О Границе и не только...

[Александр Иван. Кузнецов]

Некоторые из моих работ на страницах этой рубрики появлялись. "Поэт" не даст соврать.Но познакомившись с творчеством других пограничников, решил для своих работ тоже создать отдельную тему, чтобы не теряться в общей массе. Не взыщите, не профессиональный литератор. Но иногда зуд к сочинительству проявляется и унять невозможно. А вот в с читателями проблемка. Так что у кого есть желание, я только рад буду.

Александр Иван. Кузнецов добавил(а) 05.09.2012 в 15:34
Жизнь пролетает с ускореньем…
Лишь в детстве медленно ползя,
Оно, затем, со вдохновеньем
Мелькает, в месяцах скользя.

Вчера ты был ещё младенцем
И всё гулил под мамин смех,
А ныне старым иждивенцем,
Кто молод, ты и зол на тех.

То ль юных лет шальных ошибок
Тебе аукнулось теперь,
То ль пониманье, что мир зыбок,
А в прошлое закрыта дверь.

И всё – конец мужским забавам:
Ты стал не нужен никому.
И, может, в Божьей каре правой
Себе, противен, самому.

Вот так в конце, у крайней точки,
Едва успевши осознать,
Ты понял вдруг, кто рвёт цветочки
Плодов не сможет уж собрать…

Что лишь вспахав, но не посеяв,
И всех забот не проявив,
Не сетуй на иных злодеев,
Когда ты сам из таковых.

18 августа 2009 г




Александр Иван. Кузнецов добавил(а) 05.09.2012 в 15:38
Дотянись до неба,
Тронь рукой звезду,
И кусочком хлеба
Помани судьбу.
Подивись удаче,
Коль она придёт.
Не спеши, иначе,
Жизнь за миг пройдёт.
Будут, пусть, ошибки-
Прелесть в них своя.
У волшебной рыбки
Доля не твоя.
Ни к чему печали,
Да и смех – не вред!
Жизнь всегда в финале
Свой оставит след.

9 сентября 2009 г.



Александр Иван. Кузнецов добавил(а) 05.09.2012 в 15:47
СЛОВО ОБ ОСНОВАТЕЛЯХ ЗЕМЛИ ПЕНЗЕНСКОЙ.
Героям дней давно былых,
Великих, или же малых,
Я посвящаю эти строки...
В них — наши древние истоки!
В них доблесть пензенской земли,
Когда б они и не жили.
Им слава вечная, друзья!
О них забыть — никак нельзя!

Представьте:
Лес кругом, да степи.
Погожий день
И месяц—май.
В места диковинные эти,
Бывало, хаживал Мамай.
Здесь добывалась вся пушнина
В лесах посурских, из сосны.
Жила и прочая дичина,
На что и зарились ханы.
Отсюда шла вся чернобурка
По древним тропам для торгов.
И где-то: может быть у тюрков,
О ней шептались у. костров...
Здесь было княжество буртасов,
Вдали от ширь - реки Итиль.
И Тамерлан, для тьмы запасы,
Ходил сюда топтать ковыль.
И пыль до неба поднималась
Из под копыт степных коней,
И ночь в полнеба озарялась
Ордынским скопищем огней.
Кочевный люд любил набеги
В посурский край сей совершать.
Хотя в те годы печенеги
Уж знали слово руссов — рать!
Сюда желал тянуть ручища
Иной казанский знатный хан,
И собирались вновь полчища
Тачать кривой свой ятаган.
Чтоб Русь хранить
От злых набегов.
Возникла надобность границ.
Прорубка во лесах засек...
И люд царю клонился ниц!
Да! Были Грозным указанья,
В восточно-южный край Руси,
Для выполнения заданья,
Дозорным службу там нести...
Они с коней-то не слезали,
Неся нелегкий свой дозор.
Но на деревья залезали,
Чтоб был виднее с них обзор.
Летит ли птица,
Зверь - ли рыщет.
Все страж должен был примечать;
Иначе враг его разыщет,
А царь того не будет знать!

С тех южных мест,
С «дикого поля»,
Ордынцев шли сюда войска,
Чтоб брать урусов во неволю:
Дитё, жену - ли, мужика...
Попутно грабили селенья,
А все что не нужно, тут же жгли!
Имелось ханское веленье:
Чтоб русичи здесь не жили.
Потом обратно шли до стана
В степной Хазарский каганат.
Где из «чеканов Нуриджана»
Свой украшали, там, наряд…

Царей Руси набеги с юга
Не раз сводили до испуга:
Ведь вся засечная черта,
Как ни крути. Выла не та!

Не страшны ордынцам рвы
И земляные все валы.
А пять мещерских сторожей
Ничто! Коль нету крепостей.
Пожары полыхали часто.
И царь решил сурово: «Баста!»
Нам нужно степняков побить
И Русь потомкам сохранить!»
В от потому царь дал указ,
Чтоб строить крепость напоказ:
Для устрашения врага…
Чтоб в Русь не шла его нога.
Вот так,
В весенний месяц май,
Три с лишним века уж считай,
На левый берег Пензы — речки.
Да на возвышенном местечке,
Был строен временный острог,
Он позже назван был — черкасским,
А труд людской не стал напрасным;
Они леса пошли валить,
Чтоб крепость ставить!
Чтобы— жить!

