он имел непосредственное отношение к направлению в США нелегального резидента «Марка» (Вильяма Фишера), известного широкой публике под именем Рудольфа Абеля. Коротков возражал против командировки в США вместе с ним радиста резидентуры карела Рено Хейханена, испытывая к нему недоверие, однако руководство внешней разведки не согласилось с его доводами. Оперативное чутье не подвело Александра Михайловича: Хейханен действительно оказался предателем и выдал американской контрразведке «Марка» (в начале 1960-х годов Хейханен погиб в США под колесами автомобиля).
Лично знавшие Александра Михайловича ветераны разведки вспоминают, что ему было свойственно нестандартное оперативное мышление и желание избегать привычных штампов в работе. Так, общаясь по долгу службы в основном с начальниками отделов и управлений и их заместителями, Коротков одновременно продолжал дружить и с рядовыми сотрудниками разведки. Вместе с ними он выезжал на рыбалку, за грибами, с семьями ходили в театр. Александра Михайловича всегда интересовало мнение рядовых сотрудников разведки о мерах руководства по совершенствованию ее деятельности. Причем это были именно дружеские отношения, лишенные подобострастия и лести. Коротков не кичился своим генеральским званием, был прост и одновременно требователен в общении с подчиненными.
Вспоминая о своей первой встрече с Александром Михайловичем, замечательная разведчица-нелегал Галина Федорова писала:
«С необыкновенным волнением вошла я в кабинет начальника нелегальной разведки. Из-за большого стола в глубине кабинета энергично поднялся высокий широкоплечий мужчина средних лет и с приветливой улыбкой направился мне навстречу. Обратила внимание на его мужественное, волевое лицо, сильный подбородок, волнистые каштановые волосы. Одет он был в темный костюм безупречного покроя. Пронизывающий взгляд серо-голубых глаз устремлен на меня. Говорил низким, приятным голосом, с доброжелательностью и знанием дела.
Беседа была обстоятельной и очень дружелюбной. На меня произвели большое впечатление его простота в общении, располагающая к откровенности манера вести беседу, юмор. И, как мне показалось, когда бы он захотел, мог расположить к себе любого собеседника».
В 1957 году генерал Коротков получил назначение на должность уполномоченного КГБ СССР при Министерстве госбезопасности ГДР по координации и связи. Ему было доверено руководство самым большим представительским аппаратом КГБ за рубежом. Александру Михайловичу удалось установить доверительные отношения с руководством МГБ ГДР, в том числе с Эрихом Мильке и Маркусом Вольфом, с которым он познакомился во время войны в Москве. Он способствовал тому, что разведка ГДР стала одной из самых сильных в мире.
Аппарат представительства КГБ традиционно размещался в Карлсхорсте. Западногерманская контрразведка, воспользовавшись закупкой мебели для представительства, пыталась внедрить подслушивающую технику в кабинет Короткова, закамуфлировав ее в люстру. Эта попытка была вовремя пресечена благодаря высокопоставленному источнику советской разведки Хайнцу Фёльфе, занимавшему один из руководящих постов в самой западногерманской контрразведке. В дальнейшем эта закладка использовалась представительством КГБ для дезинформации спецслужб противника.
Генерал Коротков неоднократно встречался с Xайнцем Фёльфе и проводил его инструктажи. Первая их встреча состоялась в Австрии летом 1957 года и проходила в загородном ресторанчике под Веной на территории, отведенной для любителей пикника. Беседа разведчиков продолжалась практически весь световой день. Коротков подробно расспрашивал агента о внутриполитическом положении в Западной Германии, расстановке сил внутри правительства и политических партий страны, влиянии американцев на принятие политических решений, ремилитаризации ФРГ. В своей книге «Мемуары разведчика», вышедшей в 1985 году, Фёльфе, вспоминая Александра Михайловича, писал:
«Я хорошо помню генерала Короткова. Во время наших встреч в Берлине или Вене мы часто вели с ним продолжительные диспуты о внутриполитической обстановке в ФРГ. Его отличный немецкий язык, окрашенный венским диалектом, его элегантная внешность и манеры сразу же вызвали у меня симпатию. Он хорошо ориентировался в различных политических течениях в Федеративной Республике. Не раз мы с ним горячо спорили, когда он выражал свои опасения по поводу возникновения и распространения праворадикальных группировок в ФРГ. Тогда я не разделял его мнения. Очень жаль, что сейчас я уже не могу сказать ему, насколько он был прав».
В июне 1961 года, за два с половиной месяца до сооружения Берлинской стены, Коротков был вызван на совещание в ЦК КПСС в Москву. Накануне совещания состоялась его предварительная беседа с тогдашним председателем КГБ Александром Шелепиным. Бывший комсомольский вожак в беседе с разведчиком не согласился с его оценкой происходящих в Германии событий и пригрозил уволить его из разведки после завершения совещания в ЦК КПСС. Отправляясь на следующий день на Старую площадь, Коротков сказал жене, что, возможно, вернется домой без погон или вовсе не придет, поскольку Шелепин настроен решительно и не терпит возражений.
Против его ожиданий, совещание согласилось с оценками разведчика ситуации в Германии. Шелепин, видя, что позиция Короткова совпадает с мнением большинства, от выступления отказался.
Желая снять нервный стресс, Коротков прошелся пешком по улицам города, а затем поехал на стадион «Динамо» поиграть в теннис. На корте, нагнувшись за мячом, он почувствовал острую боль в сердце и упал без сознания. Срочно вызванный врач констатировал смерть от разрыва сердца. Замечательному разведчику было тогда немногим более 50 лет.
За большие заслуги в деле обеспечения государственной безопасности генерал-майор Коротков был награжден орденом Ленина, шестью (!) орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны I степени, двумя орденами Красной Звезды, многими медалями, а также нагрудным знаком «Почетный сотрудник госбезопасности». Его труд был отмечен высокими наградами ряда зарубежных государств.

Похоронен выдающийся советский разведчик, король нелегалов в Москве на Новодевичьем кладбище.

[pyhovi4ek]

Профессор внешней разведки

Александр СКРИПНИК, Служба внешней разведки Украины

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СВР УКРАИНЫ ГЕНЕРАЛ-ПОЛКОВНИК НИКОЛАЙ МАЛОМУЖ ВРУЧАЕТ АНАТОЛИЮ БАРОНИНУ ОРДЕН ДАНИИЛА ГАЛИЦКОГО

ПОД ДИПЛОМАТИЧЕСКИМ ПРИКРЫТИЕМ

В начале сентября начался учебный год и в одном из самых необычных учебных заведений нашей страны — Институте Службы внешней разведки Украины. Традиционно одним из первых за преподавательскую трибуну, как и все 14 лет до этого, вышел профессор Анатолий Баронин. Но на этот раз не для выступления с лекцией о профессиональном мастерстве, а для получения из рук Председателя СВР Украины генерал-полковника Николая Маломужа ордена Даниила Галицкого. Этой награды он удостоен в соответствии с Указом Президента за многолетнюю безупречную службу и личный вклад в создание отечественной разведки. Заодно ветеран разведки принимал поздравления и по случаю юбилея — 31 августа ему исполнилось 75 лет. И он до сих пор в строю.
ЖУРНАЛ «ШТЕРН» НАЗВАЛ ЕГО ВЫДАЮЩИМСЯ МАСТЕРОМ ШПИОНАЖА
Анатолий Викторович Баронин является легендарной личностью еще советской внешней разведки. Упоминание о нем есть в книге известного исследователя разведки Джона Баррона «КГБ. Тайная работа советских разведчиков». А влиятельный немецкий журнал «Штерн» назвал его выдающимся мастером шпионажа. Это было еще в 70 е годы прошлого столетия. Тогда в Англию перебежал советский разведчик Олег Лялин и начал сдавать информацию обо всех, кого он знал. Оказалось, что с Барониным они вместе проходили языковую подготовку в разведшколе, занимались в одной аудитории. Правда, настоящей его фамилии он не знал, ведь находились там под другими именами. А вот по фотографии опознал. Вскоре в зарубежной прессе появились публикации, где наводились списки расшифрованных советских разведчиков с краткими комментариями и характеристиками. </B>
Такие лестные отзывы разведчик получил, по-видимому, неспроста. Активность и напористость, с которой он работал на африканском континенте, не проходила незамеченной не только у своих, но и у представителей противоборствующих спецслужб. Но это не помешало Баронину еще несколько лет поработать резидентом советской разведки в Либерии (до этого он работал заместителем резидента в Гане и резидентом в Нигерии). </B>
Именно ему во время работы в Нигерии удалось в предельно сжатые сроки выполнить задание Центра особой важности — добыть штаммы лихорадки Эбола. В то время, а это был 1970 й год,сообщение о страшной эпидемии, поразившей деревушку Ласса на северо-востоке Нигерии, моментально облетело весь мир. За считанные часы от неизвестной болезни, похожей на тиф, там вымерло все население. В прессе появились предположения о возможных испытаниях бактериологического оружия, делались намеки на нашего главного противника. Одним словом, нужны были образцы вируса, чтобы создать антивирусные препараты. Задача стратегической важности. Куратор Баронина из Москвы сообщил, что Председатель КГБ СССР Юрий Андропов пообещал орден Ленина в случае успеха операции. </B>
— К счастью, в то время в Нигерии работала советская миссия врачей, — вспоминает Анатолий Викторович. — Я выбрал из них более-менее подходящего специалиста, сели мы в УАЗик и вдвоем направились искать эту деревню, расположенную за 1200 километров от столицы. Нашли. Добились разрешения исследовать тела умерших. Результатов никаких. Оказалось, что нужны были образцы крови, взятые у еще агонизирующего больного. А к тому времени эпидемию уже остановили, новых проявлений не было. Пришлось искать подходы к местным медикам, у которых такие образцы сохранились. Таким образом, удалось заполучить нужные пробирки с кровью. </B>
Насчет того, какие подходы применялись, Баронин распространяется неохотно. Это, по его мнению, уже тонкости профессионального ремесла. При этом акцентирует внимание на том, что разведчик должен быть актером и в нужной ситуации уметь играть самые различные роли, знать психологию местных жителей, на чем можно сыграть, чем заинтересовать. В конечном итоге все же раскрывает некоторые детали: </B>
— Нам пришлось обойти массу общественных и злачных мест, чтобы найти хоть какие-то зацепки и получить нужную информацию. Наконец, в одном из баров мы встретили медиков-аборигенов, которые за рюмкой рассказали, что у них полно пробирок с кровью, но их почему-то не разрешают брать на анализы. Я сделал вид, что не поверил и стал поднимать их на смех. Дошло до заключения пари. После очередной бутылки за наш счет один из них сбегал в больницу и торжествующе продемонстрировал пробирку с красной жидкостью. И, конечно же, за спасибо такие дела, сами понимаете, не делаются. </B>
Что касается обещанного ордена, Анатолий Викторович, многозначительно выдерживая паузу, по-доброму хитро улыбается: </B>
— Раз Андропов обещал, кому-то, по всей вероятности, орден дали, наверное, кураторам из Центра. Я в эти подробности не вникал. Главное, что образцы благополучно довезли обратно, не разбили по африканским дорогам и вместе с нашим сотрудником рейсом «Аэрофлота» доставили в Москву. </B>
СУДЬБА РЕЗИДЕНТА
Отец Баронина работал в органах госбезопасности, и он в юношеские годы тоже мечтал стать разведчиком или контрразведчиком. Однако прекрасно понимал, что нельзя просто так прийти и попроситься взять на службу. Поэтому после школы получил высшее экономическое образование, пошел работать в производственную сферу и уже других планов не строил, как вдруг поступило предложение перейти на работу в органы. Но сначала прошел подготовку в разведшколе, причем подготовка была очень тщательной. Преподавателями были в том числе и опытнейшие дипломаты. Скажем, один из курсов читал Анатолий Добрынин, который два десятка лет был послом СССР в США. Все это позволяло работать под дипломатическим прикрытием на уровне с «чистыми» дипломатами, а иногда и лучше. Скажем, в Нигерии он официально занимал пост первого секретаря советского посольства. </B>
До сих пор Анатолий Викторович, уже сам будучи на преподавательской работе, добрым словом вспоминает своих учителей по разведшколе. Многие из них были профессиональными разведчиками, прошедшими серьезную школу работы за границей. Запомнились ему неоднократные наставления о том, что разведчик должен быть терпелив, уметь выждать подходящий для удачного хода момент, вовремя сделать паузу (как говорят хоккеисты) перед результативным броском. Этому он, неоднократно убедившись в правоте этих слов, теперь учит будущих украинских разведчиков. </B>
— Терпение в разведке уместно сравнить с тормозом в автомобиле, — размышляет ветеран, — не притормозил вовремя, придется сдавать назад, если это еще будет возможно. Умение ждать — одно из основных качеств разведчика. Оно обязывает не подчинять себя стремлению к сиюминутному успеху, помнить, что результат должен вызреть. И еще разведчик должен постоянно помнить, что работа на перспективу, которая как раз предусматривает умение ждать, является самой эффективной и плодотворной. </B>
В подтверждение своих слов Баронин рассказал такой эпизод из разведывательной практики. Как-то в одной из африканских стран, где он в то время работал, нужно было найти подход к влиятельному высокопоставленному чиновнику из президентского окружения. К нашей стране он не очень хорошо относился, на приемы в посольство не приходил, избегал контактов. Анатолий Викторович начал наводить о нем справки, собирать информацию о его привычках, увлечениях, родственниках, слабых и сильных сторонах. Оказалось, что у него очень много детей, и он в них души не чает. На этом решил сыграть. Во время приема в одном из посольств подошел к нему, завел нейтральный разговор и как бы невзначай посетовал, что уже давно находится за границей, соскучился по детям, оставшимся на родине, переживает за них. Так плавно они переключились на тему детей, тот оживился, глаза сразу заблестели и подобрели. В конечном итоге он пригласил нашего разведчика к себе домой. </B>
— Направляясь в гости, я уже знал о его детях почти все, — рассказывает Анатолий Баронин, — поэтому каждому прихватил соответствующий подарок. Прощаясь, я чувствовал себя Дедом Морозом. К тому же я узнал все даты рождения и старался их не пропускать, а это случалось почти каждый месяц. Причем мои отношения с детьми были предельно искренними, и они меня действительно полюбили, а уж хозяин после этого и подавно. Он пригласил меня зайти к нему на работу. Как раз в это время представители нашего посольства пытались получить реакцию руководства страны пребывания по одному важному вопросу международной политики. И тут, попивая перед ним кофе, я замечаю на столе протокол заседания президентского совета на эту тему. Читать приходится вверх ногами, всеми силами стараюсь скрыть свою заинтересованность, но, судя по всему, не получается. Но вместо того, чтобы спрятать документ, он дает возможность его дочитать, да еще и переворачивает на следующую страницу, где окончание. При этом как будто не замечает моего интереса, отвлекаясь на свои дела. </B>
После этого случая ему пришлось тщательно отработать технику чтения вверх ногами и затем неоднократно использовать ее для изучения важнейших документов на столе у своего знакомого. Конечно, он понимал, что тот дает возможность подсмотреть материалы выборочно, руководствуясь какими-то своими соображениями, но и это представляло колоссальную ценность. А воочию они говорили о погоде, рыбалке, детях, политике. </B>
«В МОЕЙ РАБОТЕ БЫЛО МНОГОЕ ПРЯМО КАК В ФИЛЬМЕ «ТАСС УПОЛНОМОЧЕН ЗАЯВИТЬ»
В то время, когда Баронин работал в Африке, там было неспокойно, часто случались перевороты и в этот процесс активно вовлекались иностранные разведки. Все это коснулось и его. </B>
— В моей работе было многое прямо как в фильме «ТАСС уполномочен заявить», — вспоминает Анатолий Викторович. — Правда, в реальности тогда события разворачивались не в Африке, как это показано в фильме, а в другом месте. Хотя в остальном все построено на конкретных событиях с небольшим домыслом Юлиана Семенова. Кстати, директором этого фильма был мой приятель, который знал, чем я занимаюсь. А я как раз находился в Москве между загранкомандировками, и он предложил мне быть консультантом сериала. Но в конечном итоге руководство КГБ назначило консультантами представителей контрразведки, ведь это была в большей степени их операция. Что касается остального, то мне пришлось быть свидетелем четырех государственных переворотов и одной гражданской войны. Первый раз это произошло в 1966 году в Гане. По нашим меркам, он носил антисоветскую направленность и был инспирирован извне. В три часа ночи началась стрельба. Нужно было срочно ехать в посольство и информировать Москву. Сначала сел в машину, но затем передумал, решил, что пешком безопаснее. Всю дорогу, а это около километра, вокруг хаотично летали трассирующие пули. Все остальные дни тоже приходилось проводить на улицах, чтобы докладывать реальную картину. </B>
В следующий раз, уже в другой стране, как-то во время очередного путча поздно вечером он возвращался на машине домой после встречи с источником. Неожиданно останавливает военный патруль. Автомат Калашникова в грудь, обыскивают. Наш разведчик начинает протестовать, объяснять, что является дипломатом, показывает на номера автомобиля, предъявляет паспорт. Никакой реакции, даже наоборот, раздражаются, передергивают затвор и кладут палец на спусковой крючок. </B>
— В это время я замечаю, что сержант пытается что-то прочитать в моем паспорте, держа его вверх ногами, — уже с улыбкой продолжает свой рассказ Анатолий Викторович. — Ну, думаю, плохи мои дела, раз ребята даже в школе не учились. К счастью, неожиданно подъехал офицер, быстро во всем разобрался, извинился за подчиненных, мол, что с них возьмешь, безграмотные. Напоследок у меня еще хватило сил шутить, что чуть не схлопотал пулю из своего же, советского, автомата. Посмеялись, обнялись, и я, весь в холодном поту, предложил подвезти их на пост, куда они направлялись, а заодно и заехать к нам домой перекусить. Слово за слово — разговорились, а мне с профессиональной точки зрения важно было собрать побольше информации из разных источников. Конечно же, с нашим хлебосольством не обошлось без ста граммов. В результате удалось узнать много интересного и полезного. Вот только жену чуть ли не до смерти напугал неожиданным визитом военных с автоматами. Она вначале подумала, что меня арестовали и приехали с обыском. </B>
Валентину Васильевну, жену Баронина, многие годы, проведенные с мужем за границей, научили быть готовой к любым неожиданностям, поворотам событий, просьбам мужа. Он мог поздно вечером привести каких-то знакомых, и нужно было подниматься, накрывать на стол и поддерживать беседу. Мог позвонить и сказать, чтобы срочно собиралась, предстояла поездка на какую-то важную встречу. Иногда совершенно не было желания или плохо себя чувствовала, но никогда об этом мужу не говорила. Понимала: так нужно. Иногда он кого-то встречал в городе, и ему требовалось срочно с ним переговорить, а ее высаживал возле магазинов и просил немного погулять. Проходили часы, а он все не заезжал за ней. А в то время в Африке вообще было нонсенсом для белой женщины находится на улице одной. Иностранные дипломаты при этом останавливали машины и спрашивали, что случилось, не нужна ли помощь. После такого кто-то, конечно же, мог закатить мужу истерику, устроить скандал, но она никогда этого не делала. </B>
— Знаете, я его никогда не расспрашивала, чем он занимается, где бывает, с кем встречается, — отмечает Валентина Васильевна. — У нас это было не принято. Если он считал необходимым что- то рассказать о работе, то говорил сам. Но обычно эта тема была закрытой, и я к этому с пониманием относилась. У нас было достаточно других тем для общения. Знаете, самым важным для жены разведчика является понимание и терпение. Понимание специфики его работы, множества проблем, недосказанностей, постоянных задержек, усталости, иногда взвинченности и плохого настроения. И при этом нужно уметь в нужный момент терпеливо сдерживать свои эмоции, свое «я». А во всем остальном оставаться самой обычной любящей, нежной, заботливой женой, хозяйкой, помощницей. </B>
НОВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ — КИЕВ
Стойко перенесла жена разведчика и известие о его новом назначении. В 1986 году, после того как одна из стран, куда предполагалось послать его резидентом разведки, отказала в выдаче ему необходимых документов (к тому времени информации о нем, как об установленном разведчике, было уже предостаточно на Западе), ему в Москве предложили на выбор три должности. От постов руководителей эстонской и таджикской разведки он отказался, а вот на первого заместителя начальника управления разведки в Киев дал «добро». Жену пугало не столько то обстоятельство, что лишь две-три недели до этого произошла авария на Чернобыльской АЭС, и все как раз бежали из Киева, сколько необходимость сдавать обжитую трехкомнатную квартиру в Москве, где у нее было много родственников и знакомых. Но ничего не поделаешь — такова уж судьба жен разведчиков. </B>
На новой должности Баронин проработал пять лет. В 1991 году ушел в запас, но на пенсии сидеть не пришлось. Вскоре получил приглашение на преподавательскую работу. В Украине, которая стала суверенным государством, встал вопрос о самостоятельной подготовке своих отечественных кадров для разведки и контрразведки. В кадровом аппарате Службы безопасности Украины посчитали, что человека с таким опытом работы в разведке нельзя оставлять без дела, которому он посвятил всю жизнь. И не прогадали. Анатолий Викторович практически с нуля подготовил десятки и сотни лекций, которые воспринимаются на одном дыхании. Его таланту рассказчика и бережному отношению к своей профессии по-доброму завидуют многие. Без наигранного пафоса он внушает курсантам ставшую уже непреложной для него истину: </B>
— Разведчик должен любить свое ремесло, гордиться принадлежностью к этой древнейшей профессии. Разведка — это призвание. В ней нельзя просто «отбывать» работу. Требуется одержимость, беззаветная любовь к ней. В разведку приходят навсегда, а если же кто-то и уходит из нее добровольно, не стоит его удерживать — от такого работника проку не будет. </B>

[pyhovi4ek]

Василий Михайлович Зарубин1894-1972Коренной москвич, сын железнодорожника, он гораздо больше походил на плакатного арийца, нежели любой из главарей Третьего рейха... Все это ему пригодилось много позже. Василий успел принять участие в Первой мировой и Гражданской войне. С 1920 года работал в ВЧК, где сначала занимался борьбой с бандитизмом, контрабандой оружием и наркотиками на Дальнем Востоке. С 1925 года уже по линии военной разведки работал в Китае и Финляндии. В целом двадцать пять лет службы Зарубина прошли за кордоном, тринадцать из них он находился на нелегальной работе.

В свою первую нелегальную командировку Зарубин выехал вместе со своей второй женой Лизой Горской.

Елизавета Юльевна Зарубина родилась в 1900 году в Северной Буковине. Была студенткой трех университетов: училась в Черновицах, Париже и Вене, прекрасно говорила на нескольких языках..
В Вене Лиза стала вначале переводчицей советского постпредства, а затем и сотрудницей ИНО ПГУ. В 1925 году получила советское гражданство, а в 1927-м отправилась на самостоятельную работу в Турцию.
Там некоторое время была гражданской женой эсера Блюмкина - убийцы немецкого посла в Москве Мирбаха в 1918 году (Блюмкин находился в Турции по заданию ИНО ОГПУ и "присматривал" за Троцким). В 1928 году вернулась в Москву, работала в секретариате ОГПУ, где и познакомилась с Зарубиным.

2

В 1929 году Зарубины оказались сначала в Дании, а затем во Франции. Целью супругов было осесть на длительное время во Франции, установить связь с уже имеющейся там агентурой и приобрести новые источники. Главная задача состояла в организации разведки по Германии.

Вначале Зарубины устроились в городке Сен-Клу под Парижем, но им надо было перебраться в Париж. Василий вспомнил об агенте, с которым работал еще на Дальнем Востоке, "Башмачнике". У того в Париже жил младший брат, владелец маленькой рекламной мастерской. "Башмачник" свел Василия с братом, и вскоре Зарубин стал компаньоном рекламной фирмы. Супруги стали полноправными жителями Парижа.

Василий и Лиза часто встречались с агентом "Ювелиром" и членами его семьи и выяснили их взгляды. Оказалось, что он сам, его жена, сын и дочь дружелюбно относятся к Советской России, готовы оказать посильную помощь.

Зарубин попросил "Ювелира" разрешения использовать их квартиру в Париже и загородный дом для встречи с товарищами, подчеркнув при этом последнее слово. Посоветовавшись с женой (она получит кличку "Нина"), "Ювелир" согласился. К разведывательной работе были привлечены также их дети. В доме "Ювелира" и "Нины" была оборудована фотолаборатория для обработки почты. С этой семьей сотрудничество продолжалось в общей сложности двадцать лет.

