Моя граница

[Воронин Иван Александрович]

Иван ВОРОНИН







МОЯ ГРАНИЦА

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ










Волгоград – 2005 г.
Издательство Станица-2

Воронин Иван Александрович добавил(а) 26.04.2016 в 01:12
ПРОЛОГ

Профессиональным военным быть не хотел. Я хотел быть учителем. Но обстоятельства сложились так, что выбора не оставалось, и я пришел к военкому...
Уходя на фронт летом сорок первого, отец, успокаивая маму и меня – старшего, говорил:
– Как-нибудь до Рождества перебьетесь, а там и я вернусь. А ты, – наставлял он меня, – гляди, за мужика остаешься. Мать слушай, ребятишек нянчи, за скотиной ходи.
В свои девять-одиннадцать лет я, кажется, делал все, что положено было делать мужику по домашнему хозяйству, когда мама с раннего утра и до поздней ночи в колхозе пропадала. Вот только школу пришлось оставить и, пока из далекой и долгой эвакуации не прибыл дедушка, возобновить учебу не удавалось.
Одним словом, я, как мог, старался следовать наказу ушедшего на фронт отца. А вот он слова своего не сдержал и не только не вернулся, как обещал, к Рождеству, но и не дожил до Рождества. Метельным и морозным декабрем того же кровавого сорок первого рядовой взвода разведки боец А.П. Воронин остался навечно безвестным среди павших и пропавших, защищая подступы к несгибаемому Ленинграду.
Как мы выжили без него – это довольно суровая и печальная повесть, в конце которой у нас не стало не только папы, но и мамы, а затем и дедушки, и мы остались одни. Мы – это трое братьев, трое школьников. И хотя мне уже пора было в армию уходить, я все еще продолжал наверстывать прерванную военным лихолетием учебу, заканчивая выпускной десятый класс.
В последний год, когда мы остались сиротами – под символическим патронатом районо, жизнь сложилась особенно трудно.
Слов нет, и в годы войны, и сразу после нее легче не было. Но тогда с нами была мама, а затем и дедушка. А теперь вот...
И тем не менее я никак не хотел расставаться с мечтою поступить в Борисоглебский учительский институт. Почему в учительский? Ну, во-первых, потому, что я хотел быть учителем. А во-вторых, учительский – всего лишь с двухгодичным сроком обучения, что хоть как-то соответствовало обстоятельствам, что сложились у меня к тому времени.
Однако поступить в институт не удалось. А вернее, я вынужден был сам от него отступиться. И вот почему. Как раз в день моего прибытия на вступительные экзамены стало известно: Борисоглебский учительский реорганизуется в педагогический. Для меня это было равносильно провалу, ибо двукратное увеличение сроков обучения в пединституте никак не вязалось ни с моим материальным положением, ни с положением моих младших братишек. Вот тогда я и пришел к райвоенкому – подполковнику И.И. Щербакову.
– А я знал, что ты придешь, – не удивился тот моему обращению.– С твоим-то положением – и в институт? Пиши заявление в училище.
– Но у меня же двое младших братишек, – напомнил я. – Как быть с ними?
– Знаю, – тут же нашелся военком, – определим в детдом.
Видя, что его предложение с детдомом меня не удовлетворило, он с сожалением добавил:
– У тебя нет другого выхода. Не пойдешь в училище – солдатом пойдешь. А за братьев не беспокойся: детдом в районе свой, все организуем, как надо.
Разумеется, вариант с детдомом меня не очень устраивал, и я обратился в этой связи к тете – маминой сестре. Сама инвалид с детства, проживавшая в ветхом домишке с двумя детьми-подростками и с престарелой свекровью, она временно приютила и нас.
– Ишь чего выдумал твой Щербаков, – возмутилась тетя, – «в детдом»... Никуда я их не отдам. Двоих растим – выходим и четверых, не умрем. А тебе, – это она ко мне, – надо в люди выходить.
Ах, тетя, тетя! Вместе с бабушкой Марией Ивановной! Милые вы мои! Хватит ли жизни моей, чтобы сполна оплатить вам мой вечный долг перед вами – за ваши добрые сердца, за вашу материнскую заботу о нас, трех братьях, нашедших тепло и уют в вашем доме...
14 сентября 1952 года я оставил мое родное село Пески в благословенном Воронежском Прихоперье и уехал в далекую Алма-Ату Там в казармах военного кавалерийского училища пограничных войск, на полном государственном обеспечении и имея до ста пятидесяти рублей наличными, я проведу три долгих года, чтобы затем, в первый же мой лейтенантский отпуск, прибыть в мою родную семью – к тете с бабушкой и к братьям – с большим дорожным чемоданом, набитым гостинцами, и почти с тысячью рублями из первой офицерской получки.
Военному человеку бывать в отпуске на родине вообще интересно. А если ко всему прочему он еще и в «люди вышел», скажем, лейтенантом стал, то что и говорить, его интерес к отпуску возрастает многократно. Для меня это было какое-то феерическое ощущение радости встречи с малой родиной. Она встретила меня чудесной порой теплого и ясного бабьего лета, каким оно было и тогда, ровно три года назад, когда я уходил отсюда, оставляя дом, родных и прожитые здесь двадцать лет.
А мой чемодан с подарками... Надо ли объяснять, каким это было богатством для тети с бабушкой, сколько радости и восторга принесло это детям и какую значимость отводил я при этом своему лейтенантскому положению.
Новенькие, с зеркальным блеском и мягким скрипом, «скороходовские» офицерские сапоги, с каждым шагом отзывавшиеся малиновым звоном изящных хромированных шпор; синие плотного сукна брюки-галифе – с широкими кавалерийскими «бутылками», мягко по талии прилегающий, с зеленой окантовкой по воротничку, без ремней и перетяжек китель с редким значком спортсмена-конника и с вожделенной парой золотистых погон с двумя маленькими и тем не менее заманчиво-привлекательными звездочками и эмблемами-подковками с перекрестьем кавклинков; ну и наконец, непременная гордость каждого, кто имеет причастность к пограничным войскам, – символ чести, добра и надежды – зеленая фуражка.
Одним словом, ты уже не мальчишка и даже не «мужик в доме». Ты вырос, окреп и стал настоящим мужчиной. И крыши домов для тебя уже не так высоки, и деревья совсем не великаны, и речка с лесом стали ближе к селу А вчерашние семиклассницы так повзрослели, что уже в невесты норовят. И в этой связи в моем отпуске появляется новый сюжет: я встретился с моею будущей судьбой. А было это так.
В клубе играла музыка и шло веселье молодежи. Но время было позднее, и пары за парами оставляли зал и расходились по своим заветным местам. Выйдя из клуба, я вроде бы ненароком, а на самом деле преднамеренно задержался около двух девчат, к одной из которых хотя никогда ранее и не подходил, но и равнодушным не был. Как, впрочем, не были к ней равнодушны и многие из ребят нашей школьной поры. То была на редкость симпатичная и вместе с тем скромнейшая в своем поведении Нина Лабзина.
Поддержав веселое настроение девчат, я напросился проводить их до дома, они не отказали. А через полчаса мы с Ниной остались одни. Я попросил ее не уходить, она согласилась, и мы пришли на крылечко ее дома.
Была тихая с чистым небом ночь. Видимо, такие ночи встречаются в жизни многих молодых людей, когда в их душах зарождается нечто такое, что впоследствии и называется судьбой. Так это бывает или иначе, но у меня была такая ночь, и она определила мой выбор, мою судьбу – ею стала Нина Лабзина.
Время отпуска, как известно, скоротечно. И потому за те несколько вечеров, проведенных вместе с Ниной, многое в наших отношениях осталось неопределенным. И хотя дело до осторожных поцелуев и дошло, однако с нашей обоюдной робостью о чем-либо совершенно близком – о женитьбе, например, речи и быть не могло. Тем не менее в последнее наше свидание обещали друг другу помнить и писать. А в самый последний момент, когда уже по пути на вокзал я попросил подвозившего меня шофера завернуть к дому Нины, мы с ней вновь встретились, и она на глазах родных и соседей на прощание протянула мне редкий в наших местах и диковинный по красоте, отливающий блеском алой крови, благоуханный цветок георгин. К сожалению, мне надо было торопиться к поезду, и мы расстались.
Георгин заворожил меня. И, видимо, потому уже в вагоне поезда мне временами казалось, что рядом со мною находилась и она, желанная и красивая, как этот неотразимый цветок, – Нина.
К исходу пятых суток пути я прибыл к месту предписания – в управление войск Туркменского пограничного округа, в Ашхабад, где мне надлежало предстать пред моим будущим высоким начальством и получить мое первое офицерское назначение.
По бывшим курсантским стажировкам на госгранице Туркменистана я уже достаточно хорошо представлял себе, в какие географические условия, скорее всего, буду направлен. Это либо пустыня Каракум, либо горы – Копетдаг Что-либо другое в географии погранзастав мною избранной границы встречалось крайне редко. А я, между прочим, эту экзотическую границу при распределении после окончания училища выбрал добровольно, и ни о каком другом назначении, кроме как непосредственно на пограничную заставу, не помышлял.