Котранский Юрий
Здесь всем правил…
Из крепких бревен крепость ставил,
А с ним служивый люд— сто шпаг...
Трудились вместе, как-никак!
Когда ж листва озолотилась
И наземь осень опустилась,
Та крепость строена была.
И, между прочим, не мала!
Там вдоль периметра шел ров:
Укреп надежный от врагов.
Сама же крепость —
В сотни сажен!
Плюс — для надзора восемь башен,
Где день и ночь служивый люд
Нёс свой нелегкий ратный труд.
Следили за дикою степью,
Дивясь округ великолепью,
Чтоб не подкрались где с зари
Сюда ордою— дикари!
Из главных врат.
Чрез ров большой,
Вел крепкий мост перекидной.
Здесь караульный дом стоял,
И каждый вольник службу знал.
Коль что не так—
В колодный дом!
Пускай пытают кто потом:
Что за нездешний, и откуда?
Не от ордынцев — ли Иуда?
Лишь на день
Врата открывались,
И в них дозоры пропускались,
Да приходящие мордва,
Что были здешними всегда ...
Помимо крепости, постройки:
В одних
Для службы были койки,
В других—
Продукты для запаса,
А в центре — церковь божья,
Спаса,
И приказная же изба:
Подьячего была судьба
Писать в ней всякие приказы,
Да вслух читать, царя, указы...
Конечно ж, летопись вести
О всяких случаях в жисти …
И воеводы крепкий двор
Здесь был, конечно, не декор...
А первым, в Пензе, воеводой:
Слуга царю, отец народный,
Был, сам Лагинов Елисей,
Отцово имя— Протасей!
Он слыл не глупым человеком.
Но со своим покончил веком
Во время разинских бунтов:
Забитый злобой мужиков.
Служивый люд открыл ворота:
Сдав крепость без сраженья, что-то …
Царь всех потом их покарал,
Кто в дики степи не сбежал....
Вот так, история гласит,
Здесь и подьячий был забит …
Да поп Лука, служитель божий!
Видать в народ не вышел рожей ...
Погибли многие тогда!
Такая, вот, была беда!
А Пенза — крепость уцелела.
И пользу принесла для дела:
Ногайцы к стенам подходили-
Их, как положено, здесь били!
Кубанцам нанесли урон,
И не подверглись же в полон
С набегом крымских-то татар,
Да всяких прочих янычар.
Им доставались лишь слободы,
Где люд простой терпел невзгоды:
Сжигались в пепел все посады,
Видать от яростной досады:
Что Пенза— крепость-то стоит
И юга край, Руси, хранит.
Ордынцев пыл немного стоил:
Посурский люд все быстро строил!
Где погорелые дворы -
Стучали снова топоры...

И в память
Этим поселенцам,
Нам стоит всем согнуть коленца,
Да низко спинушку согнуть,
Добром, чтоб всех их, помянуть!
От них—
Все корни родовые!
Они для пензенцев — Святые!
Коль ты из Пензы — вспомни их:
Героев дней давно былых....
20.03.01 г.



Александр Иван. Кузнецов добавил(а) 05.09.2012 в 15:50
«Граница»

Мне снится, до сих пор мне снится:
Как память дней ушедших навсегда,
Мелькнувшей птицей - моя Граница,
Мечты моей, несбывшейся, Судьба…

Я до сих пор влюблён в тебя беспечно.
Влюблён в твои кудряшки – КСП,
В прожектора и вой сирен, конечно,
И каахкинский пограничный КПП.

О службе в КСАПО, ясно, не жалею.
Она одна из главных вех в моей Судьбе.
И лишь одну мечту несбыточно лелею:
Хотя бы раз ещё приблизится к тебе…

Хотя бы раз ещё ступить на плац отряда.
А на седьмой ПЗ пройтись по рубежу…
И в ТЗК взглянуть на тех – из Лютфабада…
Но видно зря свою я память бережу…

Ушли года, как поезд, в бесконечность,
Под свечи бьющих, ввысь, прожекторов.
Другие погранцы, так будет вечно,
Теперь и мой уж охраняют кров.

8 мая 2010 г

[Александр Иван. Кузнецов]

ДЕРЕВЕНСКОЕ КИНО

В «Степном», посёлке,
старый сельский клуб
Давно снесён
бульдозерной навеской.
Но память,
как болящий вечно зуб,
Его хранит,
бывая очень резкой...
Когда тьма ночи
кутала посёлок,
Отец пускал
бензиновый движок,
И запасной фонарь,
проекционный,
с полок,
Он брал и освещал
степной наш, уголок.
И резал свет луча
пустую улицу,
Ночную мглу
сгоняя за дома.
Случайный человек
старался жмуриться,
А средь собак
враз начиналась кутерьма.
Для земляков
то было не видение!
Луч, как рефлекс,
знаком им был давно,
И приходил
посёлок весь
в движение:
Сегодня вечером в ДК
опять кино,
И люд спешил
поближе сесть к экрану,
В карманы семечки
ссыпая загодя.
И мужики здесь
не бывали спьяну:
Сидели чинно
папиросами чадя.
Для многих мест
на лавках не хватало
Они привычно
приносили табурет.
Хоть и самих их
это забавляло,
Но то был вечно
неизменный этикет.
Под лузг подсолнухов
включались в разговоры.
Подвинув ближе,
в том удобный, табурет,
Порой, без злобы,
возникали споры:
То был наш местный
предкиношный худсовет.
Названье фильма
знали из афиши...
А уж артистов знали,
как своих.
На ребятню поцыкивали:
«Тише!»
Хотя шумели
сами за троих.
Вот в аппаратной
заработали КаэНы.
И на экране
вспыхнуло «окно».
В те годы были
неизвестны супермены:
Тогда смотрели
просто доброе кино.
Про «Волга — волгу»
и «Весёлые ребята»,
Где всех героев
почитали за своих.
А мы, мальчишки,
в «Красных дьяволятах»,
Стремились быть
похожими на них.
Мелькали кадры.
все переживали.
И сердцем все
стремились на экран.
Порою реплики
негромкие звучали,
Когда злодей в кино
выхватывал наган.
Бывало в самом
интересном месте.
Случался в плёнке
кадровый разрыв.
Тогда уж в зале
начинали вместе
Серчать на этот злополучный
перерыв.
И кто-то враз
к окошку для просмотра
Спешил,
чтоб посочувствовать отцу.
Все понимали:
нет в том недосмотра,
Но как неловко
было мне, юнцу.
Я, правда, знал —
в каком, отец, почёте:
Из облпроката
грамоты имел.
Хоть не были
они в семье в учёте,
Но, штук с полсотни,
точно их имел...
Но вот и всё:
закончилась картина!
И все степенно
идут по домам.
Лишь для отца
не кончилась рутина:
Подклеить плёнку,
разложить по коробам.
Я вспоминаю это
не случайно.
Хоть и прошло
уже немало лет.
Все ныне фильмы
смотрятся печально:
В них ничего,
для смысла жизни,
Нет!