3

Лиза Зарубина (она работала под псевдонимом "Вардо") разыскала своего венского знакомого, "Друга", армянина по национальности, который жил с женой недалеко от Парижа. Зная об истинной роли Зарубиных, он рассказал им о немецком журналисте, который вместе со своей возлюбленной ("Ханум"), стенографисткой германского посольства, часто бывал у него.

"Вардо" в доме "Друга" познакомилась с "Ханум" и стала получать от нее информацию, постепенно приучая к мысли, что та работает на Москву. Так как "Ханум" стенографировала и печатала почти все документы, исходящие из немецкого посольства в Берлин, советская разведка оказалась в курсе всей этой важной переписки. Информация от "Ханум" поступала до ее отъезда в Берлин на прежнее место работы.

4

"Друг" вывел Зарубиных на венгерского журналиста "Росса", работавшего техническим секретарем депутата французского парламента. После нескольких встреч "Росс" согласился давать (конечно, не бесплатно) информацию о ситуации в парламенте, о положении в Германии и Венгрии.

После четырехлетнего пребывания в Париже Зарубины вернулись в Москву, но вскоре отбыли в новую командировку, в гитлеровскую Германию. Зарубин прибыл туда в качестве резидента-нелегала.
Перед ними была поставлена почти нереальная задача: в недельный срок восстановить деятельность нелегальной резидентуры, которая прервалась из-за отъезда на родину большинства оперативных работников.

Одним из первых, с кем была восстановлена связь, стал Вилли Леман - "Брайтенбах", ответственный сотрудник гестапо. Связь с ним до самого отъезда из Берлина (в 1937 году) поддерживала "Вардо".
Другим важным агентом стал "Винтерфельд". В 1937 году Зарубины уехали из Германии. В 1940 году "Вардо" была направлена в Берлин, и одной из ее задач стало восстановление связи с "Винтерфельдом". Она перехватила его 11 июня 1941 года на станции метро Кёпениг, и он выразил готовность оказывать нам помощь, как и прежде.
Очередная встреча была назначена на 21 июня, но она не состоялась, так как все входы и выходы из посольства были перекрыты гестапо. 22 июня 1941 года "Вардо" в числе других сотрудников посольства была интернирована, а затем вывезена через Турцию на родину. Судьба "Винтерфельда" неизвестна.

Но вернемся назад, в годы пребывания Зарубиных в Германии

В 1934 году была восстановлена связь с "Ханум". Теперь она давала еще более ценные материалы - ведь она работала в центральном аппарате МИДа. Но плодотворное сотрудничество прекратилось: "Ханум" заболела и умерла.

Не имея возможности лично встречаться с агентами из числа немцев, Василий Зарубин руководил работой группы разведчиков-нелегалов, всем аппаратом нелегальной берлинской резидентуры, в том числе связниками, среди которых была Китти Харрис.

Помимо получения информации, на нем лежала обязанность обеспечения безопасности резидентуры и ее сотрудников. Один из его успехов на этом поприще - предотвращение серьезного провала, к которому могло привести продолжение контакта с неким Карлом Флик-Штегером ("Музыкантом").
Проверив всю его деятельность, Зарубин пришел к заключению, что он либо авантюрист, либо провокатор, либо агент спецслужбы американского госдепартамента, и в любом случае и сам он, и все его связи находятся под наблюдением сразу двух германских спецслужб: абвера и гестапо. К счастью, меры были приняты вовремя. Сотруднику резидентуры, связанному с "Музыкантом", пришлось уехать в другую страну, а отношения с "Музыкантом" были прекращены.

2

Удалось Зарубину предотвратить и другой провал, когда прибывший из Москвы опытный разведчик-нелегал Такке буквально находился на грани гибели. Он восстановил связь с неким Мейсснером, который оказался агентом гестапо (об этом сообщил "Брайтенбах"). Эриха Такке удалось вовремя вывезти из Германии.

В начале 1937 года Зарубины были на несколько месяцев направлены в нелегальную командировку в США, с целью вербовки агентов из числа американцев для работы в Германии на случай войны (поскольку предполагалось, что США не будут в ней участвовать). Особенно их интересовали курьеры-связники. Было завербовано три агента.

В конце 1937 года Зарубиных отозвали в Москву в связи с предательством одного из сотрудников разведки, работавшего за границей, который знал Зарубина и мог его выдать. Зарубины продолжали работу в Центре.

3

С января по июнь 1941 года Василий Михайлович находился в Китае, где, помимо других дел, встретился с Вальтером Стеннесом, одним из военных советников и начальником личной охраны Чан Кайши. В ходе беседы Стеннес изъявил готовность сделать все возможное для ликвидации Гитлера. Одновременно Стеннес сообщил о гитлеровских планах нападения на СССР.

Ночью 12 октября 1941 года, когда немцы подходили к Москве, Зарубин был вызван в Кремль. Несколько дней спустя Зарубины вылетели в США. На этот раз у Василия была официальная должность секретаря посольства. Правда, фамилию пришлось немного изменить - на Зубилиных.

По приезде в США они сразу включились в активную агентурную работу. И приходилось сочетать ее с посольской работой.

Одним из тех, с кем работали в США, был "Звук" - Яков Голос, находившийся под наблюдением ФБР и даже осужденный условно за нарушение закона "О регистрации иностранных агентов" и в то же время умудрявшийся приносить огромную пользу нелегальной разведке.
Он привлек к работе в разведке около двух десятков человек, в том числе "Брайена", сотрудника одного из ключевых министерств, "Олфсена", дававшего информацию по вопросам вооружения, "Ронда", занимавшего ответственный пост в правительственном учреждении и принесшего особенно много пользы в годы войны. 25 ноября 1943 года Голос скоропостижно умер от разрыва сердца.

4

Через "Звука" и его людей, а также агентуру и заведенные ранее связи в еврейских кругах удавалось оказывать влияние на авторитетных лиц в американском правительстве, в том числе в окружении президента, в пользу Советского Союза. Вступление США в войну на стороне союзников и оказываемая ими помощь Советской России явились наглядным тому примером.

В 1942-1943 годах на первый план стала выходить атомная тематика. Зарубин и "Вардо" установили связи в научных кругах. Но теперь требовались новые подходы, новые люди, знакомые с проблемой. К тому же семье Зарубиных не удалось поработать на этом направлении в полную силу. В 1944 году они были неожиданно отозваны в Москву.

Все выяснилось лишь по возвращении в Москву. Оказалось, что их отозвали для проверки - сотрудник резидентуры Миронов в письме на имя Сталина обвинил Зарубина в сотрудничестве с американскими спецслужбами.
Миронов с упорством и скрупулезностью шизофреника (каковым, как выяснилось, и оказался) следил за встречами Зарубина с его агентами и источниками информации, объявив их всех агентами ФБР. Проверка Зарубиных заняла полгода, обвинения были полностью отметены. Миронов предстал перед судом, и от тюрьмы его спасло лишь заключение судебно-психиатрической экспертизы, признавшей его невменяемым.

Но была еще одна причина отзыва Зарубина. Наступал для разведки век погони за тайной атомного оружия, и на пост резидента требовался человек, знакомый с техникой.

После окончания проверки Зарубин получил ответственный пост заместителя начальника разведки. Лиза еще несколько лет работала, выполняла отдельные поручения в стране и за рубежом. После выхода в отставку обучала молодых разведчиков.

Василий Михайлович Зарубин скончался в 1972 году, Елизавета Юльевна пережила его на пятнадцать лет.
[Дочь - Зарубина Зоя Васильевна]

[pyhovi4ek]

Зарубин Василий Михайлович (Ярослав Кочек, Херберт, Рудольф)
Сотрудник советских органов госбезопасности, разведчик. Член РКП(б) с 1918 года. Генерал-майор. Родился в Подольске Московской области в многодетной семье (четырнадцать детей) железнодорожника. В четырнадцать лет, после окончания двухклассного училища, был отдан в мальчики в торговую фирму, затем служил конторщиком и одновременно продолжал учебу. В 1914-1917 годах воевал на фронтах Первой мировой войны.
В марте 1917 года лечился в Воронеже после ранения. В 1918-1920 годах - активный участник Гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке. С 1921 года - в органах ВЧК (участвовал в подавлении бандитизма). В 1923 году - начальник Экономического отдела ОГПУ во Владивостоке, затем был командирован в Китай (разведчик под прикрытием сотрудника КВЖД в Харбине).
С 1925 года - сотрудник Иностранного отдела (ИНО) ОГПУ. С 1926 года - резидент внешней разведки в Финляндии, в 1927 году Центр направляет его и его жену Е. Ю. Зарубину на нелегальную работу в Данию и Германию. В 1929 году - нелегальная работа во Франции, здесь он проработал до 1933 года. За эти годы возглавляемая им резидентура наладила получение документальных материалов по Франции и Германии.
В 1934 году - нелегальная разведывательная работа в Берлине, где он находился до конца 1937 года. В предвоенные годы на руководящей работе в Центральном аппарате разведки. Весной 1941 года Центр направляет его в Китай для восстановления связи с высокопоставленным германским советником Чан Кайши. На этой встрече он узнал о дате начала агрессии против СССР.
Осенью 1941 года было принято решение направить его резидентом "легальной" разведки в США. Перед отъездом был лично принят Сталиным. В США он пробыл до 1944 года.

Руководимая им резидентура в эти военные годы добилась больших результатов и внесла огромный вклад в укрепление экономической и военной мощи СССР. По возвращении в Москву был назначен заместителем начальника внешней разведки, в этой должности проработал до 1948 года и уволился в запас по состоянию здоровья. Награжден двумя орденами Ленина, двумя - Красного Знамени, Красной Звезды и медалями

[pyhovi4ek]

Агаянц Иван Иванович Другие имена: Авалов Андроник Степанович Дата рождения: 15.02.1905 Место рождения: Тифлис, Грузия Дата смерти: 12.05.1968 Место смерти: Москва, Россия Краткая информация:
Сотрудник органов госбезопасности, генерал-майор

Орден Ленина



Орден Красного Знамени



Орден Отечественной войны II степени



Орден Трудового Красного Знамени



Орден Красной Звезды

Иван Иванович Агаянц (урожденный Андроник Степанович Авалов) родился в семье комерсанта 15 февраля 1905 года в Тифлисе, крещён в Тифлисской церкви Эчмиадзин.
В 1921 году Агаянц-Авалов окончил с отличием на русском языке 3-ю мужскую гимназию в Тифлисе. [1]
В 1922 году после окончания гимназии Агаянц-Авалов уехал в Москву поступать в
Иван Иванович Агаянц (урожденный Андроник Степанович Авалов) родился в семье комерсанта 15 февраля 1905 года в Тифлисе, крещён в Тифлисской церкви Эчмиадзин.
В 1921 году Агаянц-Авалов окончил с отличием на русском языке 3-ю мужскую гимназию в Тифлисе. [1]
В 1922 году после окончания гимназии Агаянц-Авалов уехал в Москву поступать в Московский университет. После отказа в зачислении отбыл в Гянджу к родственникам. В Гяндже он поступил в Экономический техникум, где принимал активное участие в комсомольской жизни.
В 1926 году Агаянц-Авалов был направлен по комсомольской путёвке на строительство железной дороги Баку-Джульфа. Там он вступил в Ком.партию. Железная дорога строилась в Нахечеванской автономной области,вдоль границы с Ираном. Естественно, там были задействованы сотрудники ВЧК. Авалов-Агаянц был завербован для секретной работы в Иране. Здесь начинается вторая, новая часть его жизни,полная напряжённой работы, служению и выполнению долга перед Родиной в сложный и ответственный для неё исторический период.
В 1930 году Авалов-Агаянц вернулся из Ирана и был направлен на работу в Экономическое управление ОГПУ, где в то время работало много армян, в том числе его родственники - разведчики Александр и Михаил Агаянцы.
С 1936 года, после проходжения спец.курсов(включавших также изучение иностранных языков - английского, испанского, итальянского), переведён в аппарат Иностранного(разведывательного) отдела(ИНО).
С 1937 года находился на разведывательно-оперативной работе во Франции в качестве сотрудника торгпредства, затем - заведующего консульским отделом посольства СССР.
В 1939 году Авалов-Агаянц, после падения республиканского режима в Испании, принимал непосредственное участие в операции по вывозу в СССР лидеров испанской Ком.партии Хосе Диаса, Доларес Ибаррури и других.
С 1940 года являлся и.о. начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД.
С февраля 1941 года - заместитель начальника отдела Первого управления НКГБ СССР(внешняя разведка).
В августе 1941года,с началом Великой Отечественной войны, был командирован в качестве резидента внешней разведки в Иран, где курировал резидентскую деятельность,в частности группу Геворка Вартаняна "Лёгкая кавалерия". В Иране во всей полноте проявились незаурядные способности Агаянца-Авалова в разведывательной деятельности.
В 1943 году, в связи с проведением Тегеранской конференции глав трёх союзных держав, руководил мероприятиями по выявлению и ликвидации нацистской агентуры, что позволило предотвратить покушение на Сталина, Рузвельта, Черчиля.
С 1946 года Агаянц-Авалов - резидент советской разведки во Франции (в Париже).
В 1947 году он вернулся в Москву и был назначен начальником отдела Европейского управления внешней разведки. Одновременно преподавал в школе внешней разведки.
С 1948 года работает начальником Управления Комитета информации при Совете Министров СССР.
С 1952 года - начальник отдела Первого главного управления Министерства государственной безопасности СССР по центрально-европейским странам.Одновременно в 50-60-х годах работал зав.кафедры Высшей разведывательной школы N101. Является автором разработки теоретических проблем разведывательной службы СССР.
В 1955 году Агаянц-Авалов окончил Высшую партийную школу при ЦК КПСС. В 1959 году - начальник управления "Д" - службы "А"(Активные мероприятия). Являлся организатором многочисленной агентурной сети СССР в странвх Америки и в ряде стран Западной Европы.
В 1965 году за исключительные заслуги Агаянцу-Авалову было присвоено звание генерала-майора КГБ СССР.
В 1967 году он был назначенн заместителем начальника Первого управления КГБ (внешняя разведка).
12 мая 1968 года скончался в Москве в возрасте 63 лет. Похоронен на Новодевичьем кладбище.
После смерти ветераны службы госбезопасности представили его на звание героя РФ.

[pyhovi4ek]

Василий Климентьевич Стечишин

Vasiliy Stechishin

(1909)Россия (Russia)
Василий Климентьевич Стечишин прожил XX век насквозь. Родился в 1909 году. В гражданскую войну учился в кавалерийской школе. Окончил Военную академию имени Фрунзе, работал во внешней разведке. Великую Отечественную начал в Маньчжурии, потом служил в Югославии. С 1945 по 1948 год был комендантом четвертого, советского, сектора Вены. Вернувшись в Союз, остался в армии. К своим 94 годам он собрал коллекцию бесценных воспоминаний об истории века.
СУДЬБА РЕЗИДЕНТА

Василий Климентьевич родился в Херсонской губернии, в небогатой семье, где было 18 детей. В девять лет пошел работать. Попробовал самые разные специальности - от подмастерья гробовщика до камнетеса.
С образованием помог старший брат Никита Климентьевич, человек в свое время известный - военный архитектор, литератор. Сначала определил он Василия в кавалерийскую школу, а в 1934 году помог поступить в Военную академию имени Фрунзе. Тот учился хорошо, старшего брата не подводил, брал первые призы на соревнованиях по конной рубке, плаванию. Получил даже именные часы от Эрнста Тельмана.
После академии, успев к тому времени жениться, пошел Василий служить во внешнюю разведку - и почти сразу был заслан резидентом в Харбин. В то время Маньчжурию контролировали японцы. За советскими дипломатами постоянно велась наружная слежка.
По воспоминаниям Василия Климентьевича, работать в таких условиях было тяжко. Чтобы оторваться от "хвоста", приходилось выдумывать разные приемы . Например, успехом пользовался такой способ. В машину брали метлу, и перед тем как человек выходил, открывалась дверца - и эта самая метла поднимала жуткую пыль (которой на любой улице было предостаточно). За пыльными облаками резидентам удавалось проходить незамеченными.
В Маньчжурии по долгу службы Стечишин неоднократно встречался с Мао Цзэдуном. Вспоминает о нем без неприязни, но называет "человеком не особенного таланта".
В самый разгар войны, в 1943 году Василий Климентьевич познакомился с безумно популярным в среде эмиграции Александром Вертинским. Произошло это как раз в тот момент, когда Вертинский решил вернуться в СССР. Сопровождающим выпало быть Стечишину.
Ехали через всю страну в шикарном вагоне - отделка из дуба, резные ручки. В Чите ненадолго останавливались. Жили в холодном деревянном доме. Василий Климентьевич вспоминает, что за маленькими Анастасией и Марианной присматривала нянька, а сам Вертинский любил гонять чаи, подливал в заварку коньяк из серебряного графинчика.
В 1944 году бывший вице-консул СССР в Маньчжурии был послан в Югославию советником к самому Броз Тито. Так получилось, что они стали дружить семьями. Сын Василия Климентьевича, Юрий Васильевич Стечишин вспоминает, как первый человек Югославии приходил к ним в гости, сажал его к себе на колени. Стечишину-старшему Броз Тито лично вручил высшую воинскую награду - "Партизанскую звезду".
Было за что. Однажды Василий Климентьевич приехал в одну из дивизий, расквартированную далеко от театра военных действий. Ночью немцы совершили прорыв и атаковали расположение дивизии. Югославские солдаты, побросав оружие, бежали. Советский резидент выскочил на улицу, сразу же наткнулся на немецкого офицера, но успел выстрелить первым. Русские солдаты, в отличие от "югов", позиции не сдали, и под руководством Стечишина атака была отбита.
Во время работы в югославской резидентуре с Василием Климентьевичем случались и курьезы. Например, один раз, собираясь на агентурную встречу, он приклеил усы, надел гражданское пальто и... фуражку со звездой. Слава богу, его бдительный шофер заметил это и намекнул на некоторое несоответствие в облике.
Вскоре Стечишина вызвал Сталин - доложить о ситуации в Югославии. Из общения с кремлевским горцем Василию Климентьевичу запомнилось, что он был жесток, но корректен. Совершенно не ругался матом.
- Отец говорил, что первые десять минут доклада он жутко боялся, - вспоминает Юрий Стечишин, - а потом понял: Сталин адекватен и неамбициозен. Ему можно возражать... если идет обсуждение. Отец рассказывал, что Сталин любил пройти раз-другой вдоль ряда вытянувшихся в струнку подчиненных и вдруг начать спрашивать мнение каждого: "А вы что думаете? А вы?" Потом опять принимался ходить - уже за спинами докладчиков. Об этом, правда, их заранее предупреждал секретарь: "Упаси вас бог в такой момент повернуться!"
В 45-м Василия Климентьевича перевели в захваченную союзниками Вену. Город был поделен на четыре сектора - советский, американский, английский, французский. Стечишин стал комендантом территории, что была под контролем наших войск. Это был пик его военной карьеры. Коменданта с домочадцами поселили в знаменитом дворце Лихтенштейн.
Практически не пострадавшая от военных действий Вена напоминала Вавилон. На улицах и в кабаках вовсю гуляли австрийцы, поляки, французы, англичане. 10-летнему сыну советского коменданта кто-то из американцев на радостях подарил мелкокалиберную винтовку.
Русские существовали двумя отдельными группами - солдаты и эмигранты.
- Мы ничего против них не имели, им надо как-то выживать, - рассказывал об эмигрантах Василий Климентьевич. - Самым тяжелым, кстати, было общение с нашими войсками. Не все солдаты держались достойно. Пили, дебоширили...
Еще одной проблемой были местные красотки, которыми весьма увлекались наши офицеры. Когда советский контингент покидал Вену, пришлось даже издать специальное распоряжение: жен и детей, имеющих австрийское гражданство, разрешается перевезти в СССР.
В 1948 году Василия Климентьевича отозвали на родину. Еще один год он проработал в разведке. Развиться его карьере невольно помешал старший брат Никита, который когда-то помог с определением в кавалерийскую школу.
Никита Стечишин, старший научный сотрудник Главного военно-научного управления Генштаба Советской армии, на собрании слишком смело заявил, что идея строительства фортификаций на побережьях страны, поддерживаемая Сталиным, преступна. В 1953 году его репрессировали.
Это были страшные годы для Стечишиных. Василий Климентьевич - человек волевой, резкий - сам ходил по лезвию бритвы, каждый день рискуя быть арестованным. Его жена Вера Николаевна, опасаясь обыска, порвала и выкинула все фотографии, связанные с Броз Тито и службой мужа в Вене.
Обошлось. Бывшему резиденту пришлось заниматься преподавательской деятельностью, а позже - стать лектором ЦК. Перед пенсией он работал в Институте русского языка - преподавал историю иностранным студентам.
- Отец был обычным военным, выполнившим свой долг, - сказал мне Юрий Стечишин. - Но из-за своего твердого характера он вечно наживал врагов. На него постоянно доносили. А он продолжал критиковать все, что считал неправильным.
- А светлую идею коммунизма критиковал?
- Нет, конечно! Как-то еще до перестройки я ему сказал, что будет время, когда соцстраны станут воевать между собой. После этого он со мной две недели не разговаривал.
Из мелькающих в телевизоре современных государственных мужей Василий Климентьевич больше всех критикует товарища Буша-младшего. Зря, говорит, американцы полезли на Ирак.
Заметьте, это - мнение опытного разведчика.

[pyhovi4ek]

История. БОЕЦ ВНЕШНЕЙ РАЗВЕДКИ Автор: В. КАРПОВ

Владимир КАРПОВ, профессор РАЕН
Двадцать седьмого декабря 1938 года по указанию наркома внутренних дел Лаврентия Берии был арестован и брошен во внутреннюю тюрьму на Лубянке отозванный из Парижа в Москву в ноябре того же года 37-летний резидент внешней разведки НКВД во Франции, капитан госбезопасности Георгий Косенко. Ему вменялось в вину "участие в контрреволюционной террористической организации". До февраля 1939 года бериевские костоломы выбивали из разведчика признание в приписываемых ему преступлениях, а 20 февраля Военная коллегия Верховного суда приговорила его к высшей мере наказания. Георгий Косенко, отдавший всю свою сознательную жизнь службе в органах госбезопасности, был тайно казнен в ночь с 20 на 21 февраля 1939 года, а его тело захоронено в безымянной братской могиле в районе совхоза "Коммунарка" вместе с телами других жертв произвола. Выдающийся разведчик разделил трагическую судьбу многих десятков своих соратников, погибших в кровавых застенках ежовско-бериевских палачей.
Георгий Николаевич Косенко родился 12 мая 1901 года в городе Ставрополе в семье служащего. В родном городе закончил мужскую гимназию незадолго до начала гражданской войны.
Белые царские генералы во главе с Калединым, выпущенные советской властью из тюрьмы под честное слово не воевать против нее, бежали на Дон и Северный Кавказ, чтобы развязать гражданскую войну в стране. В 1918 году отец Георгия Косенко, принимавший участие в революционных событиях в Ставрополе, был расстрелян белогвардейцами, захватившими этот город. А вскоре и его сестра, являвшаяся членом партии большевиков с 1914 года и работавшая в большевистском подполье, была повешена: озверевшие белые генералы не щадили даже женщин в борьбе за власть.
Молодой Георгий Косенко, которому едва исполнилось 17 лет, без кол****ий встал на сторону советской власти. В 1920 году он становится секретным сотрудником ВЧК в Ставрополе и активно борется с белогвардейцами и иностранными интервентами. В 1921 году Георгий Косенко записывается красноармейцем в Ставропольский дивизион войск ВЧК. В том же году двадцатилетний чекист вступает в ряды РКП(б). До 1924 года принимает активное участие в уничтожении остатков белогвардейских банд на Северном Кавказе.
В 1924 году Георгий Николаевич становится кадровым сотрудником органов ОГПУ. Работает на различных должностях в своем родном городе Ставрополе, а также в Новороссийске, Владикавказе, Ростове, Свердловске и Москве.
Еще в гимназии Г. Косенко неплохо овладел французским языком, на котором разговаривали в его семье, как до революции это было принято среди русской интеллигенции. В начале 1933 года на молодого, но успевшего набраться оперативного опыта чекиста обратили внимание сотрудники ИНО ОГПУ. По их рекомендации он переводится в кадры внешней разведки. А уже 30 апреля того же года Георгий Косенко назначается на ответственную должность заместителя резидента ОГПУ в Харбине.
В те времена в разведке существовало правило, в соответствии с которым сотрудники ИНО, особенно пришедшие из территориальных органов, выезжали на оперативную работу за рубеж под чужой фамилией. Эти в общем-то наивные меры безопасности были призваны дополнительно зашифровать сотрудников загранаппарата внешней разведки от иностранных спецслужб. Однако на практике они не всегда достигали цели. В частности, Федор Карин, активно боровшийся с контрреволюцией в Молдавии и на Украине, был направлен в Румынию с паспортом на чужое имя. Однако опознанный одним из белых эмигрантов, он был вынужден срочно покинуть страну из-за угрозы провала.
В середине мая 1933 года Георгий Косенко прибыл в Харбин в качестве заместителя руководителя "легальной" резидентуры. Разведчику был выдан дипломатический паспорт на имя Георгия Николаевича Кислова. В столице Маньчжурии, оккупированной японской военщиной в 1931 году, он работал под дипломатическим прикрытием секретаря советского Генконсульства. В июне 1935 года Г. Н. Косенко назначается резидентом ИНО НКВД и одновременно по линии учреждения прикрытия повышается до должности вице- консула СССР.
В те годы главной задачей внешней разведки являлась борьба с вооруженной белогвардейской эмиграцией, выявление ее планов и связей с иностранными державами, вынашивающими агрессивные планы в отношении нашей страны.
Политическая обстановка в Китае в тот период была весьма сложной. Наиболее сильные позиции в экономике страны занимала Англия. Против английского влияния в Китае активно выступала Япония, захватившая в 1931 году территорию Северо-Восточного Китая и создавшая там в марте 1932 года марионеточное государство Манчьжоу-го под управлением малолетнего императора Пу И. Япония рассматривала Китай как исключительно собственную сферу влияния, крупнейший рынок сбыта товаров и богатейший источник сырья для японской промышленности. Свои корыстные интересы в этой крупнейшей азиатской стране преследовали и США, стремившиеся потеснить Англию и Японию на китайских рынках. Военное столкновение между этими империалистическими державами было неизбежным. Советский Союз, имевший общую границу с Китаем протяженностью около пяти тысяч километров, не был заинтересован в превращении Китая в арену военного противоборства империалистических государств, которые могли в конечном итоге сговориться и попытаться решить свои проблемы за счет СССР.