[Воронин Иван Александрович]

Часть первая

СЕРАХСКИЕ ЗАСТАВЫ




Глава 1. ТОРОПИЛСЯ НА ЗАСТАВУ,
А ПОПАЛ В КОЛХОЗ

– В Серахс, на заставу замполитом, – объявили мне решение окружного начальства, и я прибыл в Серахс. Однако сразу попасть на заставу мне не удалось. Командование отряда посчитало целесообразным использовать молодого офицера в течение первых двух-трех месяцев во временном подразделении отряда, так называемом учебном пункте по подготовке только что призванных солдат к службе на границе.
Устроившись у гостеприимной тети Таси, в ведении которой находилась «отрядная приезжая» (комната для приезжих офицеров), я все-таки не терял надежды хотя бы на несколько часов вырваться на «свою» заставу. Уж больно не терпелось мне посмотреть на эту загадочную «Акар-Чешме» и ее участок. Но уже на третий день после моего прибытия в отряд весь состав учебного пункта бросили на помощь хлопкоробам серахских колхозов, поливные земли которых располагались километров за 150 вниз, по реке Теджен, уже в другом, даже не соседнем Тедженском, а в Кировском районе. Насколько эффективным оказывался труд солдата-хлопко-сборщика, это не мой вопрос, и я о нем умолчу, а вот о двух-трех эпизодах другого характера сказать, считаю, стоит.