12.03.01. г

[Александр Иван. Кузнецов]

Поэту

Ты спишь, поэт, в гробу нетленном,
Тому почти уж двести лет.
Но до сих пор не стал забвенным
Твой божий дар ... Конечно, нет!

Забыть - ли разве те же «Мцыри»,
Иль славный текст «Бородино»?
И не водили поводыри
Твоей рукой писать письмо.

Ты сотворил гораздо - б больше,
Коль не трагедия судеб…
Но вряд- ли ты прожил бы дольше
Сейчас, в эпоху Ширпотреб!

Когда кругом «бабло» да шмотки
Так затуманило мозги,
Что хочется, напившись водки,
На год забыться от тоски…

Ты не ужился в прошлом мире.
Тебя – б не приняли сейчас.
Твои стихи умнее. Шире,
Но твой не слышен был бы глас.

Мечтать сегодня не привычно.
Купюрой лучше пошуршать…
В цене сегодня лишь практичность.
Зачем же книги тут читать?

С тобой в дуэли – б не сразились:
Вернее киллера нанять.
И над тобой не прослезились - б.
Им не дано всего понять...

Лежи себе в пустой могиле.
Пусть будет пухом мать—земля.
Твои стихи и ныне в силе:
Читавшим - душу исцелят!

[Alehandro]

[Александр Иван. Кузнецов]

Сообщение от Alehandro

Спасибо за поддержку!

Александр Иван. Кузнецов добавил(а) 08.09.2012 в 00:47
Чтоб жить по достоинству – нужно трудиться.
Под камень лежачий вода не течёт.
И тот, кто свободой считает лениться,
Лишь с возрастом эту ошибку поймёт.

Друзья познаются в беде, это ясно.
Но лучше б она стороною прошла.
Порою поступки друзей всё ж напрасны…
Но лучше – поступок, чем – просто слова!

Конечно, в словах есть своё утешенье.
Но это химерой бывает порой.
Болтун не имеет своих убеждений,
А жизнь подтверждает, что он – не герой!

Хороший болтун просто часть пустозвонов.
Всегда он при власти, но сам – не причём.
Он с лёгкостью вертит статьями Закона,
А сам остаётся всегда при своём…

И опыт ошибок ума не прибавит.
И годы, чтоб что то, хотя бы понять….
Болтун – бюрократ безнаказанно правит,
Да так, что народу его не понять.

Чиновник друзей по себе выбирает.
А каждый начальник – команду льстецов.
Чему удивляться: коль в ногу шагают,
Как шайки шкодливых юнцов…

19 декабря 2000 г

[Александр Иван. Кузнецов]

Пограничные сутки…

На боевой расчёт построена застава
И старшина НЗ привычно рапортует.
И вот задачи: кто на левый фланг, иль правый,
А кто ЧЗ здесь, на заставе, просачкует…

Так каждый вечер в двадцать ноль:- Застава, стройся!
И все из кубриков, свой ускоряя ход...
И тут хоть в землю носом ты заройся,
А на БР идёт очередной развод…

Потом по графику дозоры в ночь уходят.
И этот миг уж на гражданке часто снится.
В котором наш НЗ, как Отче, все уж знают:
Приказываю выступить на охрану гос. границы…

Примерно так. И это уж без шуток.
Да и какие шутки на границе?
Здесь в двадцать ноль берут начало сутки.
Но это всё давно нам только снится….

08 сентября 2012 г.

[Александр Иван. Кузнецов]

О старом Чембаре...

Я расскажу тебе, сынок,
про старый наш Чембар.
Но не про тот, что помню я ,..
хоть я иочень стар..
Мойдед о том повествовал,
ему— его уж дед....
Так что прошло, считаю я,
с того уж— двести лет...
Большой деревней был Чембар,
уездный город мой.
Здесь мужики на кулачках
сшибались меж собой.
Но не по злобе, как сейчас
дикует молодежь,
И не хватались, чуть чего,
за смерть несущий нож.
В мужицких правилах стоял
не писаный закон:
Коль кровь соперника пошла,
считался, он сражен.
Обычай был—по праздным дням
побиться под зачин!
В забаве этой неспроста
крепился дух мужчин…
Вначале билась ребятня!
да парни-простаки.
Потом уж в бой,
сняв кушаки,
вступали мужики.
Народ вокруг стоял, шумел;
диктуя, что и как...
Но лишь кончались всебои,
мириться шли в кабак.
И там смеялись над собой
под стопочку вина:
Подумаешь, синяк стоит:
обычная цена.
Пока отцы шли водку пить,
в прощании с Зимой,
Юнцы, красуясь синевой.
сбивались вновь гурьбой.
Кто пошустрей,
на маслин день,
взбирались по столбам,
Чтоб, благо удали своей,
снять приз— висящий там.
Потом у снежных крепостей
метали в цель снежки,
Да сквозь костры сигали так,
ну, точно рысаки!
А бабы с детками блины
вкушали под медок,
И разговоры всё вели
под праздничный шумок.
Вовсю гремел базарный ряд,
здесь бойко торг вели:
Одёжку, сласти, кренделя
чембарцы в дом несли…
А кто-то крынки покупал
с языковских столов:
В ту пору много было там
умелых гончаров.
В Чембаре слыл купцом тогда
Кугушев Николай,
Но и другие не в помин:
смотри, да не зевай-
Подводы их
добро везли аж
за реку Урал!
Один Чембар для купчих дел,
конечно, был уж мал.
Сбывали сало, коноплю.
опять же и — зерно!
Обратно - ткани всё везли,
плюс разное вино.
По всяко жил народ честной:
кто лучше, а кто нет...
Но все трудились без ленцы,
не шли на парапет.
Коль кто болезность заимел,
к Григорию спешил.
Сей, бывший флотский, помогал:
хороший лекарь был.
А сын его, Виссарион,
с годами преуспел:
В литературной, той Руси
большой успех имел.
Он юность дурью не мутил.
Друзьями был богат...
Но в доме Ивановых он
бывал все ж, чаще рад!
Здесь был домашний их театр,
где все шло чередом:
Подборка пьесы и ролей,
спектакль, что шел потом.