[pyhovi4ek]

В июне 1957 года в Нью-Йорке агенты ФБР арестовали советского разведчика Рудольфа Абеля. В течение двух месяцев его содержали в Техасском центре предварительного заключения, где пытались завербовать для работы против СССР. Однако Абель не согласился. В итоге он был признан виновным и приговорен к казни, однако позднее смертный приговор заменили 32 годами тюрьмы.
Лишь в начале 1990-х годов американцы узнали, что судили они вовсе не Абеля (разведчик Рудольф Абель умер еще в 1955 году). Как официально сообщила Служба внешней разведки России, настоящее имя советского разведчика-нелегала – Вильям Генрихович Фишер. Так что, начиная со злополучного ареста до конца своих дней полковник внешней разведки оставался для домашних и сослуживцев Фишером или Вилли, а для всех остальных – Рудольфом Абелем.
Полиглот
Вильям Фишер родился в Англии, в семье российских политэмигрантов (за два года до его появления на свет их выслали из России за революционную деятельность).
После революции Фишеры вернулись в Москву. Все члены семьи стали советскими гражданами. Вилли, который владел английским, немецким (его отец был из семьи обрусевших немцев) и французским языками, был привлечен в качестве переводчика к работе в отделе международных связей Исполкома Коминтерна, а в 1924 году поступил на индостанское отделение Института востоковедения в Москве, успешно закончил первый курс. Но тут его призвали на военную службу. Через три года по рекомендации Московского комитета ВЛКСМ Вилли направили на работу в ОГПУ.
В свою первую спецкомандировку Фишер поехал в Англию. Сфера его задач не ограничивалась лишь Туманным Альбионом: разведчику также приходилось работать в Дании и Норвегии, где он организовал сеть тайных радиоточек (в те годы он скрывался за оперативным псевдонимом Фрэнк).
Из Великобритании Фрэнк переместился во Францию и Бельгию, содействуя радиообеспечению деятельности резидентуры Александра Орлова-Никольского. В мае 1936 года Фишер вернулся в Москву, где его определили в группу документации внешней разведки.
Однако измена в июле 1938 года Орлова-Никольского тяжело сказалась на судьбе Вильяма. Уход на Запад резидента подобного масштаба означал серьезный удар по всей внешней разведке, вынужденной отозвать многих своих "нелегалов", отказаться от использования известных Орлову оперативных сотрудников.
С началом Великой Отечественной войны о Фишере вспомнили, и он официально был призван из запаса на службу в Особую группу при НКВД с присвоением специального звания лейтенанта госбезопасности. Старший оперуполномоченный, заместитель начальника отделения Четвертого управления НКВД-НКГБ Фишер отвечал за радиотехническое обеспечение связи с зафронтовыми резидентурами на оккупированной территории Украины и Белоруссии.
Одним из самых важных дел разведчика было его участие в операции "Березино". Тогда советская разведка создала фиктивную немецкую группировку полковника Шорхорна, якобы действующую у нас в тылу. Это была ловушка для немецких разведчиков и диверсантов. В помощь Шорхорну люди Скорцени сбросили около двадцати агентов, всех их захватили. Операция строилась на радиоигре, за которую отвечал Фишер. Он провел ее виртуозно, командование вермахта до самого конца войны так и не поняло, что их водят за нос; последняя радиограмма из ставки Гитлера Шорхорну датирована маем 1945-го, звучала примерно так: мы больше не можем вам ничем помочь, уповаем на волю Божью. Но вот что важно: малейшая ошибка - и операция была бы сорвана.
Но ошибок не было, поэтому и посылали Фишера всегда на самые ответственные участки. В ноябре 1948-го его направили на нелегальную работу в США для получения информации от источников, работавших на атомных объектах.
И Вильям Фишер выехал в командировку, которой суждено было продлиться 14 лет.
Последняя командировка
14 ноября к причалу в Квебеке (Канада) пришвартовался прибывший из Куксхафена (Германия) пароход "Скифия". Среди его пассажиров был американец литовского происхождения Андрис Каютис (Вильям Фишер), которому предстояло через два дня легализоваться в США в качестве "свободного художника" Эмиля Гольдфуса.
Эмиль Гольдфус обосновался в Нью-Йорке, оборудовал в Бруклине фотоателье и стал фотографом-художником. Его псевдоним — "Марк", ему было поручено руководить агентурной сетью, занимающейся разведкой атомных секретов.
Разведчик-нелегал очень быстро и уверенно вошел в местную среду. Он создал две крупнейшие агентурные сети на американском континенте: одна объединяла разведчиков в Калифорнии, Бразилии, Мексике и Аргентине, а другая — на Восточном побережье США. Организовать такое было под силу только фантастически одаренному человеку. Впрочем, Фишер и являлся удивительно ярким и многогранным. Помимо того, что он обладал всеми качествами разведчика-нелегала, он отлично рисовал, великолепно ладил с любой техникой (мог буквально из ничего собрать радиоприемник), в Америке имел патенты на изобретения, играл на нескольких музыкальных инструментах, а в свободное время решал сложнейшие математические задачи. Кроме того, разбирался в физике, столярничал, слесарничал, плотничал...
Благодаря деятельности таких людей, как Фишер, СССР смог создать атомную бомбу на шесть лет раньше, чем позволяли собственные разработки (удалось избежать тупиковых исследований, нужный результат получили в кратчайшее время, а разоренная страна сберегла немалые средства). Полковник Юрий Соколов, который в 1950-е годы был связным Вильяма, вспоминает о том, как разведчики и ученые спорили тогда, чьи заслуги больше в создании советской бомбы: "Мы, в конце концов, в шутку согласились: давайте решим, что мы и Курчатов. И это будет фифти-фифти, пополам".
Время шло, после смерти Сталина накал политических страстей поутих, и проблема развязывания новой войны стояла не так остро. Фишер стремился домой, основную задачу он уже решил. К тому же разведчику было уже за 50: начинала сказываться усталость.
Ветеран внешней разведки Павел Громушкин рассказывал, что, когда в 1955 году Вильям Фишер приехал в Москву в отпуск, он считал нецелесообразным свое возвращение в США. Расширялись мирные инициативы, а с ними и перспективы для работы с легальных позиций. Но в Центре полагали иначе. Громушкину запомнилось, как на пути в аэропорт Вильям "был сам не свой" и "в сердцах" сказал ему: "Поездка может стать последней". Интуиция Фишера не обманула…
Провал
Еще в октябре 1952 года Центр назначил помощником Марка кадрового разведчика, специалиста в области радиосвязи подполковника Рейно Хейханена (Николай Константинович Иванов). Ничто вроде бы не предвещало роковой развязки, но помощник вскоре начал злоупотреблять спиртным (даже на конспиративные встречи приходил пьяным), тратить предназначавшиеся агентам деньги. Ситуация усугублялась, и Марку пришлось поставить перед Центром вопрос об отзыве связного. А вскоре выяснилось, что Хейханен является двойным агентом и сотрудничает с ЦРУ.
24 апреля 1957 года Хейханен вылетел из Нью-Йорка в Париж, чтобы отметиться у резидента КГБ. Но вместо этого отправился в посольство США, где просил разрешения о встрече с сотрудниками ЦРУ. Марк вскоре был задержан в номере отеля "Латэм". Агенты ФБР произвели обыск в его ателье, где обнаружили специальную пленку, коротковолновые передатчики, секретные коды, а также несколько фотокамер.
Советский разведчик не оказывал сопротивления. В те времена руководство СССР заявляло, что наша страна не занимается "шпионажем". Для того, чтобы дать знать Центру о своём аресте и о том, что он не предатель, Фишер назвался именем своего покойного друга Абеля, советского гражданина, которому якобы удалось во время войны в разрушенном блиндаже найти 50 тысяч долларов и уйти на Запад. Выдав себя за Абеля, разведчик тем самым дал сигнал, что в тюрьме оказался именно он. Вильям рассчитывал, что, как только в печати появится сообщение об аресте Абеля, его коллеги сразу же поймут: речь идет о Фишере. В разведке довольно быстро разобрались, что к чему. Ведь о настоящем Абеле и о его дружбе с Фишером там хорошо знали. Одновременно Вильям твердо дал понять своему адвокату Доновану, назначенному для его защиты, что ни при каких обстоятельствах не пойдет на сотрудничество с правительством США и не сделает во имя своего спасения ничего, что могло бы нанести ущерб его Родине. Донован был поражен мужеством и стойкостью своего подзащитного.
Что примечательно, "Абеля" обвинили не только в шпионаже, но и в неуплате налогов. Узнав о приговоре скромному "художнику", его соседи по дому очень удивились. Он жил экономно, даже покупая себе утром джем в магазинчике, всегда брал не больше чем полфунта (200 граммов), жаловался на дороговизну.
После объявления решения суда Фишер сначала находился в одиночной камере следственной тюрьмы в Нью-Йорке, а затем был переведён в федеральную исправительную тюрьму в Атланте. Там он не растерялся - занялся решением математических задач, теорией искусства, живописью: "много работал над пейзажами, используя перо, тушь и прозрачный пластик, с помощью которого делал копии", писал портреты "униженных и оскорбленных" Америки, а также самого президента Джона Кеннеди. В тюремной мастерской он придумал и размножал методом шелковой сетки программы, поздравительные открытки, афиши и рисунки-сувениры. Он не сдавался, несмотря на то, что его посадили в камеру к обычным уголовникам. Впрочем, говорят, что гангстеры нашего разведчика полюбили настолько, что к его освобождению сделали красный флаг с серпом и молотом.
Страна не оставила Вильяма Фишера в беде. 10 февраля 1962 года на мосту Глинике, через который проходила граница между Западным Берлином и ГДР, "Абеля" обменяли на осужденного в Советском Союзе американского летчика Фрэнсиса Гарри Пауэрса.
После лечения и отдыха Фишер вернулся к работе в центральный аппарат внешней разведки, где и трудился до конца своих дней. Заслуги кадрового разведчика, почетного сотрудника госбезопасности, были отмечены орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденами Отечественной войны 1-й степени, Красной Звезды и многими медалями.
После своей смерти Вильям Генрихович оставил внушительное живописное наследие. Данью памяти легендарному разведчику-художнику стало издание альбома репродукций его произведений.

[pyhovi4ek]

ЛЫСЕНКО Александр Иосифович. Был резидентом в Дели (1981-1987). В настоящее время первый заместитель гендиректора ЗАО "Агентство финансовой безопасности". В сентябре 2002 года Лысенко получил орден князя Даниила от Русской православной церкви.

[pyhovi4ek]

МЕДЯНИК Яков Прокофьевич. Генерал разведки. Начал службу в 8-м отделе ПГУ (неарабские страны Ближнего Востока), провел 5 лет в Израиле. В начале 60-х годов возглавлял 8-й отдел разведки. Потом служил главным резидентом в Индии (1970-1975) — это уже 14-й отдел разведки. Генерал Медяник был начальником 14-го отдела, потом его назначили заместителем начальника ПГУ, ответственным за Ближний и Средний Восток. С этого поста он ушел на пенсию в апреле 1987 года.

[pyhovi4ek]

КОМИЛОВ Абдулазиз. Резидент КГБ в Ливане в 80-е годы. С 1994 до 2003 года он был министром иностранных дел Узбекистана. Большой друг президента Каримова. В октябре 2003 года был направлен послом в США.

[pyhovi4ek]

КИРПИЧЕНКО Вадим Алексеевич. 1922 г.р. Генерал-лейтенант разведки. В 1952 году окончил в Москве Институт востоковедения и пошел работать в ПГУ КГБ. Был заместителем резидента в Египте (1954-1960), резидентом в Тунисе (1962-1964), начальником Африканского отдела ПГУ (1967-1970), резидентом в Египте (1970-1974). С 1974 года генерал Кирпиченко возглавлял Управление "С" ПГУ (нелегальная разведка). В 1979 году занял пост первого заместителя начальника ПГУ. Во внешней разведке тогда было два первых заместителя. Один из этих постов в 80-е годы был у "европейцев" (Грушко, Титов). Другой — у генерала Кирпиченко (до конца 1991 года). С 1992 года Кирпиченко возглавлял группу консультантов при директоре СВР. 1997 года на пенсии.

[pyhovi4ek]

ВОСКОБОЙ Алексей Саввич. Был резидентом КГБ в Турции. Одно время работал советником Вольского из Торгово-Промышленной палаты.

[pyhovi4ek]

Наум Эйтингон – генерал-разведчик особого назначения
17.12.2009 г. В середине 1970-х годов на имя члена Политбюро ЦК КПСС, председателя КГБ СССР Юрия Андропова поступило письмо, в котором, в частности, были такие строки: «В 1925 году, перед отъездом в Китай (это был мой первый выезд за кордон), я вместе с бывшим в то время начальником Иностранного отдела ОГПУ тов. Трилиссером был на приеме у товарища Дзержинского. Он... сказал: «Делайте все, что полезно революции». И я всю жизнь следовал этому напутствию и делал всегда то, что считал полезным и нужным для Советской власти и партии. Легко представить себе, каким нелепым, диким и непонятным явился для меня мой арест... Агент «Гейне» (Александр Демьянов, справа) во время сеанса радиообмена с немецким разведцентром. Фото из книги «Лубянка, 2»
...Ни в ходе предварительного следствия, которое длилось четыре года, ни во время суда, так же как и в настоящее время, я ни в чем себя виновным перед Советской Родиной и партией не признавал и не признаю... Я прошу Вас помочь мне, чтобы как можно скорее разобрались с моим делом о реабилитации и восстановлении в партии».
Автором этого письма был Наум Исаакович Эйтингон.
В НАЧАЛЕ ПУТИ
6 декабря 1899 года в Могилеве в семье Исаака Эйтингона родился первенец, которого родители назвали Наумом. Детство мальчика прошло в небольшом уездном городке Могилевской губернии Шклове, где его отец работал конторщиком на местной бумажной фабрике.
Семья жила небогато, хотя родственники будущего чекиста по отцовской линии были приписаны к купеческому сословию. Наум впоследствии гордился одним из своих предков, который в год наполеоновского нашествия на Россию повторил подвиг костромского крестьянина Ивана Сусанина, заведя отряд французских солдат в непроходимые болота, где многие из них погибли. Французы повесили мужественного патриота. В семье Эйтингонов помнили свершенное пращуром и часто рассказывали об этом.
В 1912 году, когда Науму еще не исполнилось и 13 лет, умер отец. Из Шклова семья перебралась в Могилев. Кроме самого Наума, на попечении вдовы осталось еще трое детей – две дочери и младший сын, которых ей одной было не под силу прокормить. Некоторое время семью содержал дед Наума – частный поверенный. Но вскоре умер и он. Пришлось будущему разведчику зарабатывать на жизнь частными уроками, репетиторством и перепиской всякого рода бумаг. Однако на семейном совете было решено отправить мальчика в Могилевское коммерческое училище. Здесь он стал заниматься в литературном кружке, где впервые познакомился с нелегальными революционными изданиями.
Свержение самодержавия застало 17-летнего Наума в Могилеве. Он уходит из 7-го класса коммерческого училища и начинает работать инструктором отдела статистики. В мае 1917 года вступает в партию эсеров, пользовавшуюся в то время широкой популярностью среди молодежи. Однако уже в августе того же года порывает с ней, разочаровавшись в практической деятельности руководителей социалистов-революционеров.
Наум Эйтингон с восторгом встретил Октябрьскую революцию. С ноября 1918 года он – работник Могилевского городского совета, занимается реализацией продразверстки, много ездит по губернии, участвует в подавлении кулацких мятежей.
В апреле 1919 года Эйтингон направляется в Москву на курсы при Всероссийском совете рабочей кооперации. А уже в сентябре того же года он возвращается в родные края. Правда, на сей раз в Гомель, где принимает активное участие в подавлении антисоветского мятежа, который возглавил бывший царский офицер Стрекопытов.
Пребывание Эйтингона в Гомеле и его участие в борьбе с мятежниками совпало по времени с приближением к городу войск белогвардейцев и польского генерала Галлера. В октябре 1919 года Наум вступает в партию большевиков и становится бойцом коммунистического отряда. В конце 1919 года, когда наступление польских интервентов было отражено, Эйтингон снова трудится инструктором по кооперации. Одновременно он – инструктор по профсоюзной работе в губернии и занимается созданием профсоюзных организаций.
В мае 1920 года Наум Эйтингон по путевке губкома партии становится уполномоченным особого отдела Гомельского укрепрайона. Таким образом, с военной контрразведки началась служба Эйтингона в органах государственной безопасности, которая продолжалась свыше трех десятилетий.
Работать пришлось в прифронтовых условиях, надо было вести борьбу с бандитизмом, а также с польским шпионажем. В мае 1921 года гомельские чекисты, внедрив своего агента, раскрыли штаб так называемого «Западного областного комитета», который структурно входил в «Народный союз защиты Родины и свободы». Руководил им бывший видный эсеровский террорист Борис Савинков.
Будучи сотрудником Гомельской губернской ЧК, Эйтингон принимал непосредственное участие в операции «Крот», в результате которой удалось арестовать около ста членов «Западного областного комитета». О ее важности свидетельствует тот факт, что тогда из Москвы в Гомель были направлены ответственные сотрудники Особого отдела ВЧК Сергей Пузицкий и Игнатий Сосновский.
В мае 1921 года Эйтингон участвовал в выявлении и аресте в Минске уполномоченного «Народного союза защиты Родины и свободы» Эдуарда Опперпута-Стауница. В том же 1921 году молодому чекисту не раз приходилось выезжать с оперативными группами на ликвидацию вооруженных банд савинковцев. В ходе одной из таких операций в октябре 1921 года Эйтингон был тяжело ранен.
Из госпиталя Эйтингон вышел только в марте 1922 года и сразу же был назначен членом коллегии Башкирского отдела Государственного политического управления (ГПУ, так к тому времени стала называться ВЧК).
РАБОТА В КИТАЕ
В Башкирии Эйтингон прослужил до мая 1923 года. Затем он был отозван в Москву и получил назначение в Восточный отдел Секретно-оперативного управления ГПУ. Но поскольку образования Науму явно не хватало, руководство приняло решение направить его на учебу на Восточный факультет Военной академии РККА. Здесь будущие разведчики штудировали военные и общеобразовательные дисциплины, а также овладевали иностранными языками. После двухлетних занятий в академии Эйтингон был переведен в Иностранный отдел ОГПУ и вскоре получил назначение на пост заместителя руководителя резидентуры ИНО в Шанхае, которую возглавлял опытный разведчик Яков Минскер.
Наум приехал в Шанхай в конце 1925 года в качестве советского вице-консула. Работать в раздираемой в ту пору междоусобицей Поднебесной было, мягко говоря, непросто. В марте 1927-го Компартия Китая предприняла неудачную попытку сместить Чан Кайши с поста главнокомандующего китайской армией. Руководство КПК стало формировать в Шанхае отряды Красной гвардии с целью организации вооруженного восстания и провозглашения революционного правительства. В ответ Чан Кайши предпринял наступление на Шанхай, который под ударами его войск пал 12 апреля 1927 года.
Незадолго до этих событий Эйтингон был назначен резидентом ИНО в Пекине. Но в апреле 1927 года по указанию Чан Кайши китайская полиция совершила налет на находившееся там советское генеральное консульство и разгромила его. После этого Наум Эйтингон возглавил резидентуру ОГПУ в Харбине, сменив на этом посту большого специалиста в области разведки Федора Карина. В Маньчжурии, столицей которой был Харбин, в то время постоянно проживало более 100 тыс. выходцев из России. Здесь нашли убежище многочисленные белогвардейские формирования, в том числе отряды атамана Семенова.
В то же время харбинская резидентура активно действовала не только по белогвардейской эмиграции. Весьма эффективной была ее работа против японских спецслужб, готовивших оккупацию Маньчжурии.
Прибыв в Харбин, Эйтингон принял на связь ряд ценных источников, одним из которых был бывший офицер Амурской флотилии Вячеслав Пентковский, с 1924 года работавший вместе с женой на советскую разведку. Свободно владея китайским языком, Пентковский получил гражданство Поднебесной и поступил на службу в Харбинский суд, где имел доступ к важной информации. На связи у Эйтингона был также источник «Осипов», завербованный им в 1928 году и являвшийся сотрудником политического отдела местной жандармерии. В 1929 году резидентура через «Осипова» довела до японцев документы, из которых следовало, что 20 их активных агентов из числа русских военных эмигрантов якобы попросили предоставить им советское гражданство. В результате этой дезинформационной акции все они были ликвидированы своими хозяевами.
Активность резидентуры ОГПУ в Харбине не осталась незамеченной местными властями. 27 мая 1929 года был произведен налет на советское генеральное консульство в этом городе. 17 июля советское правительство заявило о разрыве дипломатических отношений с Китаем. Все «легальные» резидентуры ОГПУ в этой стране временно прекратили свою работу. Разведка с территории Китая стала вестись с нелегальных позиций. Наум Эйтингон возвратился в Москву.
РЕЗИДЕНТ В СТАМБУЛЕ
Молодой разведчик, набравшийся уже серьезного оперативного опыта загранработы, не задержался в Центре и практически сразу был направлен в Стамбул, где сменил на посту резидента ОГПУ своего старого знакомого Якова Минскера. В этом крупнейшем турецком городе Эйтингон находился под прикрытием должности атташе советского генерального консульства.
Во времена правления Кемаля Ататюрка советская разведка не работала против турецких организаций и учреждений. Более того, между спецслужбами обеих стран даже было налажено сотрудничество. Резидентура ОГПУ в Стамбуле занималась разработкой дипломатических представительств Японии, Франции и Австрии. Ей удалось получить доступ к секретам этих миссий. Резидентура также собирала информацию о деятельности в Турции различных групп антисоветской эмиграции – украинской, азербайджанской, северокавказской.
Поскольку условия ведения разведывательной работы с позиций в Стамбуле были исключительно благоприятными, в середине 1928 года Центр принял решение организовать здесь нелегальную резидентуру по Ближнему Востоку во главе со знаменитым чекистом Яковом Блюмкиным. Однако уже в октябре 1929 года за связь с Троцким он был отозван в Москву, арестован, а затем расстрелян.
После отзыва в Москву Блюмкина положение Эйтингона как «легального» резидента ОГПУ в Стамбуле серьезным образом осложнилось. Требовалось срочно реорганизовать работу нелегальной резидентуры, которую ранее возглавлял Блюмкин. В октябре 1929 года на замену Блюмкину из Москвы был направлен бывший начальник Восточного сектора ИНО Георгий Агабеков. В Стамбул он приехал под видом армянского купца и под руководством Эйтингона приступил к перестройке агентурной сети. Через «легальную» резидентуру он поддерживал связь с Центром. Однако в июне 1930 года Агабеков бежал на Запад. Вскоре в Берлине он выпустил книгу под названием «ГПУ. Записки чекиста», в которой назвал Эйтингона резидентом советской внешней разведки. Это обстоятельство вынудило Центр отозвать Наума в Москву, чтобы избежать различного рода провокаций.
Генерал-майор Наум Эйтингон. 1943 год.
Фото из архива автора