НЕ ВЫЙДЕТ ИЗ МЕНЯ ПОЛИТРАБОТНИКА

В один из дней хлопкосбора нас предупредили, чтобы были готовы к встрече с начальником политотдела отряда. День стоял солнечный, и уже часам к одиннадцати хорошо пригрело. Группа солдат человек в сорок, среди которых я был за старшего, растянулась в цепь и продвигалась по междурядьям хлопчатника. Настроившись на приезд высокого начальства, трудилась с особым усердием.
– Товарищ лейтенант, – окликнул меня один из сержантов и показал в сторону дороги, разделявшей наше поле на два крыла. По дороге катила легковая автомашина, оставляя за собой длинный и высокий шлейф пыли. Поравнявшись с нашей группой, машина остановилась, и из нее вышли двое – некий гражданский и наш начальник политотдела. Поправив ремень и одернув гимнастерку, я направился навстречу начальству. Остановившись за пять – семь шагов и приложив в приветствии руку, как и положено по Уставу, обратился с рапортом:
– Товарищ подполковник...
Но «товарищ подполковник», строгим взглядом встретив мое обращение, стал энергично показывать в сторону своего спутника – гражданского, неизвестного мне человека: мол, докладывайте ему. Я не понял и вновь повторил:
– Товарищ подполковник...
– Лейтенант! – вдруг оборвал меня военный, раздражаясь моей несообразительностью. – Перед вами первый секретарь райкома партии товарищ Меретлиев – докладывайте.
Недоумевая, почему я должен докладывать секретарю, я еще более растерялся.
– Не выйдет из вас политработника, – раздраженно и строго произнес военный. И через две-три минуты недовольные гости удалились к машине и покатили дальше.
«Вот так, – думал я.– Все гениальное просто, как ружейный курок, – нажал и грохнуло: политработника из вас не выйдет».
И слава богу, политработником в понимании этого военного я не стал. А он, между прочим, активно полез вверх. Через полтора-два месяца став начальником отряда, вскоре взлетел еще выше. По рекомендациям местных и республиканских партийных органов его выдвинули на должность заместителя министра внутренних дел республики. Но тут выяснилось, что первый секретарь Серахского РК КПТ Меретлиев виновен в хозяйственных преступлениях, и ему, естественно, воздали по заслугам. А заодно и должность замминистра почему-то сократили.
Однако, переболев свое неудачное хождение в замминистры, мой бывший политшеф вновь оказался в руководящем кресле – на этот раз одного из отрядов Забайкалья. Но поступает однажды на заставу наш родной журнал «Пограничник», и я не без интереса узнаю: за злоупотребление служебным положением и моральную распущенность мой политпророк досрочно уволен из войск. И мне вновь вспомнилось серахское поле, два высоких партийных руководителя на нем и мой несостоявшийся доклад.
Хотя и немного по времени пришлось мне находиться в подчинении этого подполковника, тем не менее свое черное дело в отношении меня он все-таки провернуть успел. Правда, узнал я об этом лишь несколько лет спустя, уже после того как стал известен скандальный итог его пребывания на службе. А просветил меня старший инструктор политотдела отряда майор Михаил Иванович Маслюков. Оказалось, что уже на первом году моего вхождения в замполитовскую службу начальник политотдела округа полковник Брилев с подачи политотдела отряда стал прорабатывать вопрос о возможном моем переводе на комсомольскую работу. Но когда об этом стало известно начальнику отряда, то есть тому самому подполковнику, он тут же отверг эту идею, заявив:
– Я знаю этого лейтенанта, комсомольского работника из него не выйдет.
И с упреком посоветовал политотдельцам серьезнее относиться к изучению деловых и организаторских качеств молодых офицеров.
А ведь сумей я тогда, на хлопковом поле, перебороть себя и доложить «по обстановке» не ему, а сопровождавшему его первому секретарю райкома, как знать, насколько бы я вырос сразу же в его глазах и как бы затем он оценивал мои деловые и организаторские качества. Думается, что возражений с его стороны по поводу моей комсомольской перспективы могло бы и не быть. Но эти рассуждения уже задним числом...

У ВАС И У НАС

Однажды после очередного дня хлопкосбора, когда личный состав с аппетитом расправлялся с вечерней полевой кухней, к месту, где мы расположились, подкатил легковой «газик» и из него вышли двое – в длинных темно-синих плащах и короткополых шляпах. Ближайшими к машине офицерами оказались мы с лейтенантом Хайруллиным. Приехавшие представились работниками местного и республиканского КГБ, поинтересовались, как идут у нас дела, как настроение среди солдат и населения, нет ли каких-либо криминальных данных. Оказалось, что завтра-послезавтра в местный райцентр Теджен ожидается прибытие товарища Бабаева.
– А кто такой Бабаев? – ляпнул я. На что один из представителей обиженно отпарировал:
– А кто такой Хрущев? – И, заметив мою обескураженность, добавил: – У вас – Хрущев, у нас – Бабаев.
Не берусь судить, какой смысл закладывался говорившим в эту фразу, но у меня она вызвала естественную настороженность своим откровенным противопоставлением: «у вас и у нас». Что это значило? И у кого это «у вас», а у кого «у нас»? Союз и республика? КПСС и компартия Туркмении? Русские и туркмены?
«Да, – размышлял я, – уж если фраза с таким прозрачным намеком вырвалась из уст представителя КГБ, то что на этот счет можно услышать среди местного населения?» Однако, забегая на много лет вперед, скажу, что никогда впредь, сколько бы и в какой бы обстановке ни пришлось мне общаться с населением приграничья, я ничего подобного ни от одного из местных жителей не слышал.
А тем временем карьера первого секретаря ЦК КПТ Бабаева закончилась печально. Однажды он был приглашен на Президиум ЦК КПСС, возглавляемый, как известно, тем самым «вашим Хрущевым», и вернулся оттуда в Ашхабад самым что ни на есть рядовым коммунистом или даже беспартийным – за детали не ручаюсь. За что он пострадал – ходили разные слухи: от неумения организовать руководство республикой до аморального поведения в быту А мне подумалось тогда: «Вот вам и «у вас и у нас», и что из этого вышло»