И действо было не пустяк:
здесь ставился Шекспир!
Конечно ж, без больших затрат,
но с музыкой клавир…
И Мельпомена помогла:
спектакль потребен слыл.
Виссарион Белинский в нем
на роли Яго был.
Публично проходил театр
и летом, и зимой,
Когда съезжалась молодежь
из Пензы, вновь, домой.
Помимо этаких забав,
где отдыхала знать,
О Божьей милости, сынок,
не стоит забывать!
Ему молились в урожай
и против всяких бед.
Хранили в душах, и сердцах,
простой, Христа, завет:
Не любодействуй, ни убий,
не зарься на добро,
Коль не тебе принадлежит
ни медь, ни серебро,
В воскресный день
да в ранний час,
в церква спешил народ.
Тогда в Чембаре и окрест
немалый был приход.
Молились часто в тесноте:
аж до дверных, сын, створ.
Но уже строился тогда
покровский наш собор.
На главный колокол его
дал средства государь,
Когда здесь волею судеб
лечил его лекарь.
Его Величество Руси,
сам первый Николай,
В Чембаре десять дён живал,
вот только невзначай!
Хозяин всей святой - Руси
не все сидел в столице
С своею свитой побывал
и в пензенской землице.
В пути сломалось колесо
у первой из карет.
И царь, ключицу повредив.
сказал: «Дороги нет!»
Поэтому сей царь решил
в Чембаре пережить,
Чтоб за неделю или две,
но рану залечить.
И лишь когда боль улеглась
в путь двинул царский двор,
И десять тысяч Николай,
рублей дал, на собор.
Собор был чудо, как хорош,
Чембар он украшал...
Но через много-много лет
не нужным вдруг он стал.
Царизм порушили не в раз,
но быстро,
коммунисты,
И Бог тогда не нужным стал –
пошли все в атеисты…
Собор я видел, но—увы:
совсем еще мальцом!
При мне взрывчаткою снесли
борясь с святым венцом...
Я помню: слышали окрест
его колокола.
Да в ярком небе голубом
сверкали купола...
Бывало:
в летний, душный зной,
стоял в Чембаре жар.
Так иссушающий порой,
что вспыхивал пожар.
Дома горели, как стога:
мгновенно и дотла.
Огонь не укротим был так,
что ночь была светла.
Набат гудел в тревожный час.
взлетали в небо искры...
Увы! Пожара языки
бывали слишком быстры.
На десять улиц — триста хат:
из дерева строенья!
Соломой крытые к тому ж ...
Искра! И есть зажженье.
Простой народ спасал дома
гася, пожар чем можно.
Огонь сметал порой квартал:
тушить все ж было сложно.
В ночную пору сторожа
несли здесь службу верно.
С пожарной службою тогда
в Чембаре было скверно.
Одни лишь ведра, да багры:
какое в них спасенье?
И люд чембарский уповал
на божие везенье!
Однако время лечит все.
Вновь топоры стучали.
Тесали бревна мужики.
И вновь дома взрастали.

Хоть люди были при земле
и хлеб большой растили.
Но часто впроголодь зимой
чембарцы наши жили.
За четверть ржи
купец давал на руки—
трехрублевый!
Зимой же деньги возвращал:
раз в восемь за целковый!
Кто мог—платил.
Ведь надо ж жить?
А хлеб все ж не морковка!
Но в основном народ честной
спасала лишь картошка!
Белинским стал давно Чембар,
ведь двести лет минуло.
Плохое, в прошлое ушло:
в историю кануло.
Он стал красив, разросся вширь,
вновь церковь ожила:
Сияют в небе городском
лазурью купола.
История его хранит,
наш город небольшой.
А на гербе его летит
журавлик золотой!

[Александр Иван. Кузнецов]

НА РЫБАЛКЕ

Я с удочкою к Сюверне на берег прихожу.
И, насадив наживочку:я голавлей ужу.
Ловитесь рыбки милые, чтоб голод притупить,
Чтоб жажду рыболова мне чоть каплю утолить.

А поплавочек крутится от ветра на воде.
Нет лучше, чем рыбалочка, всё ж отдыха нигде!
Когда ж наживку схватит кто, и дёрнет поплавок?
Когда ж от этой ловли мне чоть малый будет прок?

Играет Солнце бликами на Сюверне—реке.
Сопливый ёрш попался всё ж, за жадность, на крючке.
Он плавниками острыми мне в палец угодил,
За то, видать, что я его так ловко подцепил.