С ПРИЦЕЛОМ НА БУДУЩЕЕ
В Москве Эйтингон стал заместителем Якова Серебрянского, руководившего Особой группой при председателе ОГПУ Вячеславе Менжинском. Она была создана по его инициативе в 1930 году с целью глубокого внедрения агентуры на объекты военно-стратегического значения и подготовки диверсионных операций в тылу противника на военный период.
Как сотрудник Особой группы Эйтингон выезжал в США для вербовки китайских и японских эмигрантов, которые могли бы пригодиться советской разведке в случае начала военных действий против Японии. Он внедрил в одно из американских учреждений двух агентов, выведенных из Польши на длительное оседание в Соединенных Штатах. Среди завербованных Эйтингоном был художник Иотоку Мияги, который впоследствии вошел в знаменитую группу «Рамзай» Рихарда Зорге.
Однако несмотря на существенные положительные результаты, Эйтингон в конце 1931 года поставил перед руководством ОГПУ вопрос о своем переводе обратно в ИНО. Он был назначен руководителем 8-го отделения (научно-техническая разведка), но проработал здесь всего несколько месяцев. Уже в начале 1932 года Эйтингона командировали во Францию, а затем в Бельгию, откуда он возвратился в 1933 году. С апреля 1933 года Наум Эйтингон – начальник 1-го отделения ИНО, руководитель нелегальной разведки советских органов госбезопасности.
К этому времени во внешней разведке произошли серьезные изменения. 1 августа 1931 года руководителем ИНО был назначен Артур Артузов, возглавлявший до этого Контрразведывательный отдел ОГПУ. Это был сильный и грамотный оперативник, блестящий организатор. Он принял решение укрепить кадры внешней разведки и расширить ее штат. Предвидя неизбежность прихода Гитлера к власти в Германии и, следовательно, неизбежность новой мировой войны, Артузов еще в ноябре 1932 года отдал распоряжение об усилении нелегальной работы и о подготовке «легальных» резидентур к переходу на нелегальные формы работы в «особый период». Именно по предложению Артура Артузова Наум Эйтингон, которому исполнилось всего 33 года, был назначен руководителем нелегальной разведки.
В это же время состоялось знакомство Эйтингона с Павлом Судоплатовым, который позже стал его непосредственным начальником и товарищем. В своих мемуарах «Разведка и Кремль» Павел Анатольевич следующим образом охарактеризовал своего коллегу:
«Красивое лицо Эйтингона и его живые карие глаза так и светились умом. Взгляд пронзительный, волосы густые и черные, как смоль, шрам на подбородке, оставшийся после автомобильной аварии (большинство людей принимало его за след боевого ранения), – все это придавало ему вид бывалого человека. Он буквально очаровывал людей, наизусть цитируя стихи Пушкина, но главным его оружием были ирония и юмор... Я сразу же обратил внимание на то, что этот человек нисколько не похож на высокопоставленного спесивого бюрократа. Полное отсутствие интереса к деньгам и комфорту в быту у Эйтингона было просто поразительным. У него никогда не было никаких сбережений, и даже скромная обстановка в квартире была казенной. Эйтингон был по-настоящему одаренной личностью и, не стань он разведчиком, наверняка преуспел бы на государственной службе или сделал бы научную карьеру».
Однако и нелегальную разведку органов госбезопасности Эйтингон возглавлял недолго. Уже в конце 1933 года он выезжает в длительные командировки в США, Китай, Иран и Германию. Основные задачи, которые были поставлены Артузовым перед Эйтингоном в этих странах, заключались в организации работы по совершенствованию деятельности нелегальных резидентур. С поставленными задачами Эйтингон справился успешно, о чем свидетельствует присвоение ему в начале 1936 года звания майора госбезопасности, что соответствовало армейскому званию полковника.
В РЕСПУБЛИКАНСКОЙ ИСПАНИИ
В 1936 году в Испании вспыхнул мятеж франкистов против демократически избранного правительства Народного фронта. Мятежников активно поддержали Германия и Италия. Москва приняла решение оказать помощь Испанской Республике и направила туда советских военных советников.
Резидентуру НКВД в Испании возглавил Александр Орлов, который прибыл в Мадрид 16 сентября 1936 года. Его заместителем стал Наум Эйтингон. В качестве основной перед ним была поставлена задача по организации партизанских отрядов и диверсионных групп в тылу франкистов. Однако Эйтингону пришлось принимать участие практически во всей оперативной деятельности резидентуры.
Помимо Эйтингона в Испании находились такие видные чекисты-разведчики, как Наум Белкин, Григорий Сыроежкин, Лев Василевский, и многие другие. В Испанию также неоднократно выезжал первый заместитель начальника внешней разведки Сергей Шпигельглас. Сотрудники НКВД при республиканском правительстве принимали участие в реорганизации испанской контрразведки (СИМ), помогли создать Службу периферийной разведки (СИЕП), армейскую контрразведку (СЕ), закордонную разведку (СИЕЕ). Эти ведомства под руководством Орлова и Эйтингона вели тайную войну против германских, итальянских, французских и британских спецслужб. Советские чекисты организовали надежную охрану лидеров Компартии Испании во главе с Долорес Ибаррури, на которых франкисты готовили покушение.
В 1938 году резидент НКВД в Испании Александр Орлов стал невозвращенцем, опасаясь ареста после отзыва в Москву. Новым резидентом был назначен Наум Эйтингон. В начале 1939 года резидентура НКВД переместилась в Барселону, являвшуюся в то время прифронтовым городом. Несмотря на сложные условия работы, Эйтингону удалось осуществить несколько важных вербовок. Он возвратился в Москву лишь весной 1939 года. Его успехи в Испании были отмечены орденом Красного Знамени.
ДО И ПОСЛЕ «МОНАСТЫРЯ»
В Центре Эйтингон оказался в довольно сложной ситуации. К тому времени в результате необоснованных репрессий из 450 сотрудников внешней разведки (включая загранаппарат) было расстреляно или отправлено в лагеря 275 человек, или 61% от всего личного состава. Со многими ценными зарубежными источниками прервалась связь. Арестованные и затем казненные бывший начальник Восточного отдела ОГПУ Яков Петерс и бывший полпред СССР в Турции Лев Карахан в ходе следствия под пытками подписали показания на Эйтингона как на английского шпиона.
От ареста Наума Исааковича спас лишь случай: по указанию Сталина НКВД приступил к реализации операции по физическому устранению Льва Троцкого, которая получила кодовое название «Утка», и к ней в качестве одного из руководителей был подключен Эйтингон.
Как известно, операция завершилась 20 августа 1940 года. В результате удалось не просто обезглавить троцкистское движение, но и предопределить его полный крах.
Вот что написал об «Утке» Павел Судоплатов в начале 1990-х годов:
«Мне совершенно ясно, что сегодняшние моральные принципы не совместимы с жестокостью, характерной и для периода борьбы за власть, которая следует за революционным переворотом, и для гражданской войны. Сталин и Троцкий противостояли друг другу, прибегая к преступным методам для достижения своих целей, но разница заключается в том, что в изгнании Троцкий противостоял не только Сталину, но и Советскому Союзу как таковому. Эта конфронтация была войной на уничтожение».
Великую Отечественную войну Наум Эйтингон встретил на посту заместителя начальника разведки. За день до нападения нацистской Германии на Советский Союз он получил личное указание Берии о создании Особой группы для проведения диверсий в тылу вероятного противника. Эйтингон должен был установить связь с Генштабом и пограничными округами, чтобы договориться с ними о совместных действиях. Начавшаяся война помешала реализовать эти планы. Однако уже 5 июля 1941 года такая группа была образована при наркоме госбезопасности. Ее возглавил Павел Судоплатов. Наум Эйтингон был назначен его заместителем.
18 января 1942 года в связи с расширением партизанской борьбы на оккупированной советской территории создается 4-е управление НКВД во главе с Судоплатовым. 20 августа того же года Эйтингона опять-таки становится его заместителем. На это управление возлагались задачи по организации в крупных городах на захваченных врагом территориях нелегальных резидентур, внедрению агентуры в оккупационные военные и административные органы, по подготовке и заброске в тыл врага разведывательно-диверсионных групп, организации резидентур в районах, находящихся под угрозой захвата, обеспечению групп и агентов оружием, средствами связи и документами. Помимо решения этих задач Наум Эйтингон сыграл ведущую роль в проведении оперативных игр «Монастырь» и «Березино».
В ходе операции «Монастырь» в феврале 1942 года гитлеровским спецслужбам удалось подставить от имени легендированной антисоветской организации агента органов госбезопасности «Гейне». В результате появился канал, по которому в Берлин на постоянной основе передавалась выгодная советскому командованию информация и дезинформация, удалось арестовать более 50 агентов абвера.
Летом 1944 года «Гейне» был командирован в освобожденный Минск. Вскоре он сообщил в Москву о том, что в белорусских лесах скрываются попавшие в окружение разрозненные группы вражеских солдат и офицеров. Это обстоятельство руководство 4-го управления использовало для продолжения радиоигры с противником. По согласованию с Генштабом было решено довести до германского командования информацию о том, что в тылу Красной армии действуют остатки немецких войск. Замысел заключался в том, чтобы побудить неприятеля использовать свои ресурсы для поддержки этих подразделений.
18 августа 1944 года «Гейне» сообщил противнику, что в Белоруссии в районе реки Березины скрывается крупная германская воинская часть численностью до 2000 человек, потерявшая связь с командованием вермахта и испытывающая нужду в продовольствии, медикаментах и боеприпасах. Они якобы стремятся прорваться за линию фронта. Так началась операция «Березино», явившаяся продолжением операции «Монастырь» и завершившаяся 5 мая 1945 года. Руководил ею Наум Эйтингон.
С сентября 1944 года по май 1945 года немцами в советский тыл было совершено 39 самолето-вылетов и выброшено 22 германских разведчика, которые были арестованы 4-м управлением НКГБ СССР, 13 радиостанций, 255 мест груза с вооружением, боеприпасами, обмундированием, медикаментами, продовольствием и свыше 1 млн. 700 тыс. рублей.
В послевоенные годы генерал-майору Эйтингону пришлось принимать активное участие в разработке и реализации многих оперативных мероприятий, в частности, по ликвидации литовских националистических бандформирований. Затем он ведает подготовкой боевых операций против стратегических объектов вероятного противника в случае возникновения новой войны.
ФИНАЛ
Как-то в разговоре с Павлом Судоплатовым Наум Исаакович заметил: «Я генерал государственной безопасности и еврей. Есть гарантия, что я кончу свои дни в тюрьме…» Эти слова оказались пророческими.
В 1951 году, когда Эйтингон находился в командировке в Литве, арестовали его родную сестру, работавшую врачом. Ее приговорили к 10 годам лишения свободы «за отказ лечить русских пациентов и содействие сионистскому заговору». А в сентябре того же года был взят под стражу и сам Наум Исаакович. Он обвинялся в том, что обучал врачей-заговорщиков ведению террористических действий против Сталина и членов советского правительства. Санкцию на арест дал сам «вождь народов».
Полтора года Эйтингон провел в тюрьме. Виновным себя не признал. Из тюрьмы он вышел только после смерти Сталина в марте 1953 года. По распоряжению Берии Наума Исааковича восстановили в органах госбезопасности и в партии, ему возвратили все награды, он снова стал заместителем Судоплатова.
Однако в июне 1953 года Берия был арестован. Вслед за ним оказались за решеткой Судоплатов и Эйтингон, а также ряд других ответственных сотрудников Лубянки. В марте 1957 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Эйтингона к 12 годам заключения.
Свой срок Наум Исаакович отбыл во Владимирской тюрьме. На свободу он вышел 20 марта 1964 года. Ему разрешили проживать в Москве вместе с семьей. Поскольку Эйтингон свободно владел четырьмя иностранными языками, то работал переводчиком, а затем – старшим редактором в издательстве «Международные отношения».
В середине 1970-х годов бывший генерал написал письмо председателю КГБ СССР Андропову с просьбой о реабилитации. Но тогда его просьба не была удовлетворена, поскольку этому воспротивился «главный идеолог КПСС» Михаил Суслов. Во время пребывания Эйтингона в Литве между ним и Эйтингоном произошло столкновение, которое партийный догматик не забыл.
Наум Исаакович скончался 3 мая 1981 года. Во время его похорон на Донском кладбище видный советский чекист Герой Советского Союза полковник Евгений Мирковский сказал: «Сегодня у этой могилы как бы завершается рыцарская эпоха в истории нашей ЧК...».
Посмертная реабилитация разведчика состоялась только в апреле 1992 года. А 9 мая детям Наума Исааковича были возвращены его награды: два ордена Ленина, два ордена Красного Знамени, ордена Суворова 2-й степени и Отечественной войны 1-й степени, два ордена Красной Звезды, медали.
Сергей Владимиров, НГ-НВО

[pyhovi4ek]

Владимир АНТОНОВ,
ведущий эксперт Кабинета истории внешней разведки.
О ратных подвигах, о доблести и славе!
10 сентября 2007 г. свой 30-летний юбилей отмечало одно из необычных подразделений СВР России — Кабинет истории внешней разведки.

Он был создан приказом бывшего в то время начальником ПГУ КГБ при СМ СССР В.А. Крючкова и открыт в канун 100-летия со дня рождения первого руководителя чекистских органов, отважного рыцаря революции Ф.Э. Дзержинского. Примечательно, что одним из первых посетителей «музея разведки» стал Председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов. Осмотрев с большим интересом представленную в нем экспозицию, он отметил, что она является данью памяти разведчиков всех поколений.
Председатель КГБ высказал рекомендации по дальнейшему совершенствованию экспозиции, подчеркнув необходимость широкого использования возможностей Кабинета для воспитания молодых разведчиков в духе патриотизма и верности служебному долгу.
Первоначально экспозиция размещалась в небольшом помещении основного здания штаб-квартиры внешней разведки в Ясенево и называлась Кабинетом чекистской славы. И это полностью соответствовало действительности, так как содержание выставленных в нем экспонатов иначе как страницами славы внешней разведки нашей страны не назовешь.
В своем нынешнем виде — четыре зала, мемориальный комплекс, выставка подарков руководству и сотрудникам разведки — Кабинет действует с 30 октября 1987 г. После августа 1991 г. внешняя разведка была выделена из структуры органов государственной безопасности страны и стала самостоятельной службой — Службой внешней разведки Российской Федерации. В этой связи с февраля 1992 г. Кабинет чекистской славы стал называться Кабинетом истории внешней разведки.
Таковы основные даты истории создания «Музея разведки». Однако задуман он был несколько раньше в связи со следующими событиями.
В конце шестидесятых — начале семидесятых годов прошлого столетия начали один за другим уходить из жизни отважные разведчики первой советской волны, о которых мало кто знал даже среди сотрудников службы, поскольку в то время о разведке вообще не принято было говорить и писать: Ян Буйкис, Артур Баевский, Василий Пудин, Николай Тищенко.
В ходе траурных мероприятий выяснилось, что их боевая оперативная жизнь оставалась в тени, а сами они в большинстве своем были неизвестны молодым сотрудникам, работавшим в ПГУ. Такое положение вызвало определенную озабоченность у руководства внешней разведки, взявшего курс на воспитание молодых разведчиков на боевых традициях ветеранов. С целью восстановления связи времен было принято решение активизировать работу с ветеранами разведки с привлечением к этому важному делу молодых сотрудников.
Выполнению принятых решений способствовал и комплекс мероприятий, посвященных полувековому юбилею внешней разведки, который отмечался в декабре 1970 г. Как раз в тот период впервые был поставлен вопрос о создании летописи каждого из ее подразделений. Конечно, далеко не все оперативные дела могли быть рассекречены, но ценным в этой работе было то, что восстанавливалась связь времен, и становились известными имена первопроходцев, которые в сложных, неизведанных дотоле условиях начинали разведывательную деятельность за кордоном. Именно летописи подразделений разведки легли позже в основу экспозиции Кабинета истории.
Пятидесятилетний рубеж в истории внешней разведки стал, по существу, отправным в плане осмысления пройденного пути. К тому времени в литературе появились произведения, освещавшие в известной мере отдельные эпизоды деятельности внешней разведки.
На Западе в ходе операций «Трест» и «Синдикат-2» ее сотрудниками были вскрыты и обезврежены антисоветские подрывные центры. На Дальнем Востоке советские разведчики в 1921-1925 гг. боролись с контрреволюционными бандами в Приморье, откуда тянулись связующие нити к белогвардейским центрам, обосновавшимся в различных городах Китая. Главным резидентом внешней разведки в Пекине был бывший первый начальник Иностранного отдела ВЧК Яков Христофорович Давтян (Давыдов). Крупные операции против антисоветских подрывных центров, которые активно использовались спецслужбами Японии, Англии и США в своих целях, проводились резидентурами в Харбине и Шанхае. Имена таких разведчиков, как Федор Карин, Василий Пудин, Василий Рощин, Дмитрий Федичкин вошли в летопись внешней разведки на Дальнем Востоке.
Большой вклад внесли чекисты-разведчики в разгром таких наиболее враждебных советской власти контрреволюционных организаций за рубежом, какими являлись «Высший монархический совет» и «Русский общевоинский союз». В решении этой задачи особенно результативно действовали разведчики Яков Серебрянский, Леонид Линицкий, Вениамин Гражуль, работавшие с нелегальных позиций.
Когда в 1936 г. в Испании вспыхнула гражданская война, советская внешняя разведка активно помогала органам безопасности Республики в комплектовании и подготовке специальных групп для развертывания борьбы в тылу франкистов. В составе интернациональных бригад республиканской армии сражались сотрудники внешней разведки Николай Прокопюк, Станислав Ваупшасов, Кирилл Орловский, Григорий Сыроежкин и многие другие.
Активная и напряженная работа велась внешней разведкой в предвоенный период, когда главные усилия направлялись на своевременное раскрытие агрессивных планов и замыслов империалистических государств, особенно фашистской Германии и милитаристской Японии, направленных против нашей страны. На решении этой задачи были сосредоточены основные усилия закордонных резидентур внешней разведки.
В годы Великой Отечественной войны деятельность внешней разведки, как и других подразделений органов госбезопасности, была направлена на борьбу с фашистскими захватчиками.
Подвиг разведчиков — героев Советского Союза Николая Кузнецова, Ивана Кудри, Виктора Лягина, Владимира Молодцова, сражавшихся в тылу фашистских войск, — бессмертен. Навсегда останутся в памяти многих поколений разведчиков боевые операции разведывательно-диверсионных отрядов и групп, которые действовали на оккупированных территориях под руководством разведчиков-героев Советского Союза: Станислава Ваупшасова, Дмитрия Медведева, Кирилла Орловского, Николая Прокопюка, Александра Рабцевича.
Одновременно в годы войны большая работа проводилась резидентурами внешней разведки в капиталистических странах. Важные мероприятия осуществлялись резидентурами в США, Великобритании, Китае, Иране, Турции. Именно в эти годы в Центр поступало большое количество материалов по вопросам вооружений, науки и техники (в частности, связанных с авиацией, ракетостроением и радиолокацией). Даже бывший директор ЦРУ США Аллен Даллес был вынужден признать, что «информация, которую добывали советские разведчики во время Второй мировой войны, содействовала военным усилиям Советов и представляла такого рода материал, который является предметом мечтаний для разведки любой страны». Особенно заметный вклад внесла внешняя разведка в добывание информации по проблемам атомного оружия.
Активно советская внешняя разведка продолжала действовать и в послевоенный период.
Все это свидетельствовало о том, что на всех этапах жизни и деятельности нашего государства внешняя разведка вносила заметный вклад в дело обеспечения безопасности и укрепления обороноспособности нашей Родины. Целый ряд разведывательных операций являли собой образцы высокого оперативного мастерства, на которых может и должно учиться молодое поколение разведчиков. Но для этого надо было тщательно изучить и проанализировать эти операции, исследовать деятельность разведчиков, принимавших активное участие в их реализации. Потребовалось изучение архивных дел, поиск материалов, встречи и беседы с ветеранами разведки.
На основании проведенных в начале 1970-х гг. исследований в области истории разведывательной деятельности за рубежом, анализа отдельных операций внешней разведки, а также воспоминаний ее ветеранов и было принято решение об организации Кабинета чекистской славы Первого главного управления КГБ при СМ СССР, призванного сыграть значительную роль в воспитании сотрудников разведки на ее традициях.
Торжественное открытие Кабинета чекистской славы ПГУ состоялось 10 сентября 1977 г. Выступая перед собравшимися, первый заместитель Председателя КГБ С.К. Цвигун подчеркнул значение Кабинета славы внешней разведки, определив его как важное событие в жизни коллектива разведчиков. С одной стороны, это дань памяти и глубокого уважения отважным разведчикам — первопроходцам, с другой — нужное и полезное дело для воспитания молодых оперативных работников на славных традициях предшествующих поколений разведчиков.
Что же представляет Кабинет истории внешней разведки в настоящее время?
За годы разведывательной деятельности нашей Службы было накоплено много материалов, которые богато украсили бы стенды не одного музея. Но, во-первых, о многих документах, отражающих разведывательные операции за рубежом, еще нельзя говорить, исходя из требований конспирации, а во-вторых, на ряд операций, даже проведенных в 1920-1930 гг., до сих пор распространяются сроки секретности.
В то же время при создании Кабинета удалось, как нам кажется, подобрать материалы, которые достоверно представляют основные, наиболее значительные этапы фактической работы, проделанной внешней разведкой нашей страны.
Экспозиция Кабинета открывается Мемориальной доской, на которой золотыми буквами начертаны имена ушедших из жизни 70-ти выдающихся чекистов-разведчиков, внесших весомый вклад в дело обеспечения государственной безопасности нашей Родины.
Одним из элементов мемориального комплекса является «Книга памяти», которая посвящена советским разведчикам, необоснованно репрессированным в 1930-1940 гг. и позднее реабилитированным. Следует отметить, что в результате необоснованных репрессий было уничтожено свыше 60 процентов опытных, квалифицированных разведчиков того периода. Сотрудники Кабинета собирают сведения о репрессированных разведчиках и заносят их в «Книгу памяти». Поскольку при жизни всем им не удалось добиться справедливости, защитить свои добрые имена от наветов и клеветы, эта книга является им посмертным памятником и знаком признания их заслуг перед последующими поколениями граждан нашего Отечества.

В четырех залах Кабинета на его стендах помещены фотографии более 800 сотрудников внешней разведки и их наиболее ценных помощников, а также схемы и описания проводившихся ими разведывательных операций. В витринах размещены раритетные экспонаты — подлинные документы, редкие фотографии, награды, оружие и личные вещи лиц, о которых рассказывается на стендах.