ТРАХОМА

Председатель, или, на местном языке, – башлык одного из колхозов, кому мы оказывали помощь в сборе хлопка, пригласил нас, группу офицеров, в гости, на ужин. Это было мое первое посещение туркменского очага и семьи. И оно произвело на меня такое гнетущее впечатление, что я долгое время никак не мог отделаться от чувства брезгливости, испытанного в тот памятный вечер.
И вместе с тем мне все там было интересно. Грубые глинобитные стены жилища с земляным, покрытым кошмами полом; запыленные, едва пропускавшие солнечный свет окна; острый запах смеси керосина, закисшего молока и сырой бурдючной кожи; грязно-серый обрывок тряпки, обозначавший место «стола» на довольно старой и вытоптанной кошме. И мы, трое-четверо гостей, и сам башлык, расположившись вокруг «стола» на кошме, полусидя, полулежа, перед основной трапезой пьем из пиал зеленый и, кажется, совершенно безвкусный чай.
Куча детей, пять-шесть пацанов, только что по команде хозяина покинула гостевую комнату И не знаю, как кому из моих коллег, а мне уже давно хотелось распечатать бутылку крепкого напитка – «арака», то есть водки, и как можно скорее погасить в себе брезгливую дрожь, охватившую меня при встрече с глазу на глаз с несчастными туркменскими детьми. И пусть не покажется бессердечным с моей стороны, но видеть их мне было страшно.
Меня не раздражали их чумазые, заскорузлые и сопливые лица, замызганные и засаленные штаны и рубашки. В условиях хлопковой страды и временного полевого жилища это еще можно хоть как-то оправдать. Но когда я увидел на лицах мальчишек те места, где должны светиться детские глаза, я действительно был потрясен. Казалось, что это были вовсе не глаза, а до краев заполненные крутым зеленым гноем глазницы.
Вот так я впервые услышал и прочувствовал это страшное слово – трахома, название болезни, что безжалостно поражала зрение детей хлопкосеющих районов...
Хозяин наполнил пиалы спиртным, и Толя Крестовников, как старший из гостей, произнес наш первый тост – за хозяина дома. Потом пили за дружбу, потом еще и еще.
Спиртное всегда действенно. Оно бесстрастно делает свое дело, благое иль худое – это особая статья. Не обошлось без его воздействия и на этот раз. После второй-третьей пиалы страхи от встречи с трахомой поутихли, а затем и вовсе забылись. И когда пришло время покидать гостеприимного хозяина, мы громко и дружески прощались с ним, и на его и на наших лицах сияли широкие и благодушные улыбки.
Но прошла ночь, а с нею и похмелье, и вновь явилось предо мною страшное вчерашнее видение – трахома. И хотя ныне эта коварная болезнь не значится в списках неизлечимых, я все равно никак не могу позабыть ту случайную встречу с несчастными детьми в доме башлыка-туркмена.


СОЛЬ ПО-ТУРКМЕНСКИ - "ДУЗ"

И еще один эпизод из хлопковой страды. Мы, трое офицеров – со мною были лейтенанты Саша Хижняк и Витя Подгорный, после трудового дня хлопкороба и отбоя личному составу, придя в комнату, отведенную нам в здании правления колхоза, решили по какому-то поводу выпить. Бутылка водки у нас была, были чурек и лук, а вот соли не оказалось. Выйдя наружу и позвав сторожа-бабая, мы обратились к нему:
– Яшули, нужна соль. У тебя есть соль? Соль надо.
– Бар-бар, – заторопился старик и скрылся в потемках. Вернувшись, он протянул нам три крупные головки лука.
– Яшули, – подосадовали мы, – да нет, не лук нам нужен, а соль.
Старик непонимающе вздернул плечами, улыбаясь. Тогда Саша Хижняк, взяв луковицу в одну руку и тыча ею в ладонь другой, наглядно продемонстрировал, что нам надо.
– А-а-а! – обрадовался старик.– Дуз! Дуз! – и проворно выбежал наружу Через минуту-другую он принес нам соль.
Оказалось, когда мы просили соль, это слово звучало для старика как «согон» и означало лук. А соль по-туркменски – «дуз»
Я остановился на этом забавном эпизоде вовсе не для того, чтобы лишний раз продемонстрировать наши примитивные досуговые запросы: бутылка водки, чурек, лук, соль. Я о другом, более важном. Дело в том, что пограничники вообще, а мы – «туркмены» – в частности, крайне небрежно, если не пренебрежительно, относились к местному языку. Это они, местные жители, должны были понимать нас, а мы их – вроде бы и не обязательно. Несправедливо это. А ведь на этот счет в пограничных инструкциях есть одна примечательная статья, гласящая, что каждый пограничник обязан знать местные обычаи и традиции и уважительно относиться к ним. Видимо, о языке требуется отдельная и более конкретная статья.
А на заставу, пока находился на моем первом учебном пункте, я так и не смог попасть. И только в канун Нового, 1956 года с группой молодого пополнения все-таки прибыл к основному месту своего назначения – на заставу «Акар-Чешме», что в переводе означало «Чистый родник». Не правда ли – символично и обнадеживающе!

[Petrovich-svp]

Воронин Иван Александрович, Приветствую Вас Иван Александрович!
Смотрю, процесс пошел.
С удовольствием
почитаю.