Что ж! Для ухи пойдёт и он: всё ж рыба, а не рак.
А на крючке у удочки сидит другой червяк.
Сползти он рад бы, бедненький, с такого «шампура».
Да здравствует, рыбалочка! Рыбалочке, ура!

[Александр Иван. Кузнецов]

Осенний призыв

Нас осенью призвали, в октябре,
Когда кусались первые морозы.
И все мы уезжали налегке.
Прощаясь, целовали милых слёзы…

На сборном пункте гвалт, ажиотаж.
Нас по командам быстро разобрали.
Мы испытали радостный кураж:
Команда «300» нам тогда сказали.

Потом нас встретил каменный перрон
И люди, что не нас здесь провожали…
Мы, сев в плацкартный воинский вагон,
Гражданской жизни на прощанье помахали…

Наш поезд шёл, как черепаха по песку:
Он еле полз по степям Казахстана.
И мы не чувствовали , юности, тоску
Под стук колес, вновь просыпаясь рано.

Из окон поезда мы видели Ташкент
В его ночном, красивом, облаченье…
А дальше, больше: Бухара, Чимкент,
И Каахка, как финиш приключеньям.

Душ ледяной нас сразу отрезвил.
Вдруг стало ясно, мы уже не дома.
Учебный пункт нас быстро приютил:
От физнагрузок та ещё истома…

Ну, а потом по флангам развезли,
По всем комендатурам и заставам.
И сутки наши пограничные пошли:
Спокойно спи – Советская держава…

[Александр Иван. Кузнецов]

ЛЕГЕНДА О НАРЧАТКЕ

Из уст в уста, из рода в род,
Чрез череду столетий длинных,
Её рассказывал народ,
Сынам своим, о днях былинных...
Легенду эту я узнал
Из книг о прошлом Пензы нашей.
Её для вас я написал
В стихах, чтобы слушать было краше!
Давным-давно уж это было!
Неведом мне какой и век.
Но по делам у Мокши жили
Мордва, немало человек.
Они работали с землицей,
Да пчел держали во лесах.
Зимой болтали небылицы.
Хлеб ели кислый— на квасах!
Молились Шкабо - васу, небу.
Так звался их мордовский бог.
И все трудились на потребу.
Но каждый делал то, что мог.
3имой труда почти не знали:
Съедая летний свой запас,
Но и на гуще не гадали.
Пивая хлебный терпкий квас.
Едали щеням — лук и мясо.
Шакама люфца — изредка…
И на печах лежали часом,
Погреть продрогшие бока.
Любимым деломв летнем зное
Бывало чаще лишь одно:
Послушать гул в пчелином рое
Присев на старое руно.
В лесах. где липовые рощи,
Крепили борти для пчёлы...
И не стремились к ратной мощи,
И были духом все сильны.
Однако копьями метали,
Ходя на добычу в леса,
И стрелы меткие пускали,
Коль чернобурка шла— лиса.
И молодь старших уважала…
Не пререкаясь, ну, ни в чём!
Хоть в семьях люда то не мало:
На три семьи— отцовский дом,
Религий, в общем-то, не знали.
Но небу кланялись, воде...
К тому и живность содержали:
Молить богов добру к себе.
Землице в жертву приносили
Домашний скот: овец, коров...
Чтоб земли хлеб большой родили,
Чтоб был без горя отчий кров.
Нарчатка правила, царица,
Мордовской, значит, стороной.
И в этом нету небылицы;
Она и впрямь - была такой!
Нарчатка рано овдовела:
Младой совсем ещё была,
Быть может тайно и ревела.
Но все дела свои - вела!
Не дал ей Бог дитё при муже.
И тем ей стали все мордва.
А потому старалась дюже:
Чтоб жили счастливо всегда.
И было таково покуда
В край не пришли таки года,
Когда, неведомо откуда.
К мордвам подкралась вдруг беда.
Она пришла Ордой кочевной
Суровых воинов степей.
Сей переход был многодневный,
Под свистом множества плетей.
Татарский хан Тагай, иль иной,
В Посурье верхнее пришёл
И здесь же, с третью что ль луной,
У Мокши он мордву нашёл...
Была зима. И стужа злилась!
И Мокша крылась толстым льдом.
Нарчатка «тьмы» не устрашилась
И настояла на своём.
Она сама на бранно поле
Решила вывести войска,
Чтоб вместе разделить их долю:
И встретить Смерть, коль будет та,..
Мордва готовилась вся к сече
Погибель, видя наперёд.
Вели с детьми прощально речи,
Чтоб крепко помнили свой род,
Чтоб, где бони не находились,
Не забывали никогда,
Как их отцы до смерти бились
С огромным полчищемврага.
Потом оделись, обрядились ...
Поели хлеба— кши, медку…
И в свой последний путь пустились;
Навстречу лютому Врагу…
Все собрались так в Наровчате.
Заклали в жертву сколь быков…
Сказали людям: «Не серчайте,
Коль что не так… Жалейте вдов!»
Чтоб дух мордвы был в битве крепким,
Нарчатка ехала в поход.
Хоть и понятен был ей сразу
Неравной битвы сей исход.
На льду широкой Мокши—речки
Схлестнулись вместе: Рать на рать!
И в этой. Жуть - жестокой сечке,
Взялись друг друга истреблять!...
В смертельных криках исходили
Татары, кони, и мордва...
Татары, всё ж, мордву сломили:
Погибли все почти тогда.
Везде по льду лежали трупы.
И он был красным от крови.
Пустыми были коней крупы:
Бери их только, да лови!
Над смертью падаль уж кружила,
Слетаясь на кровавый пир.
Их пища тут едва остыла…
Какой жестокий, всё же, мир!
Нарчатка вышла из сраженья.
Как видно Бог её берёг,
И лишь от злого пораженья
Он охранить её не смог!
Усталый конь под ней— шатался!
Сумань забрызгало в крови!
Уж с трёх сторон гул раздавался...
Тагай кричал: «Лови! Лови!»
Хотел, в полон он взять, Нарчатку.
Чтоб всласть куражиться потом…
Хотел тащить в свою кибитку
И там уж исхлестать кнутом.
За то- что с войском в битву вышла.
За то, что женщина она!
Ведь у него жена, что дышло:
Сказал— она и не видна!
А тут взропталась, кто? Мордовка!
Да ещё войска привела!
Пусть покоряется, чертовка,
Пока башка её цела.
Царица приняла решенье:
Коль смерть принять, так лучше тут!
Ей ночью было в сне виденье
Что воды Мокши её ждут…
Она стремглав коня пустила
К вдали темневшей полынье,
И Мокша всадницу укрыла.
И приняла в глубоком дне.
Лишь пузырьки со дна порхнули,
Неся её последний вздох,
И там она навек уснула.
И конь, потопший, здесь издох.
Татары выли в исступлении,
Не смея взор с воды отнять.
И был в том крике грех паденья
Сумевших подвиг сей понять.
Потом Тагай согнул колени
И поклонился полынье,
В которой женщина утопла
Верхом на белом же коне.
Он встал. и, указав, на воду,
Пятном темневшую средь льда,
Сказал кочевному народу
Такие, видимо, слова:
«Батыры! Перед вами Подвиг,
Достойный лучших из мужчин!
В меня метала метко дротик.
Она не женщина, а джин!
Теперь она уже далече.
И скрыла девы, Мокша, прах…
Я не любитель громкой речи.
Да будет вечно с ней Аллах!»
На том легенду завершаю.
В ней, что хотел, сумел сказать.
Но для себя я твёрдо знаю:
Нам не дано всего понять!
Мир этот многое меняет,
А вот легенда всё жива!
Пускай не часто повторяет
Её народная молва.
А люди иные считают:
Нарчатку спрятала река.
Что до сих пор она. бывает,
Сидит в тени у родника.
Бессмертной сделала царицу
Её принявшая Мокша.
И все твердят, как небылицу:
«Уж больно девка хороша!
Смуглява - кожей, пышна телом...
С косой, свисающей до пят...»
Пастух её лишь видит смелый
Когда пасёт своих телят,..
«Сидит, Нарчатка, косу чешет.
И с Мокшей тихо говорит».
— Пастух так молвит. Он не брешет;
Не он о том один твердит,
«Но лишь ты ближе к ней подходишь,
Она русалкой в воду— бульк...
И не сказать, умом что сходишь:
Стоишь подолгу, точно куль!»
Вот так Легенда оживает,
Наверное, не первый век...
Нарчатка в Мокше обретает
До тех пор, жив как Человек!