Все материалы в Кабинете экспонированы таким образом, чтобы в динамике и исторической последовательности отражалась деятельность внешней разведки страны с момента ее основания до наших дней. Необходимо подчеркнуть, что с экспозицией Кабинета по временным рамкам тесным образом перекликается содержание недавно завершенного шеститомного издания «Очерков истории российской внешней разведки».
Несмотря на то, что «музей разведки» в силу своей специфики и расположения является закрытым для внешнего мира подразделением Службы, ежегодно его посещают более двух тысяч человек. Это молодые сотрудники различных подразделений СВР, слушатели Академии внешней разведки, учебных заведений ФСБ, сотрудники региональных подразделений российских спецслужб, официальные делегации и гости руководителей разведки. Следует подчеркнуть, что в качестве экскурсоводов в Кабинете работают бывшие сотрудники Службы внешней разведки, имеющие большой опыт как оперативной, так и руководящей работы в ее центральном аппарате и в резидентурах за рубежом.
Помимо экскурсионной и лекционной работы, основным направлением деятельности сотрудников Кабинета истории является проведение информационно-пропагандистской и воспитательной работы на примере лучших традиций и подвигов предшествующих поколений разведчиков, закрепления у молодежи знаний по истории внешней разведки, способствующих успешному выполнению служебного долга.
В помещении Кабинета истории внешней разведки проводятся вручения государственных и ведомственных наград сотрудникам Службы, отличившимся при выполнении разведывательных заданий. Здесь проходят торжественные ритуалы приведения к Военной присяге молодых офицеров и прапорщиков, тематические беседы и официальные чествования заслуженных ветеранов и сотрудников Службы, организуются мероприятия, связанные с памятными датами выдающихся разведчиков. Нередко в Кабинет приглашаются близкие родственники видных советских разведчиков, чья деятельность отражена в его экспозиции.

Российская внешняя разведка выстояла в бурном водовороте произосшедших в стране перемен. Она служила и служит делу защиты интересов своего народа и государства. У нее есть будущее, и нет сомнений в том, что сотрудники Службы внешней разведки своими плодотворными делами еще впишут славные страницы в историю своего Отечества.

[pyhovi4ek]

Генерал-майор Дроздов Юрий Иванович
Родился 19 сентября 1925 года в Минске в семье военнослужащего. Отец — офицер царской армии, в революцию встал на сторону большевиков.
В 1944 году закончил 1-е Ленинградское артиллерийское училище, эвакуированное в г. Энгельс. Участник Великой Отечественной войны. Участник штурма Берлина весной 1945-го. Закончил войну в звании лейтенанта.
В 1956 году закончил Военный институт иностранных языков и был переведён в Комитет государственной безопасности. Начинал свою оперативную карьеру в официальном представительстве КГБ СССР при «Штази» — МГБ ГДР в Берлине (с августа 1957 года). Под псевдонимом «Юрген Дривс» участвовал в операции по освобождению из тюремного заключения в США и возвращению на Родину легендарного разведчика-нелегала Рудольфа Абеля (Ю. И. Дроздов играл роль немецкого «кузена» Абеля).
В 1963 году после завершения служебной командировки в Германию направлен на курсы усовершенствования оперативного состава.
С августа 1964 года до 1968 год — резидент внешней разведки КГБ СССР в Китае. После работы в Центре в 1975 году был назначен резидентом внешней разведки в США, Нью-Йорк, где находился до 1979 года под прикрытием заместителя постоянного представителя СССР при ООН.
С ноября 1979 года по 1991 год занимал должность заместителя начальника ПГУ КГБ СССР (Первое главное управление КГБ СССР) и возглавлял управление нелегальной разведки ПГУ КГБ СССР (Управление «С»).
Участник афганской войны. Инициатор создания и вышестоящий руководитель подразделения специального назначения «Вымпел».

Фото бывшего начальника нелегальной разведки Ю. И. Дроздова и бывшего разведчика-нелегала Сергея Жирнова в офисе фирмы «Намакон» в 1998 г.

В совершенстве владеет немецким языком.
С июня 1991 года в отставке. Генерал-майор. Возглавляет аналитический центр «НАМА-КОН». Является почётным Президентом Ассоциации ветеранов подразделений специального назначения и спецслужб «Вымпел-Союз».
2. Семья

Отец — Дроздов Иван Дмитриевич (1894—1978), офицер русской армии, участвовал в Первой мировой войне, сражался на Юго-Западном фронте, за храбрость получил Георгиевский крест.
Мать — Дроздова (Панкевич) Анастасия Кузьминична (1898—1987), родилась под Лепелем в Белоруссии. Её отец работал садовником помещичьего сада, и вдовец-помещик помог ей окончить гимназию, секретарские курсы, а впоследствии устроил машинисткой на английскую бумажную фабрику в Переславле-Залесском.
Дед Юрия, Кузьма Панкевич, после революции служил сторожем на Лепельском кладбище, прожил более 90 лет — во время войны ушёл в партизанский отряд, а зимой 1943 года заболел и умер недалеко от своей избушки.
Супруга — Дроздова (Юденич) Людмила Александровна (1925 г. рожд.).
Сыновья: Дроздов Юрий Юрьевич (1946 г. рожд.); Дроздов Александр Юрьевич (1950 г. рожд.). Имеет одного внука, двух внучек и трёх правнуков.[1]
3. Награды

Награждён

• орденом Октябрьской Революции
• орденом Красного Знамени
• орденом Трудового Красного Знамени
• орденом Отечественной войны I степени
• орденом Красной Звезды
• нагрудными знаками «Почётный сотрудник госбезопасности» и «За службу в разведке»
• а также многими медалями

Имеет правительственные награды ГДР, Польши, Кубы, Афганистана.
4. Библиография

• Дроздов Ю. И. Нужная работа. М.: ВлаДар, 1994. С. 196.
• Дроздов Ю. И. Вымысел исключён (Записки начальника нелегальной разведки). М.: Альманах «Вымпел», 1996. С. 352.
• Дроздов Ю. И., Курилов В. Н. Операция «Шторм-333». Альманах «Вымпел», № 3, 1999.
• Дроздов Ю. И. Записки начальника нелегальной разведки. М.: ОЛМА-Пресс, 2000. С. 416 — (серия «Досье»).
• Дроздов Ю. И. Вымысел исключён. Записки начальника нелегальной разведки. 2005.
• Дроздов Ю. И. Юрий Андропов и Владимир Путин на пути к возрождению. М.: ОЛМА-Пресс. 2002. 10 000 экз. ISBN 5-224-01933-8
• Дроздов Ю. И., Егозарьян В. Мировая террористическая. М.: Бумажная Галерея. 2004. 1 500 экз. ISBN 5-900504-34-4

[pyhovi4ek]

Что такое «Красная капелла»?

Вряд ли найдется европейская страна, в которой так или иначе не писали бы о группе немецких антифашистов «Корсиканца» - Арвида Харнака и «Старшины» - Харро Шульце-Бойзена, неточно именуемой «Красная капелла». В разведывательных институтах Запада, утверждает известный французский публицист Жиль Перро, «капелла» изучается как организация, представляющая сплав антифашистского Сопротивления с элементами разведывательной деятельности, добившаяся в целом поразительных результатов. Вместе с тем большинство печатных выступлений, посвященных «Красной капелле», страдают односторонностью и неполнотой. Это, по-видимому, объясняется тем, что сведения о ней длительное время черпались преимущественно из мемуаров немецких контрразведчиков, боровшихся против «капеллы» и преследовавших ее участников как своих заклятых врагов.

Архив советской разведки на этот счет вплоть до последнего времени оставался закрытым, как, впрочем, и сейфы спецслужб США и Великобритании.

О том, как появилось на свет название «Красная капелла», рассказал заместитель шефа гестапо Мюллера, председатель Особой комиссии «Красная капелла», оберфюрер СС Ф. Паннцингер, взятый в плен Советской Армией. На допросах в СМЕРШ 1 февраля 1947 года и 29 июня 1951 года на Лубянке он показал, что отслеживание деятельности антифашистов началось в результате радиоперехвата радиоспециалистами шифрованных сообщений (на жаргоне контрразведки радисты назывались «музыкантами», «пианистами»). В эфире раздавался стрекот морзянки не одного радиопередатчика, а многих. В Германии и в оккупированных странах Европы работал целый «оркестр», или по-немецки «капелла». Германская служба радиошпионажа определила, что «музыканты» ориентировали свои передачи на Москву. Поэтому «капелла» получила соответствующую «красную» окраску.

Команда Паннцингера вкладывала пренебрежительный оттенок в наименование своих противников. Фашисты хотели, чтобы память об участниках «Красной капеллы» исчезла навсегда. Но судьба распорядилась иначе. О зондеркоманде «Роте капелле» почти никто не помнит. Имена же Харро Шульце-Бойзена («Старшина») и Арвида Харнака («Корсиканец»), их друзей-единомышленников известны в мире как имена мужественных людей, сумевших в тяжелое время нацистского террора разглядеть неизбежный крах германского фашизма и бороться за построение новой, миролюбивой и демократической Германии.

«Красная капелла» включала в себя многочисленные, зачастую не связанные между собой группы антифашистского Сопротивления. Они работали либо самостоятельно, либо в контакте с советской внешней разведкой, а часть из них - под непосредственным кураторством Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба Красной Армии. Утверждение, будто все они направлялись из единого зарубежного центра и что их руководителем якобы являлся советский военный разведчик Леопольд Треппер, ошибочно. Берлинская группа Арвида Харнака и Харро Шульце-Бойзена пошла на добровольное сотрудничество с представителями советской внешней разведки ради получения помощи в ведении эффективной борьбы за свержение гитлеровской тирании. Связи между антифашистами и представителями советской разведки носили характер партнерства. Этим объясняется, в частности, то, что группа «Корсиканца» и «Старшины», хотя и решала важные разведывательные задачи, не была классической единицей секретных помощников зарубежной державы. Связь с группой поддерживалась через «легальную» резидентуру внешнеполитической разведки в Берлине вплоть до нападения Гитлера на СССР.

Данный очерк, не претендуя на исчерпывающее освещение темы «Красной капеллы», предлагает прежде всего остановиться на мало или совсем не известных сторонах ее деятельности. Впервые говорится о советских людях, принимавших участие в этой сложной и важной операции, их нелегком труде, достижениях, а также допущенных промахах и просчетах, в том числе со стороны руководства разведки.


Начало деятельности.

Назначение Гитлера канцлером Германии в 1933 году обострило обстановку в стране. Фашизм стремился террором окончательно уничтожить демократические и прогрессивные силы немецкого народа. Полное, казалось бы, торжество фашизма в стране поставило перед внешней разведкой СССР актуальную задачу: выйти в Германии на оппозиционные силы, способные выступить против Гитлера, выяснить, каково их положение, кого они объединяют, какой придерживаются стратегии и тактики, каковы намерения гитлеровского руководства во внутренней и внешней политике. Для этого необходимо было найти способы проникнуть в верхние эшелоны власти.

Этой работой начал заниматься Борис Моисеевич Гордон, заведующий консульским отделом посольства СССР в Берлине, руководитель «легальной» резидентуры НКВД с помощью первого секретаря посольства Александра Гиршфельда, который согласился познакомить Гордона с сотрудником Министерства экономики, доктором философии и юриспруденции Арвидом Харнаком и его женой Милдред, американкой немецкого происхождения, доктором филологии (после прихода нацистов к власти Харнак, потомственный интеллигент (из уважаемой профессорской семьи),начал выражать марксистские взгляды, по поручению КПГ участвовал в создании «Союза работников умственного труда», легальной массовой организации прогрессивно настроенных интеллектуалов, вел пропаганду по изучению советского планового хозяйства, организовал соответствующее общество АРПЛАН и ознакомительную поездку немецких инженеров и экономистов в СССР).

В начале августа 1935 года на квартире доктора Харнака Гордон и Гиршфельд договорились, что Харнак (впредь «Корсиканец») будет вместе с советскими друзьями бороться против диктатуры фашизма, за демократию, за предотвращение затеваемой нацистами войны против европейских народов и Советского Союза.

На ближайшей встрече Гордон поставил перед «Корсиканцем» вопрос о работе на строго конспиративной основе, прекращении афиширования антифашистской деятельности и осторожности в личном поведении. По рекомендации русского друга Харнак вступил в национал-социалистскую партию. Он должен был стать внешне стопроцентным «наци» и слыть в их кругах своим человеком. В 1935 году Харнак становится правительственным, а потом и старшим правительственным советником в имперском министерстве экономики. Из справочного фонда министерства он мог получать информацию о любом секторе хозяйства страны и военном производстве. Он получал бесценные сведения, которые передавал в Москву. В Центре эта информация неизменно получала высокую оценку.

Антифашистскую борьбу вместе с «Корсиканцем» вели его близкие и преданные друзья: Адам Кукхоф («Старик») - видный писатель и драматург и его жена Грета Кукхоф («Кан») . Она обучалась в США в одно время с Арвидом и познакомилась с молодой четой Харнаков.

Через профессора Хебеле, тоже разделявшего антифашистские взгляды, и супругов Кукхоф «Корсиканец» познакомился со «Старшиной» - Харро Шульце-Бойзеном, старшим лейтенантом, начальником пятого реферата разведывательного штаба авиации маршала Геринга. Тесные отношения между этими антифашистами послужили основой для возникновения в подполье одной из наиболее активных ячеек антигитлеровского Сопротивления.

Тщательно проверяясь, Б. Гордон проводил периодические встречи с «Корсиканцем».

Благодаря связям с членами Верховного командования сухопутных сил, Комитета по четырехлетнему плану милитаризации немецкой экономики, Имперской хозяйственной палаты, руководством концерна «ИГ Фарбен», а также с сотрудниками Института военно-экономической статистики «Корсиканец» был в курсе важных вопросов подготовки «рейха» к агрессии и заблаговременно информировал СССР о них.



«Проколы» в кадрах советской резидентуры.

В 1937 году Гордон был вызван в Москву, где был арестован. Гордона оклеветал мелкий, завистливый человек, когда-то им задетый. Донос пришелся кстати. Гордон был рекомендован на работу в Берлин руководителем разведки А.Х. Артузовым. Началась расправа с руководством разведки, и всплыл этот факт, истолкованный как тесная связь Гордона с вражеской группировкой. Особый суд «тройки» приговорил его к расстрелу. Сегодня имя отважного и талантливого разведчика возвращено из небытия и стало известно соотечественникам.

Отзыв Гордона по сути обезглавил резидентуру, которая находилась в тот период на подъеме. В ее составе действовало до полутора десятков разведчиков, имевших интересные и важные источники информации. Например, Карл Беренс - конструктор-проектировщик. Выходец из рабочей семьи, коммунист, работал на военном заводе «АЕГ-Турбине». Харнак познакомил Беренса с работником внешней разведки. Проникнутый антифашистскими настроениями и симпатией к СССР, Беренс предоставил разведке ценные данные военной опытной станции Министерства авиации. Эрвин Гертс - полковник авиации, начальник контрразведывательной службы Министерства авиации. По профессии летчик. Длительное время работал в журналистике. После прихода к власти в стране фашистов к ним не примкнул, но согласился служить в авиации, где сделал карьеру. В душе остался демократом, немецким патриотом. На этой почве сблизился со «Старшиной» и передавал ему ценные сведения. От «Старшины» информация поступала к «Корсиканцу» и далее в Москву.

Гюнтер Вайзенборн - редактор немецкого радио, по профессии журналист. Близко сошелся с Харро Шульце-Бойзеном на почве активного неприятия национал-социализма, милитаризма и поиска новых путей развития Германии. Был активным помощником Шульце-Бойзена, добывая политическую информацию в Министерстве пропаганды и в журналистских кругах.

После отъезда Гордона резидентуру некоторое время возглавлял А.И. Агаянц - молодой, но к тому времени уже достаточно опытный разведчик. И опять фатальное невезение. В декабре 1938 года Агаянц скончался на операционном столе. Прободение язвы желудка оказалось для него роковым.

До сентября 1939 года берлинская резидентура не имела резидента. В Центре не хватало кадров, опытные разведчики были уничтожены в ходе репрессий. В сентябре 1939 года в Берлин был наконец назначен новый резидент. Но выбор оказался неудачным. А.З. Кобулов, протеже наркома внутренних дел Берии, недостаточно образованный (пятилетнее образование плюс курсы счетоводов), амбициозный, длительное время работал на скромных финансово-хозяйственных должностях мелких учреждений и предприятий Закавказья. По совету старшего брата Богдана, заместителя Берии, перешел на службу в органы безопасности и при поддержке брата сделал стремительную карьеру. В 1939 году без всякого опыта разведывательной работы он оказался во главе одной из важнейших точек НКВД за рубежом - в Берлине.

Перед отъездом из Москвы Кобулов был принят начальником внешнеполитической разведки комиссаром III ранга П.М. Фитиным. Разговор был формальный, протокольный. Состоялась беседа с начальником немецкого направления П.М. Журавлевым, одним из опытнейших оперативных работников разведки. Оба расстались без чувства симпатии: у Павла Матвеевича от разговора с самонадеянным Кобуловым остался на душе мутный осадок.

Едва оглядевшись на месте, Кобулов энергично принялся за «дела». Неразборчивость в установлении контактов и болтливость обратили на себя внимание начальника отделения гестапо «4-Д» штандартенфюрера Ликуса, который дал указание начать его разработку. По учетам гестапо Кобулов значился резидентом советской разведки.

П.М. Журавлев, почувствовав недоброе, пытался вмешаться в ход событий, призвать Кобулова к дисциплине и конспирации. Подготовленный на этот счет проект указания в Берлин Журавлев принялся согласовывать с вышестоящим руководством, которое нашло указание берлинскому резиденту излишне резким (знали, кто стоит за его спиной) и смягчило текст.

Когда Кобулов убедился, что его, хотя и в деликатной форме, предупредили, он вышел из себя и обратился с личным письмом к начальнику разведки Фитину.

Резидент жаловался, что до него дошли слухи о том, что заместитель начальника разведки П.А. Судоплатов и П.М. Журавлев необоснованно критикуют его работу за спиной. Следовало бы положить конец подобной болтовне, подсказал он Фитину. В том же письме Кобулов просил о предоставлении ему денежной дотации, ссылаясь на выслугу лет и местную дороговизну.

Руководство внешней разведки перевело Кобулову причитающиеся рейхсмарки, но пришло к выводу, что работу резидентуры можно на деле улучшить, лишь направив в Берлин опытного и знающего обстановку оперработника. Наиболее подходящей сочли кандидатуру А.М. Короткова.



Новая «политика» работы.

В апреле 1940 года Коротков прибыл в Берлин. Спустя некоторое время он возобновил встречи с «Корсиканцем», а позднее и со «Старшиной». От них была получена ценная информация о приготовлениях Германии к войне против СССР. Кобулов пожелал встречаться с «Корсиканцем», используя Короткова как переводчика. Сообщив в Москву о планируемой встрече, Амаяк Захарович услышал в ответ не очень вежливое: «На встречу с «Корсиканцем» не ходить».

В то же время встречи Короткова с «Корсиканцем» неожиданно прервались из-за непредвиденных обстоятельств. Нелегально посланная в Берлин оперативная сотрудница Червонная, свободно владевшая немецким языком и снабженная подлинными немецкими документами, попала в засаду, устроенную гестапо на квартире агента, к которому она шла с заданием. Многое в этой истории было неясно. Центр насторожило то, что Червонная знала нескольких агентов, с которыми проводил встречи Коротков. Случайно это или кто-то из агентов подставил Червонную, а теперь хочет спровоцировать Короткова? Однозначного ответа не было, и Москва приказала Короткову в конце осени 1940 года прибыть для консультаций, заморозив на время его связи…

В Москве куратор «берлинской точки» П.А.Судоплатов перенаправил деятельность Короткова в соответствии с новым планом руководства, согласованным с Л.П.Берией. Суть плана сводилась к тотальной перепроверке данных на знакомых «Корсиканца» и к обеспечению безопасности советских загранучреждений (!) Лишь небольшая часть плана касалась проверки и конкретизации полученных от источника сведений о военных приготовлениях Германии в отношении СССР, рекомендовалось выяснить, как Германия рассчитывает использовать экономические ресурсы СССР в «хозяйственном плане» в случае ведения военных действий.

Вероятно, если оценивать задания плана с современных позиций, то указанные пункты должны были бы стать основополагающими во всей работе с «Корсиканцем». Однако каждое время имеет собственную логику.

Под подписями Фитина и Судоплатова Коротков аккуратно расписался на документе «читал» и поставил дату - 24 декабря 1940 г.

Вернувшись в Берлин в январе 1941 года, Александр Михайлович поспешил встретиться с «Корсиканцем», который сообщил, что Верховное командование сухопутных сил распорядилось составить для вермахта карту промышленности СССР. Это, по его мнению, раскрывало намерения фашистов и указывало те цели, которые они хотели захватить или разрушить.

Коротков немедленно доложил в Центр о встрече с «Корсиканцем».

С каждым днем от «Корсиканца» и его друзей - Харро Шульце-Бойзена, Адама Кукхофа, супругов Курта и Элизабет Шумахер и других - поступали сведения, убеждавшие, что маховик подготовки агрессии Гитлера против России все больше раскручивался. В частности, Харро Шульце-Бойзен добыл данные штаба ВВС, предусматривавшие бомбардировку Ленинграда, Киева, Выборга, других объектов на советской территории, о завершении подготовки армии к нападению на Советский Союз. Конкретная информация требовала адекватной оценки и принятия соответствующих мер. Короткова же предупреждали, чтобы он не попадался на англо-американскую, а возможно, и германскую дезинформацию.

Коротков был уверен в достоверности добытых данных и искренности своих источников. 10 марта 1941 г. он доложил в Центр:

«"Корсиканец" вызвал на срочную встречу и сообщил, что заместитель руководителя Института военно-хозяйственной статистики Лянге-Литке проинформировал его о том, что в Генеральном штабе вермахта надеются сломить сопротивление Красной Армии в течение первых 8 дней. Оккупация Украины лишит СССР основной промышленной базы. Будут отторгнуты Кавказ, Урал (предполагается достичь их на 25-е сутки с начала военных действий). Нападение диктуется соображениями военного преимущества Германии над СССР».

Через неделю Коротков получил от А. Харнака новое подтверждение того, что «подготовка удара по СССР стала очевидностью». Резидентура доложила об этом лично наркому госбезопасности Меркулову.

Со своей стороны, руководство внешней разведки регулярно сообщало высшему советскому руководству поступающие от «Корсиканца» и «Старшины» данные. Но в них наряду с бесценными зернами истины, серьезными предупреждениями о надвигающейся катастрофе проскальзывали сведения противоположного характера. Над этим постоянно думали в Центре, особенно с весны 1941 года, когда обстановка стала ухудшаться. Руководство наркомата и внешней разведки пришло к выводу о целесообразности разгрузить А. Харнака от всех его подысточников. Ему самому следовало глубоко разобраться в материалах, поступающих непосредственно в его руки. А с подысточниками лучше установить прямые контакты оперработников и по ходу дела уточнять и конкретизировать сомнительные места. В Берлин ушло соответствующее указание начальника разведки Фитина. Если для этого потребуется помощь «Корсиканца», от нее не отказываться, а ему объяснить принятые меры осложнением обстановки и необходимостью усиления конспирации в работе с учетом возможного возникновения чрезвычайного положения. Он, видимо, и сам чувствует, в каком направлении идет развитие событий.

Коротков долго думал над указанием Центра, над тем, какие найти слова, чтобы у А.Харнака не сложилось впечатление, что его отодвигают в сторону. Он очень нужен, и без него немыслима работа антифашистов.

Как и ожидал Коротков, «Корсиканец» в целом с пониманием отнесся к просьбе познакомить со «Старшиной».

Готовясь к встрече, Коротков еще раз просмотрел имеющиеся материалы: Харро Шульце-Бойзену было около тридцати лет. Он происходил из аристократической семьи и доводился внучатым племянником известному гросс-адмиралу фон Тирпицу, основателю германского флота. Отец Харро командовал военным кораблем в первую мировую войну, а во время второй был начальником штаба оккупационных войск в Нидерландах. Харро закончил школу военных летчиков-штурманов. В 1936 году Харро женился на внучке князя Эйленбургского - Либертас Хаас-Хайе. Маршал Геринг, второе лицо в государстве, знал Либертас еще подростком. Поэтому он не очень удивился, когда она сообщила ему о своем замужестве и попросила проявить внимание к супругу. По указанию Геринга Харро был зачислен в штаб авиации, несмотря на возражения со стороны гестапо, где на него еще со времени учебы было заведено досье как на человека, поддерживающего «предосудительные связи» с коммунистами. В Министерстве авиации Харро был назначен начальником реферата, который занимался анализом и обработкой отчетов военно-воздушных атташе Германии. Здесь-то он и познакомился с другой стороной деятельности министерства, направленной на развязывание войны.

Коротков и «Старшина» встретились на квартире «Корсиканца» как давно знакомые единомышленники…Харро нашел способ показать, что догадался, кто перед ним, и рад знакомству с русским разведчиком. Он охотно согласился встречаться с Коротковым, но сказал, что практически это возможно осуществлять только через Арвида Харнака…

Затем Коротков возобновил прямой контакт с Карлом Беренсом («Лучистым»), по профессии слесарем-монтажником и мастером художественного литья, завербованным в середине 30-х годов еще Б.Гордоном через Милдред Харнак и находившимся с 1937 года без связи. Беренс прошел сложный политический путь: вначале, поверив фашистской демагогии, он вступил в члены НСДАП и в один из ее штурмовых отрядов, но скоро наступило отрезвление и разрыв с фашистами. Они запомнили ему это на всю жизнь...