[Воронин Иван Александрович]

Да, Виктор, с твоей наводки создал тему "Моя граница", и вроде бы пошла. Спасибо. Попытаюсь отработать её полностью в соответствии с изданным вариантом и с возможными незначительными поправками и сокращениями. А скажи, пожалуйста, почему нельзя подать страницу традиционного книжного формата, а не такой непомерно растянутой в ширину. Для чтения весьма и весьма затруднительная форма. Может быть есть какие-то пояснения на этот счёт? С уважением - Иван Александрович

[Воронин Иван Александрович]

Глава 2. ГДЕ-ТО МЕЖДУ КУШКОЙ И СЕРАХСОМ

Если на обычной географической карте между Кушкой и Серахсом провести прямую линию, а середину ее обозначить точкой, то эта точка как раз и укажет на то место, где располагалась в наше время застава «Акар-Чешме».
Участок сложный, хотя не столько в оперативном, сколько в природно-климатическом отношении. Рельеф местности резко пересеченный: скалы, обрывы, щели, хребты, каменные завалы, промоины, сопки. Растительность полупустынная, однако обильная и разнообразная – от примитивного полынника до редчайшего орехового дерева – фисташки. Животный мир богатейший: от архара до леопарда, от «крокодильчика»-варана до аспидной кобры, от дикого голубя до гиганта орла-стервятника... и уж совсем диковинная популяция аборигенного красавца-кулана, или просто дикого ишачка.
Дороги примитивные, полевые. Средство передвижения – кони. До ближайших населенных пунктов, уже названных Серахса и Кушки, порядка 145 километров. Линия госграницы в 25 километрах от заставы – по руслу реки Теджен (Ге-рируд). Из контролирующих средств лишь вспаханная полоса – КСП. Связь проводная. Освещение керосиновое. Питьевая вода привозная. И хотя по участку разбросано не менее полдюжины родников, все они либо недоступны, как родник Нардеванлы, либо пуще тухлого яйца воняют, как родник Мельгеран.
Из гражданского населения – редкие гости геологи да отдельные егеря из местного заповедника. Справа и слева – соседние заставы «Адам-Улен» и «Зюльфагар».
Рассказывают, что в конце двадцатых годов застава «Акар-Чешме», с двух сторон зажатая выступами каменных сопок, оказалась легкой добычей басмаческой банды и в одну ночь была полностью уничтожена. Правда, легенда гласит, что спасся повар, укрывшись на время разбоя в русской печи за железной заслонкой. Он-то якобы и известил затем командование отряда о гибели заставы. Бандитская шайка была настигнута и разгромлена. Но, поскольку разгулу басмачества не было видно конца, заставу пришлось переносить в другое, более безопасное место.
Строили торопливо, да и материала, видимо, в достатке не было: местный камень, кирпич-сырец и обычная глина. Грубой кладки стены, глиняные крыши. Даже на традиционный дувал-забор сил не хватило. Хотя справедливости ради отмечу, что ко времени моего прибытия на заставу заборчик все-таки поставили – в три-четыре нити колючей проволоки, на кривых подсобных колышках. Но, забегая лет на десять вперед, скажу: заставу «Акар-Чешме» построили новую и на новом месте – каменную и с каменным забором, со всеми возможными к тому времени удобствами, вплоть до ванных комнат в офицерском доме. Появилась и своя вода, и другие заметные изменения – в технике, транспорте, инженерном оборудовании, сигнализации. Но все это стало служить и облегчать службу уже другим поколениям лейтенантов, а пока...
Как вновь прибывшего на службу офицера, с участком границы меня знакомил сам начальник заставы капитан Яков Иванович Дьяков. Многое запомнилось из тех первых выходов на госграницу, но особенно – вид местности с крутого обрыва хребта Элик-кая. Я впервые оказался на такой высоте, что, по сути говоря, никакой «местности» перед собой и не видел, кроме сплошного моря белых, как пенное молоко, облаков. Может показаться странным, но у меня появилось ощущение, что стоило только шагнуть с обрыва в эти густые облачные волны – и можно было плыть и плыть, как в море, в бесконечную даль...
Запомнилась и первая встреча с дикими животными – архарами. Это было уже внизу, за обрывом хребта.
– Смотри, – с улыбкой показал мне капитан, – вот они, красавцы.
И я увидел простым, без всякой оптики, глазом: метрах в ста от нас по скатам каменной сопки, следуя за вожаком, с десяток архаров не торопясь поднимались вверх. И хотя на сером фоне они выделялись не ярко, мне казалось, что я встретился с ожившими персонажами какой-то старинной восточной сказки. У капитана за плечами была винтовка, однако стрелять он не стал. (Впереди был еще целый день службы, и «заваленный» рогаль стал бы нам просто обузой.)
Основной особенностью участка границы заставы «Акар-Чешме» было то, что ее левый фланг примыкал к стыку трех государств: Иран – Афганистан – СССР Поэтому заставе было предписано два раза в месяц в район «стыка трех» высылать специальный пограничный наряд из пяти – семи человек во главе с офицером, со штатным оружием и другой, дополнительно на то предусмотренной экипировкой, при полном кавалерийском снаряжении.
Шел второй месяц моего пребывания на заставе, и мне пора уже было самостоятельно, во главе укрупненного пограничного наряда, выходить на «стык трех».