23.03.01 г,

[Александр Иван. Кузнецов]

Воздушный змей

Воздушный змей, мой друг крылатый,
Чего паришь ты в небесах?
Ты, как стреноженный сохатый,
Висишь на тонких проводах.

И рыщешь в поиске свободы,
В потоках воздуха небес.
Иль от изменчивой погоды
В тебя вселился ветер – бес?

Сорви оковы ты земные,
Чтоб не крутиться на оси.
Ведь небеса твои, родные,
И так вольготно на Руси.

Лети! Куда ты сам захочешь.
Пари, как птица в облаках.
Но что то ты, уж больно хочешь,
В чужих остаться всё ж руках…

Видать, терпения хватает,
Быть вечно сдержанным уздой…
А тот, кто держит, понимает,
Что мир открыт перед тобой...

[Александр Иван. Кузнецов]

Довоенный снимок


Седая старушка – училка
Склонившись, сидит за столом.
В руках пожелтевшее фото.
И в думах она – о былом…
О том, что уже не воротишь,
Увы! Не вернёшь никогда!
И разве что бога попросишь,
О Смерти себе, иногда…
Здесь класс её – самый любимый!
На этом бумажном листке.
Вот этот – сыночек единый,
Мечтавший учиться в Москве.
На снимке, он слева – четвёртый:
Курносый, белёсый – в отца!
Такой же худой, невысокий,
И взгляд озорной, сорванца…
В их классе он был заводилой:
Умел всех увлечь за собой.
И в тире, Василь, не мазила,
И в школе всегда был такой…
Мечтал стать конструктором сынка,
Пойти по отцовской стезе…
Талантливым был он парнишкой,
И надо ж случиться беде…
Напала фашистская свора
На нашу родную страну.
И так торопилась споро,
Что не объявила войну…
Двадцать второго июня,
Ровно в четыре часа,
С польского берега Прута
Немцев ввалились войска…
Жестоко судьба обернулась
С мальчишками сороковых.
И каждого горе коснулось.
И много погибло их.
Двенадцать их здесь на снимке,
Красивых и юных ребят,
И больше, чем двадцать, в обнимку,
Таких же прекрасных девчат.
Досталось и тем и этим
В Отечественную войну!
Но только одни лишь ребята
Свою защищали страну.
Из этого класса – двенадцать
Война их на фронт забрала.
И так же немилосердно
Назад ни кого не дала…
Старушка слезой оросилась,
Рукою по снимку скользнув,
Набожно она покрестилась…
И взгляд её снова потух.
Её седина стала ранней:
Как сына, двенадцать вела,
По школьным страницам знаний,
И всех их войне отдала.
Им всем не хотелось привольно
Бочком в стороне стоять,
И все пошли добровольно
За родину воевать.
А там - колесо фортуны:
Кому то и повезло,
Но вот всех, училки, мальчишек У
било же ей назло...
Коварство войны безгранично.
Она не щадила бойцов.
А пули и бомбы практично
Губили безусых юнцов.
Кружить бы этим парнишкам
В вальсе девчонок своих,
Читать о героях по книжкам,
Но их уж самих нет живых.
И Васеньку, милого сына,
Зло – смертушка в поле нашла:
Попала в грудь пуля вражины,
В сырую могилку свела.
А вечером, после сраженья,
Снесли всех погибших в окоп,
И без отпеванья с почтеньем
Присыпали, братский сей гроб.
А где была, эта могила,
Там вряд ли уж цел даже крест.
Старушка с горести взвыла,
Собак напугав всех окрест.
Кто матери горе измерит,
Какие весы и когда?..
Жестокое то лихолетье
– Отечественная война!
Ни адреса, ни могилки:
Где в поле её найдёшь?
Слёзы текут у училки,
Боль в сердце, как острый нож…
Проклятье всем тем недоноскам,
Кто с дури лелеял Блицкриг,
Кто уж под Брест – литовском
Был хорошенько бит.
Лелеяли фрицы надежду
В Москве саранчой погулять,
Только не знали, невежды,
Что вновь будет бита их рать.
Что, как и при Невском – галопом,
Случится им драпать домой,
И что в Фатерланде всем скопом
Настанет им петь упокой…
Что будут мальчишки Советов
За Родину насмерть стоять,