«Лучистый» рассказал Короткову, что работал на военном заводе «АЕГ-Турбине»,… подробно информировал о положении фирмы и настроениях рабочих и служащих. Доложив о результатах встречи в Центр, Короткое высказал мнение, что информационные возможности источника в настоящее время сузились. Но, учитывая опыт подпольной работы, …честность и надежность, порекомендовал использовать его в качестве радиста берлинской группы. В Центре согласились с мнением Короткова.

Следующим прямым контактом Короткова, налаженным через «Корсиканца», стал «Старик», Адам Кукхоф, сын рейнского фабриканта, изучавший политэкономию, германистику и философию. Он давно тяготел к театру, драме и журналистике. Его книга «Немец из Байенкура» и пьеса «Уленшпигель» стали заметным явлением в немецкой литературе и драматургии. Опыт жизни подсказал ему, что нацизм недолговечен. Он с симпатией наблюдал за развитием событий в СССР, постепенно став его другом. «Старик» много писал для подпольной антифашистской газеты «Инере фронт», составлял антигитлеровские листовки.

В беседе с Коротковым Кукхоф заявил, что может наладить контакт со своим школьным приятелем, Адольфом Гримме, антифашистом по убеждениям. Гримме занимал видный пост в Веймарской республике, разогнанной фашистами, принадлежал к нелегальной организации Карла Фридриха Гердлера (Карл Фридрих Гердлер (1884-1945 гг.) - политический деятель Германии. В 1930-1937 годах - обербургомистр Лейпцига, в 1931-1935 годах - имперский советник по вопросам цен, в 1937 году - советник крупного германского электроконцерна «Бош РГ». Рассчитывал с помощью заговора военной оппозиции свергнуть Гитлера. После покушения на Гитлера полковника Клауса фон Штауффенберга 17 июля 1944 г. сумел избежать ареста, но позднее был схвачен гестапо и казнен) и адмирала Канариса (шефа абвера), готовящих с помощью военных свержение Гитлера.

Сообщение резидентуры о выходе на А. Гримме и о начале разработки через него Гердлера посчитали в Центре полезным, но заметили при этом, что разведчики слишком торопятся и во всем еще следует глубоко разобраться. Но уже сейчас было ясно, что после того, как «Старик» соберет необходимые сведения о Гримме, можно будет перейти и на прямой контакт с ним.

Разделение группы «Корсиканца» и установление прямой связи с его подысточниками не привело, однако, к тому, что Центру стало легче проверять полученные из Берлина сведения и давать им объективные оценки. Почему-то самые важные и интересные сведения ставились под сомнение, а дезинформация нередко принималась за чистую монету. Вероятно, люди предпочитали слышать то, что им хотелось.


Накануне вторжения в СССР.

«Возможен неожиданный удар, - предупредил «Старшина» Короткова, а тот - Москву. - Будут ли при этом выдвинуты германской стороной какие-либо требования - неизвестно. Первые удары германской авиацией будут нанесены по узлам Мурманска, Вильно, Белостока, Кишинева, авиазаводам Москвы и ее окрестностей, по портам Балтики, Беломоро-Балтайскому каналу, железнодорожным линиям в направлении границ и мостам». По мнению «Старшины», в случае начала войны следовало бы ответить контрударом по фашистам. Советская авиация могла бы нанести бомбовые удары по румынским нефтепромыслам, железнодорожным узлам Кенигсберга, Берлина, Штеттина. Ударом через Венгрию надлежало отрезать Германию от Балкан.

Это сообщение переполошило Центр. Руководство внешней разведки не решилось доложить его высшему руководству страны и направило в РУ ГШ НКО СССР. Военные разведчики, испытывая на себе давление атмосферы общей неуверенности, ответили, что поступившие рекомендации похожи на провокацию. Но тут же оговорились, что источник, по-видимому, говорил от чистого сердца.

Подобная оценка была непонятна Короткову. Было очевидно, что Центр по одному ему известным причинам не доверял полностью его немецким друзьям даже в ту минуту, когда на карту были поставлены жизнь и будущее страны.

Вместе с тем, несмотря на сомнения, Центр начиная с марта-апреля принимал меры по созданию в Берлине на случай войны нелегальных резидентур, имеющих прямую радиосвязь с Москвой. Радиосвязь должна была стать тем средством, с помощью которого антифашисты-подпольщики могли бы информировать Москву, а также поддерживать при необходимости контакты с другими группами Сопротивления в различных районах Германии и за ее пределами.

В конце апреля 1941 года Меркулов в разговоре с Фитиным подчеркнул, что обстановка требует срочных мер по переводу наиболее ценной агентуры на прямую связь с Москвой и создания нескольких нелегальных резидентур с собственными рациями, шифрами, материальными ресурсами. В случае обрыва нынешней связи они могли бы самостоятельно продолжать свою деятельность, информируя об этом Центр.

В начале мая 1941 г. начальник немецкого направления П.М.Журавлев дал указание Короткову подыскать радиста и ждать радиоаппаратуру. Харнак не рекомендовал использовать в качестве радиста Карла Беренса из-за большой семьи последнего; второй кандидат на роль радиста, Курт Шумахер, был неожиданно мобилизован в армию. В результате выбор пал на коммуниста Ганса Коппи, за которого поручился «Старшина» .

Обещанные Центром рации и другие средства явно запаздывали. Техника поступила только в конце апреля - начале мая. В багаже находились две портативные рации в контейнерах-чемоданчиках с питанием от батареек. Переносные радиопередатчики могли работать в квартирах верхних этажей домов, в поле, в лесу, с поверхности воды. Радиус действия рации достигал одной тысячи километров. Принимающая база была оборудована в районе Бреста. Среди распакованных коробок оказались карманные приемник и передатчик, работавшие от электросети напряжением 110-220 вольт. «Странная штука, - подумал Коротков, - и как ею пользоваться? Да и инструкции к ней нет. Вот это сюрприз! Что касается принимающей базы на советско-польской границе, то, судя по всему, Красная Армия не собирается отступать и будет бить врага на его же территории, как пелось тогда в песнях. Но сможет ли маломощная рация на батарейках обеспечить устойчивую радиосвязь группы «Корсиканца» с Центром?» Эта мысль не оставляла Короткова. «Москве виднее», - решил он в конце концов. Рация была передана группе «Корсиканца» через Грету Кукхоф.

Ни на один день резидентура не прекращала добычу информации. Группа антифашистского Сопротивления «Корсиканца» - «Старшины» сообщала все более тревожные данные о завершении подготовки Гитлера к нападению на Советский Союз. 16 июня 1941 г. из Берлина в Москву ушла телеграмма, предупреждавшая, что германская агрессия может начаться с минуты на минуту.

По указанию начальника разведки Фитина информация немедленно была доложена И.В. Сталину и В.М. Молотову.

В ней, в частности, говорилось:

«Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает: Все военные приготовления Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены и удар можно ожидать в любое время...

Объектами налетов германской авиации в первую очередь являются: электростанция «Свирь-3», московские заводы, производящие отдельные части к самолетам, а также авторемонтные мастерские.

В военных действиях на стороне Германии активное участие примет Венгрия. Часть германских самолетов, главным образом истребителей, находится уже на венгерских аэродромах...

Источник, работающий в Министерстве хозяйства Германии, сообщает, что произведено назначение начальников военно-хозяйственных управлений «будущих округов» оккупированной территории СССР...

...На собрании хозяйственников, предназначенных для «оккупированной территории» СССР, выступил также Розенберг, который заявил, что понятие «Советский Союз» должно быть стерто с географической карты».

Как писал позднее в своих воспоминаниях П.М. Фитин (Сборник юбилейных материалов КГБ, архив СВР), на следующий день Сталин вызвал его и Меркулова к себе. Не предложив им присесть, оставив стоять у дверей кабинета, Сталин молча прохаживался вдоль стола, покуривая трубку и посматривая на наркома госбезопасности и начальника разведки, как бы изучая и прикидывая в уме, понимают ли эти люди всю сложность и остроту обстановки. Наконец Сталин остановился прямо напротив них и, глядя в лицо Фитина, произнес:

– Товарищ начальник разведки, не надо мне рассказывать содержание вашего сообщения. Я его прочел. Объясните, откуда и как ваш источник получает информацию? Верите ли вы ему и почему? Можете ли поручиться за его честность и искренность?

Сталин, не отрываясь, смотрел в глаза Фитину и внимательно его слушал. Фитин, преодолев внутреннее волнение, подробно объяснил, что источник является убежденным антифашистом и поэтому делится с резидентурой получаемыми им сведениями. Его информация, как правило, подтверждается, и у разведки нет на его счет сомнений.

Сталин пошел вдоль стола, не говоря ни слова. Вернувшись к Меркулову и Фитину, остановился, затянулся трубкой, выпустил дым и сказал:

– Есть только один немец, которому можно безоговорочно верить, - это товарищ Вильгельм Пик. Все перепроверьте тщательным образом и снова доложите.

На обратном пути Меркулов поинтересовался у Фитина, что тот думает о сказанном Сталиным. Фитин не торопился с ответом, и Меркулов ответил сам:

– Вероятно, товарищ Сталин подразумевал, что следует доверять только немецким коммунистам.

На замечание Сталина необходимо было немедленно отреагировать и принять соответствующие меры. Меркулов распорядился, чтобы разведка срочно составила список всех донесений «Корсиканца» и «Старшины», в которых содержалась информация о готовившейся Германией агрессии. Только с начала 1941 года таких телеграмм в Центре набралось больше сотни, и их перечень занял одиннадцать убористых машинописных страниц.

Оставалось переслать документ в Берлин и потребовать от резидентуры подтверждения.

Но события опередили намерения руководства разведки.

Наступило 22 июня 1941 года. Все, о чем сообщали «Корсиканец» и «Старшина», стало трагической явью.

«Календарь» сообщений «Корсиканца» остался в деле и хранится в архиве СВР. В Берлин ушли последние указания об активизации подпольщиков, антифашистского Сопротивления.


«Красная капелла» в огне войны

Война, хотя ее и ожидали со дня на день, явилась неожиданной для руководителя берлинской «легальной» резидентуры Захара (А. Кобулова). Он имел лишь приблизительное представление о состоянии советско-германских отношений, о средствах и формах деятельности разведки, ее целях и задачах… По воспоминаниям одного из сотрудников резидентуры, сообщение о нападении Германии на Советский Союз буквально потрясло Кобулова: в нижнем белье и тапочках на босую ногу он вышел из квартиры и уселся на крыльцо, обхватив голову руками.

Из Москвы поступила срочная шифровка с требованием уничтожить секретные документы и обусловить связь с ценной агентурой.

Для того чтобы обеспечить агентуру системой радиосвязи, в резидентуре решили, чтобы В.М. Бережков, 1-й секретарь посольства СССР в Германии, договорился с охранявшим посольство офицером СС о совместном выезде в город со своим посольским другом под предлогом прощания последнего с любимой немецкой девушкой, пообещав за это солидную сумму в марках наличными. Таким «другом» был А.М. Коротков... При нем был закамуфлированный под дорожный чемодан радиопередатчик.

24 июня 1941 года, на третий день войны, ворота посольства отворил дежурный эсэсовец, и на Унтер-ден-Линден выехал посольский «Опель-олимпия». За рулем сидел Бережков, справа от него оберштурмфюрер СС, на заднем сиденье - Коротков. Он выглядел как влюбленный человек, которого война разлучала с его девушкой, с которой он собирался попрощаться, возможно, навсегда.

Сойдя у станции метро, Коротков неторопливо спустился вниз и сел в подошедший поезд. Сменив несколько маршрутов, он на одной из станций подземки встретился с Элизабет Шумахер, активной и надежной антифашисткой берлинского подполья и передал ей рацию, код для перешифровки букв и 20 тысяч марок на необходимые расходы.

Работники посольства, а с ними и резидентуры, были вывезены немцами из Берлина 2 июля 1941 года и через Турцию прибыли в Ленинакан на армяно-турецкой границе 18 июля того же года. Выход А.М. Короткова в город 24 июня был последней личной встречей советского разведчика с берлинскими антифашистами.

Центр не сообщил А. Харнаку длину собственной волны радиопередач, без чего радиосвязь с берлинцами принимала односторонний характер. В Берлине при всем желании не могли принять и расшифровать указания Москвы, если бы они и последовали. Оборудованная в районе Бреста приемная станция для А. Харнака перестала существовать в первые же дни войны. Другого приемного пункта у внешней разведки не было.

Однако стоило взглянуть на карту Европы, чтобы заметить, что расстояние от Стокгольма или Лондона до Берлина было намного короче, чем от Минска или Москвы, не говоря уж об Урале. Это натолкнуло руководство разведки на мысль - использовать радиостанции ее резидентур в Великобритании и Швеции. Берия лично дал указание возобновить слушание рации Арвида Харнака из Стокгольма и Лондона.

Радиостанция резидентуры в Стокгольме не поймала ни одного радиосигнала. Лондон же сообщил, что приемник резидентуры зафиксировал однажды слабые радиосигналы рации Харнака, но в дальнейшем они не повторялись.

Руководство немецкого отдела советской внешней разведки доложило начальнику разведки свою оценку сложившейся обстановки: отсутствие полной ясности причин молчания рации А. Харнака делает настоятельным посылку в Берлин надежного курьера-связника.

В подготовленном отделом проекте телеграммы в резидентуры, хранящемся в архиве СВР, говорилось:

«Выясните причины отсутствия радиопередач. Узнайте также, в каком положении находятся наши близкие друзья. Пусть готовят квартиры для приема гостей, которые к ним прибудут. Желательно, чтобы берлинские друзья срочно выехали для личной встречи с торгпредом в Стамбул или с консулом в Стокгольм». В том и другом случае назывался пароль - Штральман.

В числе хорошо известных разведке людей был радист К. Шульце. Выходец из многодетной бедной семьи Курт Шульце в первую мировую войну был призван в военно-морской флот, приобрел специальность радиотелеграфиста и служил бортрадистом на крейсере. После демобилизации работал шофером, а последнее время курьером на почте. В 1920 году Шульце вступил в КПГ... В 1929 году он дал согласие вести по линии Коминтерна разведывательную деятельность в пользу Советского Союза...

Когда Гитлер напал на СССР, К.Шульце ожидал, что с началом войны его востребуют и он окажется полезным бойцом невидимого фронта. Но проходили дни и недели, а к нему никто не являлся. Но вот однажды к нему обратился давний друг и товарищ по партии Вальтер Хуземан, который попросил Курта от имени Коминтерна помочь организации Шульце-Бойзена - Харнака наладить регулярную связь с Москвой. Курт Шульце, возможно, подумал, что это и есть то самое поручение, которого он столько времени ожидал, и включился в деятельность организации, используя свои опыт и знания.

Первые же контакты Курта Шульце с Харро Шульце-Бойзеном убедили радиста, что он действительно оказывает помощь Советскому Союзу в его борьбе с фашизмом. Информацию военно-политического характера, которую Харро сообщал для передачи в Москву, трудно было недооценить.

Например, Шульце-Бойзен сообщил Курту планы немецкого командования на 1942 год. Они, в частности, предусматривали боевые действия немецких войск в направлении нефтеносных районов Кавказа, прежде всего Майкопа. По информации Харро, это диктовалось острой нехваткой горючего для ВВС и боевой техники. По подсчетам немецких экспертов, собственного бензина, накопленного Германией, должно было хватить до марта 1942 года. В дальнейшем последовала бы неизбежная остановка транспортных средств и боевой техники. Поэтому Гитлер нацеливался на Кавказ, до которого, по его расчетам, ближе всего немецким армиям. Для восстановления нефтяных скважин на захваченной немцами территории требовалось, по предварительным расчетам, от шести до девяти месяцев. Группу же немецких войск под Москвой и Ленинградом германское командование предполагало усилить, в частности, за счет солдат и офицеров воздушно-десантных сил, участвовавших в боях за Крит. Наступать на Ленинград немецкое командование, по словам Харро, не собиралось. Оно хотело задушить город в кольце плотной блокады.

В своей информации Харро указал, что за первые месяцы войны немецкие ВВС понесли на Восточном фронте значительные потери. Пополнение новыми самолетами отставало от потребностей боевой авиации. Большинство авиазаводов в оккупированной немцами Европе лежало в руинах. Вместе с тем Германия и ее вооруженные силы располагали большими возможностями для начала химической войны.

Харро сообщил местонахождение ставки Гитлера и указал, что там же разместился со своим штабом маршал Геринг. По соображениям безопасности расположение штаб-квартиры фюрера часто менялось.

Далее Шульце-Бойзен отметил, что немцы захватили в Петсамо (Финляндия) советский дипломатический код. Германская разведка разгромила на Балканах разведсеть англичан и завербовала нескольких радистов, с помощью которых организовала радиоигру с Лондоном. Адмирал Канарис, начальник абвера, якобы привлек к сотрудничеству шефа разведки Комитета Сражающейся Франции, который в Лондоне возглавил генерал де Голль.

Однако разведывательная информация, переданная по радио в Москву, не была услышана адресатом. И все же эти ценнейшие сведения удалось по каналам нелегальной разведки сообщить в Центр. Они были доложены И.В. Сталину и получили его высокую оценку.

Но регулярной связи наладить не удавалось из-за маломощной рации.

Возникшая ситуация заставила разведку искать новые возможности восстановления связи с берлинцами. После тщательной проверки были отобраны два опытных агента. Было решено ускорить их подготовку и в конце 1941 года по воздуху перебросить из Великобритании на Европейский континент. По договоренности с английскими спецслужбами, с которыми имелось специальное соглашение, агенты «Вахе» и «Бригадир», уже имея навыки работы в тылу врага, отрабатывали прыжки с парашютом. Однако во время одной из тренировок на британском полигоне «Вахе» получил серьезную травму и был госпитализирован. Командировка «Вахе» и «Бригадира» в Берлин сорвалась, так и не успев начаться.

Внешняя разведка потребовала от стокгольмской резидентуры более активно использовать агентуру, которой самой поручалось подобрать курьера-связника для направления в Берлин. В январе 1942 года в Стокгольм резиденту Кину (Б.А. Рыбкину) ушло указание в кратчайший срок найти надежного человека для направления его на связь с группой Шульце-Бойзена и Харнака.

Поручение озадачило Кина и его заместителя Ирину (З.И. Рыбкину-Воскресенскую), но они нашли выход, и Центр был вынужден согласиться с их предложением о передаче «Адаму» - директору одной из шведских фирм, условий явки к членам группы Шульце-Бойзена - Харнака.

Только в июне 1942 года, спустя полгода после получения стокгольмской резидентурой задания, «Адам» вылетел в Берлин. Здесь он встретился с радистом группы Куртом Шульце, который сообщил Адаму, что ему не хватает радиодеталей и анодных батарей питания, чтобы наладить радиосвязь с Москвой.

Последствия визита «Адама» в Берлин неожиданным образом отозвались осенью 1942 года. В телеграмме Кину, подписанной Берией, утверждалось, будто «Адам» оказался провокатором. Явки, которые давались ему при посещении Берлина, провалены, а наши разведывательные источники в Берлине арестованы. На самом деле доказательств причастности «Адама» к провалам явок и арестам членов группы в архивах разведки не оказалось.

Тем временем внешняя разведка упорно продолжала поиски путей восстановления связи с берлинскими антифашистами. Вечером 4 августа 1942 года к небольшому подмосковному аэродрому подъехали легковые автомашины, из которых вышли два парашютиста - «Франц» (Альберт Хесслер) и «Бек» (Роберт Барт) , готовые к заброске в тыл к немцам.

Хесслер давно стал на путь борьбы с фашизмом. Вторым был военнопленный, рядовой Роберт Барт, 1910 года рождения, заявивший о своей принадлежности к КПГ. По требованию Фитина Барт был доставлен из лагеря немецких военнопленных во внутреннюю тюрьму на Лубянке. На допросах Барт сообщил о себе сведения, которые подтвердились при проверке.

Так Альберт Хесслер и Роберт Барт оказались в разведшколе, где их подготовили по специальной программе.

Предусматривалась и такая вероятность, как работа «Франца» и «Бека» на рации под контролем германской контрразведки. Парашютисты могли сделать вид, что согласились с предъявленными требованиями, но при этом должны были подать сигнал тревоги. Над его выбором сотрудники внешней разведки ломали голову не один день. Остановились на том, что у радиста «невольно» дрогнет рука и он собьется, а затем повторит текст. Сигнал тревоги, таким образом, должен был выглядеть как повторение нескольких отдельных групп зашифрованного текста.

Для Альберта Хесслера было подготовлено задание, предусматривавшее его проникновение в Берлин под видом рядового вермахта и установление по паролю связи с членами организации Шульце-Бойзена - Харнака. В дальнейшем ему следовало организовать устойчивую радиосвязь с Центром, пользуясь своим шифром. Если по каким-то причинам это не удастся, то можно было прибегнуть к услугам Роберта Барта, имевшего самостоятельную рацию и собственный шифр. Но это предполагалось лишь на самый крайний случай.

План-задание для Роберта Барта был утвержден Берией. Начальник Четвертого управления НКВД П.А.Судоплатов считал, что работа с военнопленным, предназначенным для заброски в немецкий тыл, входит в его компетенцию. На худой конец, эту операцию следовало проводить совместно Первому и Четвертому управлениям НКВД. Поэтому подготовленный при активном участии Судоплатова план-задание был доложен наркому за подписью Фитина и Судоплатова.

В начале августа 1942 года А. Хесслер появился в Берлине, а 3 и 31 сентября его рацию наконец услышали в Центре, но наладить двустороннюю связь с ним так и не удалось. Роберт Барт 9 сентября успел сообщить в Москву о том, что прибыл в пункт назначения. Но вскоре, как потом выяснилось, оба парашютиста оказались в руках гестаповцев. А после паузы в середине октября связь с ними, как по мановению волшебной папочки, возобновилась. Ничего существенного из Берлина не поступало, а радиограммы содержали намеки на то, что берлинские антифашисты испытывали затруднения, а часть членов группы арестована.

14 октября 1942 года Барт передал в Центр радиограмму, которая была особенно несвойственна его манере работы на радиоключе и расшифровать которую так и не смогли. Вскоре поступила радиограмма от Хесслера. Ее содержание также не поддавалось дешифрованию. Никто из тех, кто непосредственно был связан с приемом и докладом телеграмм, не обратил внимания на необычный характер сообщений из Берлина. Мало того, спустя какое-то время Роберту Барту, доложившему об исчезновении Хесслера, были переданы явки к ценным связям. По-видимому, в Центре сочли, что в этих обстоятельствах ему следовало взять на себя роль групповода оставшихся в Берлине источников информации.

Однако вместо ценных сведений от Барта поступили путаные объяснения, из которых следовало одно: все явки по какой-то причине провалены.

Последующий анализ, проведенный в начале 1943 года, показал, что от имени Хесслера с Центром работало гестапо. Проверка возникших подозрений подтвердила худшие предположения. По заключению экспертов, 14 октября Барт работал в эфире неуверенно, не объявлял группы зашифрованного текста и при их повторении давал другие группы знаков. Можно предположить, что он таким образом предупреждал Центр, как было условлено, о том, что работал на рации под контролем германской контрразведки.

Однако радиосигнал Барта не привлек должного внимания. Сотрудники радиоцентра на запрос внешней разведки дали ответ, что, по их мнению, сигнал тревоги, поданный корреспондентом, «неудачен», особенно ввиду слабой его слышимости. Радисты не могли с уверенностью утверждать, была ли путаная телеграмма Барта следствием его преднамеренных действий или плохих метеорологических условий и значительной удаленности.

Вместе с тем неизвестно, предупредила ли внешняя разведка радиоцентр о том, чтобы он фиксировал случаи поступления радиограмм с какими-либо отклонениями от принятых параметров.

Альберт Хесслер, поняв, что его сигналы тревоги не доходили до Москвы, наотрез отказался от предложенной ему гестаповцами роли подсадной утки. Он был доставлен в камеру смертников и в начале 1943 года расстрелян.