ВСТРЕЧА НА СПУСКЕ У КОЛОДЦА МЕЛЬГЕРАН

Начальник заставы капитан Дьяков многословием не отличался. И на этот раз, глубоко затянувшись «беломориной» и резко стравив через продолговатые ноздри густые дорожки дыма, он коротко отдал мне приказ на предстоящий выход в спецнаряд – по проверке линии госграницы на левом фланге участка заставы с детальным уточнением обстановки в районе «стыка трех».
Забегая вперед, скажу, что с основной задачей первого самостоятельного выхода на этот ответственный участок границы я справился довольно успешно. И более того, моему наряду удалось подтвердить предположение отрядных разведчиков о том, что со стороны Ирана на советской территории между линией границы и хребтом Элик-кая в ночное время появляются всадники – явно не для выпаса скота, так как в зимнее время через реку Теджен отару баранов переправить навряд ли возможно. Пройдет пять-шесть лет, прежде чем раскроется тайна обнаруженных нами признаков ночного пребывания иранских всадников на нашей территории. Однажды, реализуя оперативные данные разведчиков, укрупненный пограничный наряд на подступы к «стыку трех» возглавил недавно принявший заставу «Акар-Чешме» капитан Владимир Александрович Астафьев. Стопроцентных данных о том, что нарушители обязательно пойдут, у Астафьева не было. И тем не менее он не допустил ничего, что могло бы выдать присутствие пограничников на местности и дать возможность нарушителям либо обойти наряд, либо каким-то другим способом прорваться через рубеж засады. Была глубокая ночь, и они появились – три-четыре всадника с винтовками в руках. На оклик Астафьева «Стой! Бросай оружие!» всадники открыли огонь. Завязался бой, итог которого был таков: разгромленная банда, трупы контрабандиста и коня, раненый контрабандист и подбитый конь, оружие и двадцать килограммов опиума-терьяка. Как оказалось, контрабандисты шли из Пакистана в Иран, используя территорию Афганистана и кусочек, у «стыка трех», нашей земли.
За успешно проведенную операцию по разгрому банды Владимир Александрович Астафьев был приглашен в Кремль, и сам председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев вручил ему орден Красной Звезды. К сожалению, я в ту пору на этой заставе уже не служил, а то, глядишь, мог бы тоже отличиться. Но, как говорят, всему свое время. Пока я только начинал свою лейтенантскую службу на моей «Акар-Чешме» и, как уже было сказано, успешно справился с задачей первого выхода на «стык трех». Но «успешно справился» – это если говорить вообще, а в частности, по моей личной оплошности в пограничном наряде едва не произошло крупнейшее ЧП.
Получив от начальника заставы капитана Дьякова приказ на охрану госграницы в районе «стыка трех» и уточнив отдельные детали, я несмело обратился к нему
– Товарищ капитан, разрешите взять с собой винтовку Капитан помолчал и, чуть улыбнувшись, спросил:
– Не помешает?
– Никак нет, – поспешил я с ответом. – Отвлекаться от службы не будем. Это на случай, если встретимся на одной тропе.
– Ну смотрите, – согласился капитан и тут же предупредил: – Из архаров брать только рогаля, самку – запрещаю.
А надо заметить, что охота на заставах в ту пору вроде бы уже и не разрешалась, а фактически поощрялась, в чем мы и убедимся несколько эпизодов спустя.
Это было зимой, в феврале, однако снега на участке заставы не было. Стояла сухая, холодная, но безветренная погода. Вышли мы рано, планируя с рассветом пересечь КСП и спуститься от колодца Мельгеран вниз, в небольшую долину Я шел на своем рыжем и массивном Лиссабоне, возглавляя колонну, замыкающим был сержант Курочкин. Всего семь всадников, при полном кавалерийском снаряжении, со штатным оружием, пулеметчик с пулеметом; на всех – суточный запас продовольствия, воды и фуража. Ну и одна из основных на этот раз деталей экипировки – винтовка. Кстати, винтовки к тому времени на вооружении у пограничников уже не состояли, но у нас на заставе одна трехлинейка все-таки была. Ее специально (с разрешения командования) выдали для полуофициальной охоты на диких зверей.
Итак, я впервые возглавил наряд к «стыку трех», но также впервые вышел с дополнительной задачей – поохотиться. И потому одновременно с вопросами службы у меня из головы не выходили картинки воображаемых эпизодов встречи со зверьем. Из-за каждого куста, бугорка или сопки мне так и казалось, что они вот-вот выскочат: рогатые архары, клыкастые кабаны, а то и вовсе что-нибудь пятнисто-полосатое. Конечно же при таком моем обостренном желании встречи с дикими животными не появиться они просто не могли. Во всяком случае, я почему-то верил в это, как в само собой разумевшееся.
Начинало светать. Спешившись, колонна пошла от колодца Мельгеран на спуск. И в этот момент я их увидел... В конце спуска, метрах, может быть, в ста, нам навстречу по той же тропе двигались два кабана. Едва показавшись, они разом махнули в сторону и скрылись, притаясь за кустом гребенщика. «На ловца и зверь бежит», – почему-то подумалось мне, и я остановил коня.
– Кабаны, – тихо обратился я к солдату, следовавшему за мной, и он тут же сунул мне винтовку, принимая повод моего коня.
Лежа приспособиться к стрельбе под гору, круто вниз, оказалось неудобно и крайне неловко, и я никак не мог уловить момент, чтобы уверенно нажать на спусковой крючок. А кабаны, как назло, словно дразня и подначивая, все продолжали темным пятном выделяться, не шевелясь, из-за голых стеблей кустарника. Торопясь поскорее разделаться с животными или хотя бы с одним из них, я вскочил и, приняв «положение с колена», сразу же уловил на мушке темное пятно за кустарником. Все мои спутники терпеливо и тихо ожидали развязки. И конечно же мне никак нельзя было ударить в грязь лицом. Не свалю хотя бы одного из зверей, мне долго придется искать оправдания – как да отчего.
Оттянув назад курок винтовки, я тем самым поставил его на боевой взвод, и через секунду-другую должен был грохнуть выстрел (этот момент и поныне, спустя десятки лет, не вспоминается без страха и озноба).
Перед тем самым мгновением, когда мой указательный палец готов был нажать на спусковой крючок, темное пятно в прорези прицела зашевелилось и быстро поднялось над кустами в полный солдатский рост.
– Товарищ лейтенант, – донеслось до меня от кустов, – вы чего?
Я обмяк и опустил винтовку наземь.
За кабанов в сумерках рассвета мною был принят пограничный наряд, возвращавшийся со службы «секрета» по прикрытию так называемой «трубы» – промоины в скалах хребта Элик-кая. Возглавлял наряд ефрейтор Филиппов, кстати, мой штатный коновод. Он-то и вырос перед дулом моей винтовки, рискуя и спасая мою дурную голову от верной и неминуемой беды. Что-либо говорить в оправдание я не мог, но не мог и промолчать. И едва шевеля губами, обращаясь к Филиппову, я прошептал:
– Прости...
А сержанту Курочкину, вручая винтовку, почти приказал:
– Возьми и не давай.
О том, что случилось на тропе у колодца Мельгеран, к моей полной неожиданности, дальше свидетелей этого события никуда не пошло. А может быть, это мне так казалось, что не пошло. Но так или иначе, а от командования никакого «эха» ко мне не вернулось. Щадил меня и мой капитан. Не было на эту тему каких-либо толков и среди солдат.
И тем не менее меня неотступно преследовали те последние секунды, когда я собирался нажать на спусковой крючок. Мне было страшно об этом думать, но и не думать, хотя бы засыпая, я не мог Несколько ночей подряд просыпался в холодном поту оттого, что во сне все-таки нажимал на крючок, после чего следовал оглушающий раскат грома, сверкали молнии и были слышны какие-то странные голоса людей, призывающих о помощи.
И я дал себе слово: больше эту винтовку в моих руках не увидит никто. Однако не зря в народе говорят: одна беда не ходит.