А перед этим, присев на лафете,
Частушки про немцев слагать…
В истории так бывало:
Кто меч поднимал на других,
Божию карою стало,
Что меч поражал их самих.
Но чтобы так было в итоге,
Свободной страна чтоб была,
Жертвовали люди, с мыслью о боге,
Жизнь, что была им дана…
Не ради наград или славы:
Почёта, геройской звезды…
А ради любимой державы,
В которой живёшь ныне ты!
Живёшь – потому что когда то,
Суровой военной порой,
Были такие солдаты,
Что грудью шли на смертный бой.
Таким был и сын старушки,
И те из её ребят,
О которых сегодня пушки
Салютами лишь говорят.
Старушка всех помнит их имя:
Училкой была ведь у них.
Их в классе было – двенадцать!
Никто не остался в живых…
И нежно морщавой рукою
Старушка по снимку прошлась.
Себе не давая покоя
Вновь в мыслях в войну унеслась.
Вот этот, Петрушка соседский,
К Васятке прижавшись, сидит.
Училка вновь трогает снимок.
Ну как же сердце щемит.
Петруша погиб в Ленинграде,
В блокадную пору боёв:
С разрывом своей же гранаты
С собой уничтожил врагов.
Артём утонул на подлодке,
В Никиту снаряд попал...
А ведь до войны от чахотки
Однажды он чуть не пропал...
Андрюша живьём сгорел в танке,
Мишу концлагерь сгубил....
Двенадцать их точек на карте.
И столько безвестных могил!
Тоскуя, плачет старушка.
А в памяти, словно бы вновь,
Лицо за лицом всплывают
Юнцы довоенных годов.
Весь класс для неё был - дети.
И столько им сил отдала, Училка...
Но было на свете короткое слово-ВОЙНА!
Всех помнит она поимённо
У всех на могиле была:
На братской, войной обожжённой.
Неважно, кого уж нашла.
За всех - на одной поклонилась:
Нашёлся Никиткин пенал.
Его средь костей полусгнивших
Один поисковик разыскал.
Нехитрый свой скарб собравши
Решилась Училка тогда,
На возраст свой наплевавши
Поехать к солдату туда.
И пусть он не был ей сыном,
А только учеником,
Но там - на земле под Клином,
Последним его стал кров.
Вернувшись вчера отрешенной,
Но с чистой и светлой душой,
Двенадцать свечей поставила
С молебном «За упокой»…
Слезятся глаза Училки,
Весь снимок промок насквозь:
Не годы его пожелтели,
А горечь старушкиных слёз.

4 мая 1996 года

[Александр Иван. Кузнецов]

СЮВЕРНЯ—РЕЧКА

Вдоль—да по Сюверне - речке
Ветла шальные растут.
Белой, цветущею гречкой,
Пахнет порою и тут.

Здесь из Обвала ребята
Рыбу удят с берегов.
Часто сидят до заката,
Знатным чтоб вышел улов.

А у изгиба, на взгорье,
В Липовке десять дворов.
Здесь для скотины раздолье.
Мало лишь здесь едоков...

Разукрупненье деревни
Это село подвело.
Корни его были древни.
Ныне в закате оно.

Сюверня плещется тихо,
В заводях рыба клюёт,
Ну и настало нам лихо:
Новая эра господ.

Но мы живём, не сдаёмся.
Век надо здесь доживать!
Если в конец не сопьёмся,
Значит не время, видать,

Бабы сидят на порожке.
«Милую рощу» поют...
Может быть к дальней дорожке
Ветры шальные зовут?

Тихо стареют селенья,
Жившие больше, чем век.
Божьего, что - ли, веленья
Ждёшь ты, чудак - человек?

Сюверня — речка кочует.
Трётся в тени берегов...
Голуби мило воркуют
Среди стальных проводов.


Ну-ка, дружище, налей-ка
Крепкий хмельной самогон!
В той стороне Шелалейка
Тоже почти без окон...

Лесополос из берёзы
Мы насадили вокруг.
Все наши детские грёзы
Ныне забыты, мой друг.

Вроде бы всё тут нормально:
Скоро уборке пора!
Только вот жизнь тривиальна:
Сломаны все трактора.

Сюверня—речка родная,
Благо, что ты ещё есть!
Вот и сидим, ожидая.
Ловим, чтоб рыбки поесть.

Жизнь стала— бизнес в квадрате.
Совесть забыта давно.
Нам же твердят в Госкомстате,
Что всё идёт, как должно...