Барту была уготована не менее трагическая судьба. Он встретил окончание войны в американском плену. По сведениям англо-американских союзников, Барт сообщил им, что участвовал в радиоигре германской контрразведки с англичанами. Радист был передан советской стороне по ее просьбе и доставлен на Лубянку. Выяснилось, что Барт провалился потому, что его искали. Из трофейного немецкого документа, захваченного Красной Армией после его вылета на задание, явствовало, что пропавших без вести и дезертиров брали на учет и включали в списки, направляемые в Берлин и в вермахт, чтобы контролировать их возможное появление на фронте или по месту жительства. Нарушив инструкцию, Барт явился к жене, которая была предусмотрительно помещена гестапо в госпиталь, и тут его задержала германская контрразведка.

Во время допроса он признался в том, что рассказал немцам после его захвата о своей связи с советской разведкой и сообщил гестапо все данные о Хесслере. На основании этих показаний Роберт Барт Особым совещанием при НКВД СССР был признан виновным в измене, приговорен к высшей мере наказания и расстрелян.

Кольцо поиска германской контрразведки все туже затягивалось вокруг «Красной капеллы». В отделе дешифрования накопились сотни метров с записями «концертов» невидимых «пианистов». Прошел год с того дня, когда записали первый радиосигнал и пленки чуть было не сожгли, но спохватились и принялись работать еще более настойчиво над их расшифрованием.

Было ясно, что необходимо схватить вначале хотя бы одного «пианиста», но его след в Берлине найти было нелегко. Гестаповцам помог установленный на машине мобильный пеленгатор, который и привел «охотников» к искомой цели далеко от Берлина, в пригороде Брюсселя. Гестапо располагало и другими оперативными данными, сопоставление которых, вместе взятых, и привело к выходу на Шульце-Бойзена. Дешифровка пленок с радиосигналами и сведения, выбитые гестаповцами из Барта после его ареста, - а это примерно совпало по времени, - были кульминацией в анализе накопленных гестапо сведений о деятельности «Красной капеллы». И вслед за арестом Харро Шульце-Бойзена началась ее ликвидация.

Уже с середины 1942 года гестапо установило слежку за Харро Шульце-Бойзеном и начало прослушивание его телефона, организовало сбор данных о связанных с ним лицах. Контрразведка рассчитывала получить дополнительные улики и выявить всех участников Сопротивления. Но этот план зондеркоманды «Роте капелле» неожиданно был сорван Хорстом Хайльманом, сотрудником службы радиоперехвата. Молодой человек буквально боготворил Харро Шульце-Бойзена, под его влиянием отошел от нацистских взглядов и готов был помогать в борьбе против фашистов за будущую демократическую Германию. Хайльман сообщил Шульце-Бойзену, что на службе заведено многотомное дело «Роте капелле» и дешифровальщики долго бились над тем, чтобы установить, кто скрывался под псевдонимами, и, кажется, им это удалось сделать…

31 августа 1942 года в служебном кабинете в министерстве авиации Шульце-Бойзен был арестован, а за его рабочий стол посадили гестаповца, отвечавшего на телефонные звонки и спрашивавшего, кто звонил и что намеревался сообщить обер-лейтенанту. Гестапо хотело как можно дольше сохранить в секрете арест антифашиста. Но Хайльман, удивленный появлением в кабинете своего друга неизвестного лица, догадался, что стоит за этим, и предупредил жену Шульце-Бойзена о беде и необходимости срочно скрыться. Он спрятал личные бумаги и кое-что из бумаг своего арестованного друга. Но на большее у Хайльмана не осталось времени. 5 сентября он явился на службу и был арестован. Массовые аресты гестапо произвело в середине сентября.

В конце сентября 1942 года число арестованных только в Берлине составило около семидесяти человек, в конце ноября - уже больше сотни.

По распоряжению руководства РСХА делу «Красной капеллы» был придан один из высших грифов секретности - «Секретное дело командования»: то, что группа немецких патриотов выступила против нацистского режима, мог знать лишь до предела ограниченный круг людей.

Допросы арестованных следователи проводили в особом режиме, руководствуясь директивой рейха от 12 июня 1942 года «О более жестоком ведении допросов» в отношении коммунистов, марксистов, священников, саботажников, террористов, членов движения Сопротивления, забрасываемых парашютистов, бродяг, а также лиц советской и польской национальностей. Безжалостное избиение, любые пытки при этом считались допустимыми.

Харро Шульце-Бойзен, как и другие антифашисты, мужественно вел себя в застенках гестапо. По утрам он делал физзарядку, чем выводил из себя его мучителей…

С точки зрения обычного ведения следствия уложиться для завершения его в поставленные Гитлером сжатые сроки - до конца декабря 1942 года - было невозможно. Поэтому германский трибунал пошел на хитрую уловку: все участники дела были разбиты на группы по шесть человек и их дознание велось параллельно. Обвиняемых было много, а свидетели практически отсутствовали. В связи с этим показания одних арестованных в ряде случаев использовались в качестве обвинения против других задержанных.

В последнем слове обвиняемые заявили, что они действовали сознательно в интересах Германии, стремясь предотвратить неизбежное тяжелое поражение в войне. Будущее страны они связывали с подлинной демократией, социальной справедливостью, миролюбивой политикой и ее международным авторитетом, которые можно было обрести, опираясь прежде всего на СССР. Союз же с западными странами, по их мнению, сулил Германии новое унижение, пострашнее Версальского мирного договора, подписанного Германией после первой мировой войны. Говорилось также о собственном пути развития послевоенной Германии. В письмах к родным, дошедших до нас, осужденные говорили о большой любви к своим близким, к жизни, родине, о правильности избранного ими пути борьбы, выражали мнение, что память о них не угаснет и будет светлой.

В докладной записке Гиммлеру шеф гестапо Мюллер писал: «Как явствует из протоколов допросов, подсудимые боролись не только против национал-социализма. В своем мировоззрении они настолько отошли от идеологии Запада, который считали безнадежно больным, что видели спасение человечества только на Востоке».

Когда Гиммлер пришел к Гитлеру с приговором имперского военного суда по делу первых двенадцати осужденных, в том числе Харро и Либертас Шульце-Бойзен, Арвида и Милдред Харнак и других, в котором все приговаривались к смертной казни, кроме Милдред Харнак, осужденной на шесть лет тюрьмы, и графини Эрики фон Брокдорф, получившей десять лет тюремного заключения, Гитлер пришел в бешенство.

– И это приговор трибунала людям, недостойным называться немцами?! Нет, за их деяния - только смерть!

Гитлер вызвал стенографистку и продиктовал ей распоряжение: утвердить всем смертные приговоры - мужчин казнить на виселице, женщин - на гильотине. Дела М. Харнак и фон Брокдорф направить на пересмотр новому военно-полевому суду (обе мужественные женщины были обезглавлены в 1943 году).

Со дня первой казни и по октябрь 1943 года были казнены на виселице тридцать один мужчина и обезглавлены на гильотине восемнадцать женщин. Семь человек покончили с собой во время следствия, семь были отправлены в концлагеря, двадцать пять - на каторгу с различными сроками наказания, восемь - на фронт, несколько человек расстреляны.

Если вожди нацистского режима полагали, что арест ведущих членов «Красной капеллы» поставил точку в немецком Сопротивлении, то они жестоко ошибались. Последующие события подтвердили это. Как признавал в своих мемуарах начальник политической разведки гитлеровского рейха Шелленберг, нацистам так и не удалось добиться полного прекращения борьбы «Красной капеллы».

Подвиг антифашистов был высоко отмечен в СССР. Указом Президиума Верховного Совета СССР от октября 1969 года «группа немецких граждан за активное участие в борьбе против фашизма, помощь Советскому Союзу в период Великой Отечественной войны и проявленные при этом мужество, инициативу и стойкость» награждалась боевыми советскими орденами. Отмечены высокими наградами 32 человека, из которых 29 - посмертно. Около половины из них - члены организации «Старшины» - «Корсиканца».

[pyhovi4ek]

Михаил БОЛТУНОВ
Тень резидента
Макс Клаузен оказался незаменимым радистом для Рихарда Зорге. Советские власти даже простили Максу его женитьбу на эмигрантке Анне Жданковой
Малогабаритная агентурная радиостанция «Север», или, как ласково называли ее радисты, «Северок», должна встать в один ряд с лучшим средним танком Второй мировой Т-34 и гвардейским минометом «Катюша» Радист должен был четко выполнять свои обязанности в любое время и в любых условиях. На фото: советский военный радист на Великой Отечественной, 1941 год
В разведке эти люди на особом счету. Во вражеском тылу их берегут пуще глаза. Помогают. Охраняют. В бою закрывают собой. За рубежом, в резидентуре они нередко – последняя надежда на связь с родной страной. О них почти не говорят и не пишут. Их участь – всегда быть в тени

Седьмого ноября 1944 года в Японии был казнен советский разведчик Рихард Зорге. Беспрецедентный успех его разведгруппы, десятилетняя бесперебойная работа – плод труда талантливейших разведчиков. Одним из них был радист Макс Клаузен. По существу, его можно считать родоначальником агентурной радиосвязи советской разведки. Трудно в истории ГРУ отыскать радиста, который отработал бы в качестве нелегала десять лет, успешно ускользая от контрразведки, сначала в Китае, потом в Японии.

Нет Макса – нет связи
Работая в Китае, Клаузен сделал радиостанцию собственными руками. Радиодетали приобретал в различных городах, не сам, а через доверенных лиц. Закупив радиодетали и самостоятельно изготовив недостающие, Клаузен собрал радиопередатчик из блоков. Желательно было, чтобы блоки обладали малыми габаритами, небольшим весом. Но семьдесят с лишним лет назад это было невозможно. Макс нашел оригинальное решение: он изготовил несколько крупных блоков (в основном блоки питания), по одному на каждую радиоквартиру. А сам передатчик, весьма скромных размеров, хранил в тайнике в своем доме.
Условия работы в Кантоне, Шанхае, Харбине были крайне сложными. Сеансы связи с «Висбаденом» (условное наименование радиостанции во Владивостоке) порою длились часами. Иногда большую часть радиограммы приходилось повторять по несколько раз. При этом нужна была исключительная осторожность: меняли квартиры. Так, в Токио группа использовала семь радиоквартир. Во всех имелись тайники. Макс в собственном доме прятал аппаратуру в нише стены под портретом Гитлера. Передатчик для проведения сеанса связи доставляли в чемоданчике, в корзинке с продуктами. За период работы в Китае (1930-1932 гг.) Клаузен передал в Центр 597 разведдонесений, если считать только срочные.
В 1933 году Зорге и Клаузен были отозваны в Центр. Зорге возвратился в Москву, поселился в гостинице «Новая Московская» и диктовал машинистке свою книгу о Китае. У Клаузена жизнь сложилась иначе. Ему припомнили женитьбу на эмигрантке Анне Жданковой. Неважно, что она выполняла ответственнейшие разведзадания, рисковала: связь с эмигрантской колонией тогда не прощали. И отправились Анна и Макс под чужой фамилией в Саратовскую область, в республику немцев Поволжья.
Маленький степной городок Красный Кут, машинно-тракторная станция и Клаузен, теперь он Макс Раутман, механик. Однако он и здесь нашел применение своему таланту – радиофицировал МТС. По тем временам дело невиданное. Анна завела хозяйство – овцы, куры…
В это время Рихард Зорге уже в Японии, в Токио. У него новый радист – Бернхардт. Он тщетно пытается установить связь с Владивостоком. Вот как об этом позже, находясь в японской тюрьме, напишет сам Зорге: «Бернхардт должен был работать в качестве моего радиста. Он развернул одну радиостанцию у себя дома в Иокогаме, другую – в доме Вукелича в Токио. Однако с технической точки зрения его работа была крайне неудовлетворительной, поэтому я мог передавать только очень короткие сообщения и делать это очень редко. И не только поэтому. Бернхардт совершенно растерялся от невозможности защитить обе станции от пеленгации».
Словом, нет Макса – нет связи. Недаром некоторые авторы, писавшие о разведгруппе Зорге, называют Клаузена «радиочародеем». В очередной раз, когда Зорге вызвали в Москву, он доложил, что положение разведчиков укрепляется, информационные возможности токийской резидентуры растут, но надежная радиосвязь отсутствует. Рихард просил направить в Японию Макса Клаузена.
Вскоре в Красный Кут пришло письмо: руководство ГРУ приглашало Клаузена вернуться к работе. Первый сеанс с Центром Клаузен провел в феврале 1936 года из домика в Тигасаки, что в шестидесяти километрах юго-восточнее Токио.
За токийский период Клаузен передал в Центр более 800 срочных донесений: об антикоминтерновском пакте между Японией и Германией, о провокациях квантунской армии против Монголии в 1936-м и 1939 годах, о группировках японских войск в войне против Китая в 1937 году, о подготовке Германии к нападению 1 сентября 1939 года на Польшу, о начале наступления немецко-фашистских войск на Францию…
В своих воспоминаниях Ганс Отто Майснер (третий секретарь немецкого посольства в Токио) так оценил работу советской резидентуры: «Группа Зорге добилась невиданного успеха. Подробные сведения об Антикоминтерновском пакте достигли Кремля через 48 часов после подписания (!) и почти за 30 часов до того, как он стал известен японскому кабинету и германскому верховному командованию».
Только через пять лет активной работы Клаузена начальнику японской контрразведки Осаки удалось установить: в Токио работает нелегальная радиостанция неизвестной принадлежности. 18 октября 1941 года в дом Клаузена ворвалась полиция. В этот же день были арестованы Зорге и Вукелич. Единственным, кто выжил из «большой пятерки», оказался Макс Клаузен.
Его освободили из тюрьмы союзники в 1945 году. Освободили и предупредили: вряд ли в Москве простят провал. Так что поживи здесь, в Японии. Макс Клаузен закол****ся. Он помнил 1933 год, ссылку в Красный Кут. И это после нескольких лет успешной разведработы в Шанхае и Харбине. Тогда его спас Зорге. А теперь, после провала резидентуры, гибели Рихарда, Одзаки, Вукелича, кто спасет его?
Макс и Анна Клаузены остались в Японии. Легендарный «Фриц», «кудесник радиоэфира», внесший такой вклад в нашу победу, боялся возвращаться в Москву. В Центре решили вернуть его насильно. Клаузена похитили, вывезли из страны. Когда Рихарду Зорге присвоили звание Героя Советского Союза, Макса и Анну Клаузен наградили орденами.
Радиостанция Зорге–Клаузена бесперебойно работала в нелегальных условиях. Японская контрразведка обнаружила ее только в 1941 году и смогла перехватить всего пятьдесят радиограмм. Ни одна не была расшифрована. Более того, японцам не удалось установить ни принадлежность, ни точное местонахождение радиостанции, хотя интенсивность ее работы превышала все возможные пределы. Только с середины 1939 года по день ареста Клаузен передал в Центр свыше 2000 радиограмм. Большего достижения агентурная радиосвязь в своей истории не знает. Рядом с великим разведчиком работал великий радист.

Подвиг инженера
С началом Великой Отечественной войны перед разведкой встали труднейшие задачи. В первые три недели июля 1941 года только Западный фронт забрасывает в немецкий тыл 19 разведывательно-диверсионных групп и 7 отрядов. Всего 500 человек. Но, оказывается, полтысячи разведчиков мало что могут сделать.
Перелом наступает только в сентябре. Что же случилось в сентябре? На этот вопрос начальник отдела агентурной разведки Разведуправления в годы войны генерал Н. Шерстнев ответил так: «Из всех видов связи Центра с агентурой радиосвязь оказалась основным средством. Именно с тех пор, как в сентябре 1941 года поступила на вооружение радиостанция «Север». До появления этой рации потери агентуры были исключительно большими».
Радиостанция «Север», или, как ласково называли ее радисты, «Северок», должна встать в один ряд с лучшим средним танком Второй мировой Т-34 и гвардейским минометом «Катюша». Только о танке и «Катюше» известно многое, а о «Северке» – почти ничего.
История создания малогабаритной, единственной в своем роде агентурной радиостанции «Север» началась в 1920-е годы. Тогда впервые на вооружение войск связи Красной армии стали поступать средние и длинноволновые ламповые радиостанции отечественного производства. И стало ясно – ни одна из этих радиостанций не может быть использована в разведке. Прежде всего, из-за малой дальности связи, больших габаритов и веса. Достаточно сказать, что радиостанция для штаба фронта могла уместиться только в железнодорожном вагоне. Чтобы перевезти армейскую радиоаппаратуру, заказывали восемь двуколок, дивизионную – четыре.
В разведке понимали: нужна небольшая современная агентурная радиостанция. Однако чтобы создать ее, нужны редкие металлы, сплавы и прочие химические вещества, следует наладить выпуск малогабаритных анодных батарей, элементов накала и многого другого.
В 1939 году студент Московского электротехнического института Борис Михалин начал разработку портативной радиостанции. Научный руководитель Михалина, профессор Борис Асеев разглядел в нем талантливого инженера и привлек к работе в лаборатории Наркомата обороны. Михалин сделал простую, удобную и надежную конструкцию. Чтобы уменьшить вес и габариты, изобретатель разработал так называемую трансивную схему, когда для приема и передачи использовались одни и те же лампы и детали. В результате приемопередатчик весил всего два килограмма. Батареи, правда, были тяжелее в три раза. Полный комплект рации размещался в двух холщовых сумках. Но все же не железнодорожный вагон.
Однако между образцом и серийным производством – долгий путь даже в мирное время, не то что в войну, в отрезанном от всей страны блокадном Ленинграде. Именно здесь, на Ленинградском заводе имени Н.Г. Козицкого, решили выпускать радиостанцию Михалина.
Рождение серийного «Севера» шло тяжело. Не хватало материалов. В ходе изготовления возникало много непредвиденных ситуаций. Вот лишь одна. Рация «Север» имела три радиолампы: две – отечественные и одну – импортную. Станция конструировалась в мирное время, и проблем с приобретением иностранных ламп не было. Но где их взять в войну? Местные разработчики убыли из города, кто ушел на фронт, кто находился в эвакуации. А без лампы нет радиостанции.
Сотрудники разведотдела Ленинградского фронта и представители завода кинулись на поиски. К счастью, быстро нашли инженера – специалиста-«ламповика»: вытащили его из окопов. И он в короткий срок создал лампу, не уступающую иностранной по качествам и меньшую по размерам. Его изобретение спасло жизнь десяткам тысяч советских солдат и офицеров. Возможно, этот человек и не подозревал, что совершил подвиг. К сожалению, имя инженера осталось неизвестным.

Неженское дело
Горьковская школа младших радиоспециалистов за годы войны подготовила пять тысяч разведчиков-радистов. Более половины из них – женщины. Такого не знала ни одна разведка мира. Но это имело свое объяснение. Если на оккупированной территории – на железнодорожной станции, в аэродромном поселке остается в качестве резидента мужчина, он сразу попадает под подозрение: почему молодой, здоровый мужчина оказался не на фронте?
Известно, например, что на случай сдачи Москвы Разведуправление готовилось развернуть в столице широкую сеть агентов. Резидентом должна была стать опытная разведчица подполковник Полякова.
В службе спецрадиосвязи ГРУ – два Героя Советского Союза. И обе – женщины – Анна Морозова и Леэн Кульман.
...Группа глубинной разведки – это семь-десять подготовленных, сильных, опытных мужчин. Среди них одна, иногда две девушки-радистки. Первое испытание – прыжок с парашютом в незнакомой местности. В фильмах о разведчиках часто показывали десантную подготовку, парашютные тренировки. Однако на самом деле никаких тренировок не было. В горьковской школе изучали только радиостанцию и работу на ней. Так что задание в немецком тылу начиналось с первого прыжка с парашютом. Всякое бывало: повисали на деревьях, тонули в болотах, разбивались… Если десантировались благополучно, то потом, как правило, марш-бросок подальше от места приземления. По лесу, оврагам, речкам, в стороне от человеческого жилья, а значит от тепла, отдыха. Нередко на хвосте висели каратели. Отдых – там же в лесу, в поле, в лучшем случае, в стогу сена.
Аня Морозова после школы разведчиков-радистов получила псевдоним «Лебедь». Она была назначена разведчицей-радисткой в группу «Джек». Возглавлял ее капитан Павел Крылатых. Он уже трижды побывал в тылу врага. Второй радисткой была Зинаида Бардышева («Сойка»). «Джек» был первой советской разведгруппой, выброшенной на немецкую землю, в самое логово врага.
Роминтенский лес. Бывший заповедник Гогенцоллернов. Рядом, под Растенбургом, – главная ставка Гитлера. За ее охрану отвечает сам Гиммлер. 27 июля 1944 года над Восточной Пруссией был сброшен десант. Шестеро из десяти разведчиков повисли на деревьях. Им помогли спуститься товарищи, но купола парашютов так и остались висеть на деревьях. Снимать некогда, надо было как можно быстрее покинуть район приземления.
В тот же день гауляйтеру Восточной Пруссии Эриху Коху доложили: самолет-разведчик засек висевшие на деревьях парашюты. Советский десант. И это в трех ночных переходах от ставки фюрера «Вольфшанце». Через неделю после покушения на Гитлера, не удавшегося полковнику фон Штауффернбергу и его товарищам! Огромная машина полиции безопасности и СС была приведена в действие. Облавы шли днем и ночью. Пеленгаторы засекли выход в эфир радиостанции советских разведчиков.
«Джек» передавал первые разведданные об укрепленном районе Ильменхорст, который по мощи превосходил известную «линию Зигфрида». Фронт был еще далеко, и наше командование ничего не знало об этом укрепрайоне, протянувшемся до Мазурских болот.
На третью ночь в стычке с карателями был убит командир, капитан Крылатых. Руководство группой принял на себя Николай Шпаков. Он командовал ею два месяца. За это время разведчики вышли в район города Гольдап, на линию дороги Кенигсберг-Тильзит, на берег залива. Их мучил голод. Мешали облавы, засады, непогода. А в сводке разведотдела фронта появляются слова: «От разведгруппы «Джек» поступает ценный материал…»
Этот «ценный материал» был оплачен жизнями. Убит разведчик Зварика. Пропали без вести в бою с карателями Раневский и Тышкевич. Оказался отрезанным от своей группы Шпаков. Позже он тоже погиб. Третьим командиром стал Иван Мельников.
Наступил октябрь. Фронт стоял на месте. Из-за нелетной погоды груза с продуктами ждать не приходилось.
Однажды вышли к немецкому аэродрому. Послали туда одного из бойцов. Тот принес сенсацию: на аэродроме самолеты нового типа «Мессершмидт-112». Анна Морозова, изучившая немецкие летательные аппараты, усомнилась в верности сведений, сама пошла к аэродрому. Возвратилась, доложила: стоят модернизированные «Мессершмидты-11ОЕ».
Вспоминается замечание английского разведчика Ньюмена: «Совершенно бесполезно посылать женщину в неприятельскую страну для того, чтобы выудить детали новой гаубицы, если она, встретив на дороге одновременно гаубицу и индийского йога, не сможет отличить одного от другого». Ошибался англичанин.
В ноябре Центр сбросил нового командира группы «Джек» – Анатолия Моржина. Молодой лейтенант, увидев, как измождены разведчики, попросил Москву о переходе группы на юг, в Польшу. Центр разрешил. До польской границы дошли четверо: Моржин, Мельников и радистки – Морозова и Бардышева. Обосновались в лесной землянке у деревни Вейдо. Впервые за много месяцев поели горячей пищи.
Вскоре Центр принял радиограмму «Лебедя»: «Три дня тому назад на землянку напали эсэсовцы. По сведениям поляков, немцы схватили Павла Лукманова, он не выдержал пыток, выдал нас. «Сойка» сразу была ранена в грудь. Она сказала мне: «Если можешь, скажи маме, что я сделала все, что смогла». И застрелилась. «Гладиатор», «Крот» тоже были ранены и уходили, отстреливаясь, в одну сторону, я – в другую. Оторвавшись от эсэсовцев, пошла в деревню к полякам, но все деревни заняты немцами».
Трое суток Анна блуждала по лесу. Наткнулась на разведчиков спецгруппы капитана Черных. Заночевала группа в крестьянской хате близ деревни Нова Весь. Каратели окружили хутор ранним утром. Анна выбралась из хаты и бросилась к плавням. Пуля пробила руку. Но и на этот раз смелой разведчице-радистке удалось спастись. Поляки спрятали Анну в смолокурне. Однако собаки шли по следу радистки. И тогда она вытащила две гранаты и пистолет «Вальтер». Крестьянин-смолокур, прятавшийся в плавнях, стал свидетелем гибели советской разведчицы. Она убила трех фашистов и подорвала себя гранатой.
Анна Морозова стала Героем Советского Союза. Польша наградила ее «крестом Грюнвальда».