ВОЛЧИЙ РАЗБОЙ

Капитан Дьяков ранее запланированного убыл в отпуск, и совершенно неожиданно я впервые оказался в роли начальника заставы. Люди, хотя бы мало-мальски причастные к границе, хорошо представляют себе, насколько это хлопотное дело – руководить заставой, пусть даже опытному капитану иль майору. А тут – лейтенант, вчерашний выпускник училища, чуть более четырех месяцев как вообще прибыл на заставу, и принять руководство таким сложным хозяйством... Неудивительно, что в первые же дни моего начальствующего дебюта случилось ЧП: на заставскую отару овец напали волки. И не просто напали, а растерзали около полусотни голов. Разбираться толком не стали, и по отряду был издан приказ, основная часть которого гласила: 1. На врио начальника заставы лейтенанта Воронина И.А. произвести денежный начет в сумме стоимости 45 овечьих шкур; и 2. Причиненный государству ущерб в мясном измерении возместить силами заставы за счет охоты.
Узнав о приказе, мой сосед справа, также временно исполнявший обязанности начальника заставы, старший лейтенант Гена Сторожук позвонил мне и выругался:
– А хрена они не хотят?.. Начет... Придет моя водовозка, садись и выезжай ко мне. Если есть, захвати бутылку.
Бутылки у меня, разумеется, не было. Но зато на участке заставы работали чумологи Марыйской экспедиции, а у них было много спирта. Без проблем заполучив фляжку медицинского, я отправился к соседу. А тот привез меня к своим друзьям на колхозную ферму «Джумаджик».
– О, – обрадовался приезду пограничников завфермой, – Гена, салам-алейкум!
– Здравия желаю, – отвечал Сторожук.– Знакомься: лейтенант Воронин – с «Акар-Чешме».
Хозяин назвал себя, протягивая мне руку, и добавил:
– Хош гелдиниз – добро пожаловать.
И мы прошли в кибитку. Пили, разбавляя, спирт, закусывали чем-то острым, из поджаренной свежей баранины, много говорили, шутили. Но, к моему нетерпению, ничего не было сказано о главном, зачем мы, собственно, и прибыли сюда. И только после того как все последние новости оказались исчерпаны, Гена начал, обращаясь к завфермой:
– Дорогой, ты уже знаешь нашу беду Давай, друг, выручай.
– Как выручай?
– Шкурами выручай. Сорок пять штук надо.
– Зачем шкурами? – посмотрел на меня хозяин.
– В тыл отряда надо шкуры сдавать, – пояснил я.– Или придется платить.
– Зачем шкуры? – вновь повторил тот.– Не надо шкуры.– Он взял какие-то бумаги, карандаш и, показывая их, проговорил: – Вот что надо, шкуры не надо.
Прошло минут пять, и мне был вручен документ, в котором официальной подписью и гербовой печатью удостоверялось, что заведующим фермой «Джумаджик» от пограничной заставы «Акар-Чешме» принято сорок пять высокосортных овечьих шкур. Я был рад и тому, что удалось заполучить этот документ, и тому, что друзья Гены Сторожука оказались и мне не чужими.
– Сак бол, хош, – раскланивался я, покидая ферму.
– Елуныз ак болсун – счастливого пути, – отвечали друзья.
Вот так, совсем, как оказалось, несложно, был реализован первый пункт тяжкого для меня приказа. Иное дело вырисовывалось с пунктом два – о возмещении «нанесенного государству ущерба в мясном измерении». Ведь предстояло добыть около тонны чистого мяса. Если перевести в живой вес архаров, их надо было брать не менее 35–40 голов.
– Да что ты паникуешь? – успокаивал меня мой сосед. – Вон Вася Зоров с «Келхауза» за одну ночь по восемнадцать джейранов берет. У него как ни ревизия, так недостача тысячи на три тянет, и все за счет охоты покрывает.
Все это так, дорогой мой сосед Гена. И спасибо тебе огромное за добрую помощь и хороший совет. Но ты ведь и представить себе не можешь, как я боюсь этой охоты. Никому в этом не признаюсь, но постоянно терзаюсь, помня, что надо выполнять приказ.
Жду возвращения моего капитана.