11.03.01 г.

[Александр Иван. Кузнецов]

Пограничный пёс

На заставе собака - стопроцентный боец!
Без зелёной фуражки всё ж она погранец!
Есть вольер персональный, и еда, как у всех,
А друзей - вся застава! Да и в службе - успех!

Постоянно в работе, пограничный сей пёс,
Но и учится часто, чтоб острей чуял нос:
Дрескоча на учёбе, след «Туриста» в бою…
Служба движется споро в пограничном краю.

Столько раз был в дозорах, что и не сосчитать.
И с тревожною группой приходилось бывать.
След пёс брал и кидался нарушителю вслед,
И работал так чётко он немало уже лет.

Вон инструктор – сержантик, слёз не может сдержать:
Подошло ему время, в ДМБ уезжать.
Он НЗ давно просит: пса ему подарить:
Буду холить, лелеять и, как друга, ценить!

Он, НЗ, понимает, пограничника боль.
Но и псина, не срочник, у него своя роль:
Он, до старости будет на границе служить.
По-другому товарищ здесь не может и быть.

Снова фото на память. Сласть украдкой дают,
Дембеля же с овчаркой хмырь солдатский жуют.
Пёс он всё понимает, ведь не первый уж год
Пограничная служба у овчарки идёт…

Проводила застава всех своих дембелей,
Тише как то вдруг стало, неуютно на ней.
Да тоску нагоняет лучший пёс заставской.
Он по другу так плачет с неуёмной тоской…

Пару дней пролетело. Подошёл старшина:
- Тут такое, друг, дело. Не моя в нём вина.
Всем инструкторов дали. Лишь тебе не везёт.
Подожди, слышь, немного. Может кто подойдёт.

Гавкнул пёс. Мол, я понял. Это ведь не впервой.
Ведь меня все недаром кличут пёс Удалой!
Подожду. Ну, а завтра будет день уж другой.
И я верю, приедет, погранец молодой….

Тут подъехал УАЗик, не спеша из него
Вылезает солдатик…Пёс уж чует его:
Этот мой пограничник. Я не зря тут стою.
Значит скоро, как надо, снова буду в строю!

[Александр Иван. Кузнецов]

Гончар

Крути, ,гончар, гончарный круг.
В нём суть тончайшей всей работы.
Лепи не покладая рук,
И не желай иной заботы.

Не каждый, глину в руки взяв,
В нее вдохнет души частицу.
А ты, гончар, судьбу поправ,
Ваяешь в форму небылицу…

Мы глину втаптываем в грязь,
Не видя в ней иного проку.
А ты за нею в непролазь идешь…
И грязь тебе по боку.

Ты долго глину мнёшь и мнёшь,
Чтоб дать ей вязкую пластичность.
Потом уж форму изберёшь!
В которой польза и практичность.

В руках твоих глиняный ком
Приобретает очертания.
И это - не волшебный сон:
Твои рождаются – желанья!

Посуда есть для молока.
Под масло тоже есть обнова…
Пусть постоит ещё - пока
Не будет к обжигу готова.

И вскоре пламя загудит,
И глина в жаре закалится.
Гончар без дела не сидит.
Спокойно лодырю лишь спится.

[Александр Иван. Кузнецов]

У кровати табуретка…

У кровати табуретка, рядом с нею сапоги.
Две дощечки одеяло отбивают в такт ноги.
Вид такой по всей казарме. Уставная красота.
Эх, сбежать бы вмиг на речку до девчонок… Лепота!

Брюки сложены. Над ними китель форменный лежит.
На нём свеженький белёсый подворотничок пришит.
Всем «отбой!», кричит дневальный, и солдаты шмыг в кровать.
Тут уже им не до девчонок: надо крепенько поспать.

Чтоб вновь силушки набраться на последующий денёк.
Кросс бежать, на брусьях жаться, сделать длинный кувырок.
День солдатский, он, как нитка: не видать ему конца.
Пот за шиворот струится с покрасневшего лица…

У кровати табуретка, с нею рядом сапоги.
Через каждый вниз свисают две портянки на ноги.
Спят бойцы в своих кроватях. Храп! И снова тишина…
И во сне твердят все хором: на хрен ваша нам война!...

14 сентября 2012 г.

[Игорь Миронов]

Хорошие стихи..Продолжай!! С удовольствием читаю..Спасибо!!

[Александр Иван. Кузнецов]

Сообщение от Игорь Миронов

Хорошие стихи..Продолжай!! С удовольствием читаю..Спасибо!!

Спасибо, Игорь! Буду размещать по возможности. Пока есть что. Но и новое изредка появляется, как последнее из выставленного.

[Александр Иван. Кузнецов]

По Московской улице…

По Московской улице погранцы шагают.
Так бывает в Пензе только раз в году.
Добрыми их взглядами люди провожают.
Да и по весеннему всё сейчас в цвету.

На фонтанной улице к десяти собрались.
На цветочки скинулись все по пятьдесят.
И при этом многие крепко обнимались,
Вспоминая службу и друзей - ребят.

Вот и Феликс, памятник, кто его не знает...
Поздравленья краткие погранцам звучат.
Лучшим пограничникам медали вручают.
А в глазах, как в юности, искорки горят.

Пусть седые волосы, лысины сверкают,
И не все фигурами ныне, как тогда.
Зелёные фуражки нас всех объединяют.
Это не компания. Это навсегда!!!

А потом по - старому выпьем, пограничники,
За тех, кто рубежи страны ныне бережёт.
И давайте встретимся, граждане – станичники,
На фонтанной площади снова через год.

[Игорь Миронов]

Александр Иван. Кузнецов, По Московской улице…
хороший стих. да и нашего коллегу Феликса вспомнил. который сейчас в Севастополе (шутка)!