Курс на Гонолулу
После Великой Отечественной перед ГРУ по-прежнему стояла задача создания устойчивой радиосвязи с американским континентом. Ее начали решать еще в 1941 году, когда одному из лучших операторов Разведуправления Олегу Туторскому удалось на любительской радиостанции, собранной своими руками, провести первый сеанс связи. Приемный Центр в Москве, оснащенный передовой по тем временам аппаратурой, услышал корреспондента. Однако разведке нужны были не кратковременные сеансы, зависевшие от мастерства оператора, погодных условий на трассе, времени суток, а постоянный радиомост.
Перед учеными и специалистами службы спецрадиосвязи была поставлена задача создать соответствующую радиостанцию. В 1955 году такая станция появилась. По тактико-техническим данным она оставила далеко позади предыдущие образцы. Ей присвоили название «Стрела». Она обеспечивала связь на расстоянии до семи-восьми тысяч километров.
Было принято решение проверить ее работу в реальных условиях. Разведчиков-радистов, которым предстояло провести эксперимент, решили разместить на советском судне-рефрижераторе «Яна». Построенное в ФРГ, осенью 1955 года оно отправлялось в плавание из Калининграда в порт приписки Владивосток. Маршрут судна пролегал через Балтийское море, Бискайский залив, Атлантический океан, Панамский канал, Тихий океан (Гавайские острова).
Капитан «Яны» был в общих чертах ознакомлен с задачами разведчиков. Всего в штат судна было зачислено пятеро представителей ГРУ. Все они легендировались как радисты-стажеры. Таким образом, на сравнительно небольшом корабле оказалось семь радистов – начальник судовой станции, оператор и пять стажеров.
Этот факт насторожил иностранных представителей в тех портах, куда приходилось заходить советскому судну. Местные власти, а с ними, естественно, представители спецслужб, обращали внимание капитана корабля на необычный состав радистов. Тем более что их возраст оказался далек от «стажерского».
Новая, суперсовременная станция агентурной связи была сверхсекретным объектом. Хранили ее в капитанской каюте, в сейфе, ключи от которого находились только у капитана.
Когда рефрижератор достиг Панамского канала, произошла первая встреча с американцами. Несколько часов американские самолеты и вертолеты на бреющем полете облетали корабль, фотографировали. После выхода из Панамского канала советское судно прошло вдоль берегов Северной Америки, потом капитан взял курс на Гонолулу. Перед заходом в порт вечером разведчики-радисты, как обычно, свернули рацию и уложили ее в сейф. А утром их ждал сюрприз. Американцы, судя по всему, не поверили легенде о стажерах. После остановки на внешнем рейде Гонолулу на борт корабля ворвались американцы – тридцать вооруженных человек.
О том, что было дальше, рассказывает участник перехода, радист, подполковник в отставке Иван Журавлев: «Американцы, по сути, оккупировав судно, запретили всем, кроме капитана, выходить из кают. После обеда ко мне в каюту зашел капитан, быстро передал ключ от сейфа и сообщил, что американцы требуют вскрыть сейф для досмотра. Капитан, ссылаясь на дипломатическую неприкосновенность, противился этому. Американцы пригрозили, что будут вынуждены насильно отобрать ключи.
Примерно в это же время моя каюта была тщательно проверена американцами. Проверка проводилась с помощью устройства, напоминающего миноискатель. Ничего подозрительного они не нашли, да и найти не могли. Как рассказал позже капитан, он потребовал от американцев связи с советским консульством и прибытия на судно его представителя. Переговорив по рации со своим руководством, вооруженный отряд покинул корабль и убыл на катере в порт, не объясняя капитану дальнейших своих планов».
В походе вместе с «Яной» шел средний рыболовный траулер и плавучий док. Они были отбуксированы в порт. Вечером капитан «Яны» пригласил в свою каюту всех «стажеров». Он рассказал, что радист советского траулера, в нарушение всех правил, вышел в эфир и сообщил, что из разговоров американцев понял: руководство недовольно результатами обыска, вооруженному отряду приказали вернуться на советское судно, сделать тщательный досмотр и, если будет необходимость, взломать капитанский сейф. Ситуация складывалась критическая. В руки американцев могли попасть секретные шифры и агентурная станция «Стрела».
Капитан посоветовал разведчикам уничтожить рацию и сжечь документы. Это было трудное решение. Однако документы сожгли, станцию уничтожили. Ее остатки уложили в ремонтную сумку. Разведчики, под видом матросов, ремонтирующих трап, вынесли сумку и опустили в море.
В тот же день на «Яну» вновь ворвались американцы. На этот раз капитан вскрыл сейф. Там находились обычные судовые документы. Перетряхнув все на судне, представители спецслужб США ушли не солоно хлебавши. Через несколько дней, на выходе из Гонолулу, в Центр с борта «Яны» ушла условная телеграмма: «Случился пожар, все сгорело».
Весной 1956 года судно прибыло во Владивосток. Радиостанция «Стрела» выполнила свою задачу. Связь с американским континентом была установлена. 

[pyhovi4ek]

Известный и неизвестный Амаяк Кобулов
Имя Амаяка Кобулова упоминается в контексте самых позорных страниц истории советской внешней разведки: якобы немцы накануне Второй мировой использовали его для того, чтобы ввести в заблуждение Сталина – человека, страдающего маниакальной подозрительностью.

В 1940 г. Кобулов назначается в Германию резидентом советской разведки. Эта должность долгое время оставалась вакантной: Центр все никак не мог подобрать подходящую кандидатуру, поскольку вследствие политических репрессий внешняя разведка была обескровлена, а наиболее опытные разведчики - по приказу Сталина расстреляны. Вот почему когда вопрос назначения резидента в Берлине встал со всей остротой, Берия направил туда Амаяка Кобулова, имевшего за плечами всего лишь пять лет школьного образования, да к тому же не владеющего немецким. До этого он работал в органах безопасности Закавказья - благодаря старшему брату Богдану, который после назначения Берии наркомом занимал высокую должность под его непосредственным руководством. Поэтому нет ничего удивительного в том, что после карьерного взлета Берии Амаяк Кобулов тоже получил высокую должность. Именно в это время Амаяк Мамулян, родившийся и выросший в семье тифлисского армянина-портного, решил сменить фамилию, поскольку окончание «ян» могло помешать его карьере - «отец народов» Сталин не особенно жаловал армян. Вот так Мамулян превратился в Кобулова.

Примечательный факт: Лаврентий Берия всегда старался пополнять сеть внешних агентов именно армянами - видимо, учитывая их вполне определенные национальные качества и черты характера, которые помогали армянам добиваться в этой сфере блестящих результатов. Опыт показал, что в этом Берия не ошибался.

Итак, опытный нарком приблизил к себе Амаяка. Кстати, в те годы для ответственной работы резидента опыт работы в НКВД, верность и преданность ценились гораздо выше, чем образование. По свидетельству его современников, Кобулов, не имея высшего образования, обладал умением быстро ориентироваться и сильной волей.

Сегодня в ряде российских публикаций Кобулова представляют как чиновника, не имеющего ни малейшего представления о разведке и очень быстро выдавшего себя в Германии. Так, пишут, что во время застолья, устроенного в честь советского наркома Ованеса Тевосяна, Кобулов, напившись, устроил скандал, чем и привлек внимание германской контрразведки. Разъяренный поведением Кобулова и опасаясь, что он может наделать новых глупостей, начальник госбезопасности СССР Всеволод Меркулов специальной шифрограммой запретил резиденту «Захару» (псевдоним Кобулова) встречаться с наиболее важными агентами. Это, однако, не охладило пыла разведчика, и он решил обзавестись собственными источниками информации. И такой источник появился очень скоро. Это был 27-летний латышский журналист Орест Берлиньск по кличке «Лицеист». Согласно некоторым версиям, к Кобулову его «прикрепили» по распоряжению министра иностранных дел Германии Ликуса с целью снабжать Кобулова, а значит, и Лубянку, дезинформацией - тем более, что Ликус знал: донесения Кобулова читает и докладывает Сталину сам Берия.

Это - лишь часть имеющихся сведений о «Захаре», к тому же не подкрепленных анализом. Однако, как известно, в разведывательной и агентурной практике нередко сочинялись всевозможные «легенды», новые биографии, призванные замаскировать истинную деятельность разведчиков. Не исключено, что и для Кобулова был придуман новый имидж - якобы неопытного, мало что соображающего в разведке и легковерного резидента.

Неизвестно, знал ли сам Кобулов, что после каждой очередной встречи с ним «Лицеист» (он же гестаповский провокатор по кличке «Питер») отправлялся прямо к своему настоящему начальнику - штандартенфюреру СС Ликусу - и докладывал ему о результатах своей работы. Но вот советский разведчик Павел Судоплатов в своих воспоминаниях пишет, что Центру было известно, кем на самом деле был «Лицеист». И в данном случае Кобулов не мог быть наивной жертвой германской контрразведки. Еще одно немаловажное обстоятельство: в те времена каждый шаг разведчиков за рубежом строго контролировался Центром, и разведчик не имел права на самостоятельную вербовку новых агентов - это делалось только по указу руководства разведслужбы. Очень может быть, что Кобулов установил связь с «Лицеистом» именно по заданию Центра и, в свою очередь, вел двойную игру, используя его в целях советской разведки и снабжая немцев такой же «дезой», что и они его, располагая в то же время другими, надежными источниками информации.

Неподалеку от советского посольства, на улице Унтер ден Линден в Берлине располагалась роскошная фотостудия личного фотографа Гитлера Хоффмана. В годы войны на витрине студии висела большая карта, на которой особыми пометками отмечалась страна или территория, где планировалась какая-либо военная операция. Об этом Кобулову доверительно сообщила одна из его любовниц, близкая также с Хоффманом. Будучи обаятельным мужчиной, Кобулов умело соблазнял женщин, используя их в своих целях. И вот в мае 1941 г. он увидел на витрине карту Восточной Европы, на которой были выделены Прибалтика, Белоруссия и Украина - то есть огромная советская территория, от Баренцева до Черного моря. Карта указывала географию предстоящих военных действий, и в Центр ушла соответствующая шифровка.

Как профессионал, Амаяк Кобулов, возможно, и не был тем человеком, который мог бы умело руководить советской разведывательной сетью в Германии. Тем не менее очевидно, что Сталин доверял ему. После отзыва из Берлина Кобулов занимал разные высокие и ответственные должности. А это означает, что он вовсе не был из тех агентов, которые не оправдали доверия Кремля, каким его представили потом. В 1941 году бывший резидент становится наркомом госбезопасности Узбекистана. Здесь под его руководством были ликвидированы агентурные сети ряда иностранных государств. В 1945 году брат перевел Амаяка к себе, назначив начальником оперативного отдела Главного управления по делам военнопленных и интернированных лиц Народного комиссариата внутренних дел СССР. Одновременно Кобулов возглавлял Управление по сбору, сопоставлению и использованию разведданных о создании атомной бомбы. Он лично отвечал за привлечение к научным работам по атомному проекту опытных кадров - высококлассных специалистов, в том числе и из числа известных зарубежных ученых.

После падения Берии не уцелел и Амаяк Кобулов. 27 июля 1953 г. он был арестован и подвергся не только унижениям и оскорблениям, но и жесточайшим пыткам. Однако он так и не подписал сфабрикованных против него обвинений, да еще категорически отказался писать прошение о помиловании. Через год, 1 октября 1954 г. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его к высшей мере. 26 февраля Амаяк Кобулов был расстрелян.

После смерти Кобулова его имя долгие годы хранилось в пыльных папках секретных архивов. А потом уже о нем стали появляться статьи и книги, искаженно трактовавшие его роль в истории советской разведки и контрразведки. Но если Амаяк Кобулов действительно был виновен в том, в чем его обвиняли, то как могли присвоить ему в 1938 г. звание майора госбезопасности, в 1943-м - комиссара третьего ранга ГБ, а в 1943-м - звание генерал-лейтенанта, наградить орденом Кутузова II-ой степени, а также орденами Красного Знамени и Красной звезды?
Тагуи Асланян

[pyhovi4ek]

Автор: Михаил Володин , «Первая Крымская»

С именем Конона Молодого связаны несколько поучительных историй. Судя по его воспоминаниям, с 1940 по 1941 год он жил в Варшаве и как фольксдойче служил в организации «Тодт», занимаясь сбором данных для агентурной сети, созданной немецкими коммунистами. Несколько раз он посещал фашистскую Германию, и однажды в одном из немецких городов ближе к вечеру какой-то человек обратился к нему на чисто русском языке: «Слышь, где здесь туалет?» Конон машинально ответил по-русски: «Вот там, в парке. Под кустом». Только несколькими секундами позже Молодый осознал, что произошло, и всю ночь ожидал ареста. Но обошлось. Видимо, его собеседником был всего лишь подгулявший советский моряк.

Другая история, которую Конон Молодый рассказал в своих воспоминаниях, и вовсе вошла в учебники для разведчиков. Она произошла в середине 50-х годов, когда он, как следует из его мемуаров, учился в американской разведшколе в Швейцарии, недалеко от Базеля. «Отправились мы, — вспоминал Конон Молодый, — небольшая группа курсантов, отдохнуть на озеро. Среди нас были три англичанина, немец, датчанин, два ирландца и я — «канадец». И вдруг, слегка перед этим выпив, датчанин первым ринулся в воду и поплыл, причем размашистыми саженками, как плавали только в России. Больше датчанина я никогда в своей жизни не видел».

Истории, конечно, замечательные. Смущает только то, что произошли они вовсе не с Кононом Молодым. Перед войной он не был ни в Польше, ни в фашистской Германии, а после войны не учился в американской разведшколе. Может быть, его выдумки объясняются всего лишь природной склонностью к мистификациям? Или же он сознательно творил легенду о себе как о выдающемся советском разведчике?

Протеже Генриха Ягоды

В биографии Конона Трофимовича Молодого много загадочных эпизодов. Он родился 17 января 1922 года в Москве и был вторым ребенком в семье. Его отец, ученый-физик, умер, когда Конону было семь лет. В 1931 году из Америки в Москву на несколько дней приехала старшая сестра его матери, которая предложила забрать детей в Калифорнию. Конон, которому пообещали велосипед, с радостью согласился. Его мать, врач-хирург, как это ни странно, тоже. Правда, с выездом в США возникли проблемы. Нет, Советская Россия почему-то беспрепятственно отпускала ребенка на попечение его американской тети. Визу не давали США. Пришлось вмешаться не кому-нибудь, а заместителю председателя ОГПУ Генриху Ягоде. Тот дал команду, и в церкви, где когда-то крестили Конона, переписали метрику, сделав его внебрачным сыном Трофима Молодого и младшей сестры его матери, проживавшей в Эстонии. У нее в Тарту мальчик и дождался американской визы. Почему Ягода принял такое участие в судьбе Конона Молодого, так и осталось невыясненным.
В Америке Конон жил до 1938 года, после чего вернулся в СССР, окончил школу и в 1940 году был призван в ряды Красной армии.

Во время войны он служил в разведке, имел несколько орденов и медалей, но это, видимо, показалось Конону Молодому не слишком впечатляющим. В беседе с журналистом Валерием Аграновским он так изложил свою биографию: «С началом Великой Отечественной войны ваш герой, только что окончивший десятилетку, попадает добровольцем на фронт. В составе диверсионной группы он выполняет в тылу врага оперативные задания. Потом, возвратившись через линию фронта в родную часть, служит в разведывательном батальоне, показывает себя смелым и волевым солдатом, неоднократно берет «языков», участвует в их допросах (в качестве переводчика), выполняет отдельные поручения начальника особого отдела дивизии. После короткой спецподготовки его забрасывают в глубокий немецкий тыл, в самое логово. Там, в Берлине, он устанавливает связь с резидентом нашей разведки, который помогает ему легализоваться и включает в активную разведывательную деятельность. После победоносного окончания войны юный разведчик возвращается на родину и, уволившись из армии, поступает в высшее учебное заведение». Возможно, так оно и было на самом деле, но документы это не подтверждают.

В 1946 году Конон Молодый поступил на юридический факультет Московского института внешней торговли. После окончания вуза, в 1951 году, он, по его словам, в совершенстве изучил китайский язык и даже начал писать новый учебник, но спустя три года бросил это дело, так как его пригласили работать во внешнюю разведку. После окончания разведшколы Конона Молодого направили почему-то не в Китай, а в Англию, где знание иероглифов было совсем ни к чему. Чтобы натурализация в Туманном Альбионе прошла без сучка и задоринки, в Москве решили, что сначала Молодый под новым именем получит канадское гражданство и только после этого переберется в Лондон — уже в качестве британского подданного. Летом 1955 года Конон Молодый под именем Гордона Лонсдейла прибыл в Англию и поступил в школу африканистики и востоковедения Лондонского университета. Один из однокашников Лонсдейла на выпускной вечеринке по секрету рассказал советскому разведчику, что все обучавшиеся вместе с ними китайской грамоте великовозрастные джентльмены — офицеры британских спецслужб, и только они двое не имеют к шпионажу никакого отношения.

«Вас, сэр, ждут наручники!»

На протяжении пяти лет Конон Молодый возглавлял советскую разведывательную резидентуру в Англии, но 7 января 1961 года он был арестован и приговорен к 25 годам заключения. Спустя три года его обменяли на арестованного в Москве английского агента Гревила Винна. На этом карьера разведчика завершилась. Конон Трофимович еще лелеял надежды сделать пластическую операцию и вновь отправиться за рубеж, но этим надеждам не суждено было сбыться.

Арест резидента, причем с поличным, — это из ряда вон выходящее событие, это позор для любой разведки. Тот, кто допустил такой промах, как правило, навечно изгоняется из разведывательных органов, а его имя предается забвению. Однако в музее службы внешней разведки России памяти Конона Молодого посвящен целый стенд. Может быть, его так же, как резидента советской нелегальной разведки в США Вильяма Фишера, больше известного под именем Рудольф Абель, подставили свои же коллеги? Конон Молодый, возвратившись на родину, с энтузиазмом принялся отстаивать эту версию. Делал он это весьма своеобразно. Так, например, Молодый всем рассказывал, что незадолго до ареста ему довелось познакомиться с хироманткой. Та взглянула на ладонь Конона Молодого и заявила: «Вас, сэр, ждут наручники». После чего добавила: «У вас много друзей, но они не очень надежны, особенно в той стране, где вы родились и куда вы уедете после всех неприятностей. Не доверяйтесь им, особенно коллегам».

Впрочем, в доказательство своей версии разведчик в узком кругу приводил и более серьезные аргументы. По его словам, в конце 50-х годов начальник первого главного управления КГБ СССР Сахаровский подготовил рапорт, в котором сделал вывод, что контакты сотрудников советского посольства с офицером королевских ВМС Гарри Хаутоном становятся небезопасными. На этом основании Сахаровский якобы предложил передать Хаутона на связь нелегальной резидентуре, которую возглавлял Бен (оперативный псевдоним Конона Молодого). Председатель КГБ Шелепин с этим предложением согласился.

Конон Молодый выполнил приказ своего руководства и встретился с Хаутоном, представившись тому военно-морским атташе США. Сотрудничество оказалось плодотворным — в течение нескольких месяцев Хаутон и его подружка Этель Джи, работавшая в секретном архиве базы ВМС, продали советскому разведчику особо важные документы, касающиеся проектов подводных лодок, с которых должны были запускаться ядерные ракеты «Поларис». Во время очередной встречи Гордона Лонсдейла со своими осведомителями, которая состоялась в одном из парков Лондона, недалеко от станции метро «Ватерлоо», все трое были арестованы. В корзине, которая находилась в руках Этель Джи, были секретные документы военно-морского министерства — всего более 3 тысяч страниц. У Лонсдейла в кармане нашли два конверта, предназначенных для осведомителей: в одном из них было 125 фунтов стерлингов, а в другом 300 долларов.

Прилежный ученик Карла Маркса

На первый взгляд, Конона Молодого действительно подставили, порекомендовав встретиться с Хаутоном. Тот к тому времени уже был под колпаком британских контрразведчиков. Впрочем, никто не заставлял Молодого встречаться с Хаутоном лично. В разведке принято, что резидент-нелегал не ходит по конспиративным квартирам, не встречается с осведомителями и не шарит по тайникам. Он руководит разведывательной сетью и ни в коем случае не должен быть подставлен под удар, так как слишком много знает. Почему же такой опытный разведчик, как Конон Молодый, нарушил незыблемое правило разведки? Хуже того, он встречался со своими осведомителями в одиночку, без прикрытия, что в разведке случается крайне редко и считается экстраординарным событием.

Откуда вообще известно, что Конон Молодый был разведчиком экстра-класса? Преимущественно с его слов. По возвращении в СССР Молодый читал лекции, в которых всячески превозносил собственные достижения. Он, например, не уставал рассказывать о том, как, работая в Англии, стал миллионером, имел в Лондоне свой коттедж, восемь автомобилей, снимал номера в самых дорогих отелях. С его легкой руки пошла байка о том, что он платил партийные взносы не только со служебного оклада, но и с доходов принадлежащих ему фирм. Как же ему удалось достичь такого успеха? Отвечая на этот вопрос, Конон Молодый сказал: «Не поверите, начинал дела с изучения «Капитала» Карла Маркса. Очень полезная книга для начинающих капиталистов. Применял советы классика по получению прибавочной прибыли, и дела шли совсем неплохо».

Это, конечно, сказки для старшего школьного возраста — руководствуясь «Капиталом», начинающий предприниматель Гордон Лонсдейл неминуемо должен был прогореть. Он и прогорел — в 1960 году его фирма по производству автоматов для продажи жевательной резинки обанкротилась. Что же помогло ему вновь встать на ноги? Схема электронного замка для автомобиля, созданная в одной из научно-исследовательских лабораторий КГБ. Эта схема завоевала золотую медаль на выставке в Брюсселе, после чего Лонсдейл был завален заказами со всего мира. Кстати, он регулярно получал из Москвы не только новейшие технические разработки, но и большие денежные субсидии.

Шерше ля фам

Тем не менее денег Гордону Лонсдейлу катастрофически не хватало. А всему виной были женщины. В этом отношении советскому разведчику можно было лишь посочувствовать. «Нелегал видит свою жену, — жаловался Конон Молодый своим друзьям, — в лучшем случае один раз в году. Если же находясь за границей, он в своем обществе ведет аскетический образ жизни и гордо не замечает женщин, могут начать ходить слухи о том, что сэр такой-то, видимо, имеет склонность к гомосексуализму. А это уже если не скандал, то факт, вызывающий пристальное внимание. А разведчику ни в коем случае нельзя выделяться из окружающих его людей».

Вот и приходилось Гордону Лонсдейлу неустанно волочиться за английскими леди. Получалось не очень убедительно. Элизабет Филби (жена советского разведчика Кима Филби) вспоминала: «Лонсдейл, живя в Англии, прикидывался шумливым, веселым и щедрым канадцем. Но из того, что я о нем слышала, он казался мне авантюристом ограниченного ума». Убийственная, между прочим, характеристика для разведчика, который старался ничем не отличаться от окружающих.

Но хуже всего то, что увлечение женщинами требовало больших затрат, причем Москва возмещать эти затраты по этическим соображениям отказывалась. К тому же требовались средства и на покупку сувениров женам московских начальников, иначе можно было распрощаться с Лондоном и загреметь куда-нибудь в Африку.

Не делал ли Гордон Лонсдейл на Хаутоне и его подружке свой маленький гешефт, отчитываясь перед центром о выплате им тысяч долларов, в то время как незадачливые осведомители довольствовались сотнями? Если это так, то становится понятно, почему резидент советской разведки встречался с ними лично и без свидетелей. Кстати, его ближайшим сотрудникам — Морису и Леонтине Коэн, которые просидели в британской тюрьме по восемь лет, недавно присвоено звание Героев России. Конон
Молодый этого звания не удостоен.

Умер разведчик 9 октября 1970 года. Спустя сутки о смерти Конона Молодого сообщили почти все зарубежные информационные агентства. В газете «Красная звезда» краткий некролог появился лишь 16 октября. Во время похорон один из коллег Молодого, служивший резидентом в Западной Германии, проворчал: «Я пятнадцать лет проработал и не попался, а про меня никто и не слышал...»