СЛУЧАЙНЫЙ ВЫСТРЕЛ

Вопреки моему опасению капитан Дьяков, вернувшись из отпуска и узнав об «овечьем ЧП», даже намека не сделал, что я виноват.
– Ну что, Иван Александрович, – произнес он спокойно, – приказ начальства будем выполнять.– И назавтра же с сержантом Курочкиным отправился за хребет Элик-кая.
Сам Яков Иванович был охотником превосходным: по меткости выстрела – первоклассным, по выбору цели – благородным. Он очень редко возвращался с охоты без добычи, но никогда не прицеливался в архариху-самку. Вот и тогда, в первые же дни после отпуска, капитан возвратился из-за хребта с двумя огромными рогалями. И, подзадоривая меня, оптимистично заметил:
– Ничего, Иван Александрович, не вешай носа – приказ выполним.
Однажды вечером он обратился ко мне:
– Завтра с ефрейтором Балабасовым выезжаете на охоту
«Товарищ капитан!» – едва не вырвалось у меня. Однако я слишком был виноват перед ним, чтобы хоть как-то возразить. И Яков Иванович спокойно продолжил:
– За хребет не спускайтесь. Поезжайте на Дыню, там будет надежнее.
Дыня – это название самой высокой (около тысячи метров) сопки. Своей формой она действительно напоминала огромную зеленую, зимнего сорта, дыню и была густо покрыта разнотравьем и редкими «шапками» фисташки. Там нередко можно было встретить выпасающихся архаров, а иногда и кабанов.
Выехали мы рано – так, чтобы к рассвету быть на месте. Однако наш выезд сразу же обложился густым и мокрым туманом, и по прибытии на саму сопку мы оказались утонувшими в настоящих облаках. И лишь часам к одиннадцати густой туман стал заметно рассеиваться, а затем и совсем исчез, вместе с чем пропала и всякая надежда на удачную охоту Время выпаса животных вышло, и они уже укрывались по щелям и промоинам. И нам с Балабасовым ничего другого не оставалось, как подкормить лошадей, подкрепиться самим и идти в обратный путь – на заставу.
Облюбовав фисташку с раскидистой кроной, мы спешились и расположились на привал. Сняв винтовку, я решил разрядить ее. А тем временем Балабасов, обходя фисташку, приглядывал место для «обеденного стола». И когда он, медленно ступая, поравнялся со мной и оказался в створе с дулом винтовки, внезапно прогремел выстрел... Балабасов, глупо улыбаясь, кротко и застенчиво посмотрел на меня и, сделав два-три шага вперед, опустился на траву. Я же, не менее обалделый, опустил винтовку прикладом на землю и не мог тронуться с места.
Как затем выяснилось, шептало боевого взвода винтовки оказалось настолько старо и истерто, что не могло каждый раз гарантированно удерживать курок на своем выступе. И когда я пытался извлечь патрон из патронника, курок с боевого взвода непроизвольно сорвался – и прогремел тот внезапный гром.
И вновь судьба оказалась милосердной к молодому лейтенанту. Пуля, едва чиркнув поверху солдатской шапки, оставила на ней чуть заметный паленый след – дорожку.
На заставу кони всегда идут торопливо. Широким шагом шли они и на этот раз, возвращаясь с сопки Дыня. И тем не менее я о многом успел передумать и со многими мысленно поспорить.
«Все! – обращался я к своим воображаемым оппонентам.– Больше я вам не охотник. И если я действительно виноват в гибели той полсотни баранов и нанес ущерб государству, то делайте на меня ваш начет, судите, в конце концов. Сколько там выйдет – тысяч пять-десять? Срок службы большой – выплачу Но пусть меня осудят за гибель баранов, да не за гибель солдата... Все, точка»
Я был бы нечестен прежде всего перед собой, если бы стал утверждать, что никогда в последующем не сделал ни одного шага по охотничьей тропе. Грешен – было. Добывал и архара, и джейрана, и кабана, и даже волка. Но все это были в большинстве своем единичные и случайные экземпляры. Ни влечения, ни даже интереса к охоте у меня так и не развилось. Слишком большим грузом давили на меня две мои охотничьи попытки: на спуске у колодца Мельгеран и на сопке Дыня.

[Воронин Иван Александрович]

Глава 3. СВАДЕБНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

В мой первый отпуск с границы мне необычайно повезло – я уезжал на отдых летом. Но «повезло» – это, так сказать, в целом, вообще. А в частности, в кассе железнодорожной станции Теджен скорее можно было достать билет на какой-нибудь международный суперлайнер, чем на проходящий единственный за сутки скорый «Ашхабад – Москва». И я вынужден был пойти на обычный в таких случаях прием – договариваться с проводниками. Договориться удалось, но лишь на одну остановку – до Мары. А когда на подступах к Мары я робко признался, что у меня пересадка аж в Ртищево, проводница не на шутку рассердилась.
– Да вы что? Вы думаете, что говорите? Не могу! Не могу! – и она отодвинула на край стола мои «червонцы».
– Мамаша, – взмолился я, – мне очень надо.
– А кому не надо? Всем надо, а мест нет. Готовьтесь к выходу, – и она решительно показала на дверь.
– Меня невеста ждет, – решился я на крайнее откровение. – Свадьба, понимаете?
– У каждого свои причины, просто так никто не ездит.– Она помолчала и, передразнивая меня, протянула: – Сва-а-адьба.– И вдруг ее что-то осенило, и она преобразилась. – Свадьба? – переспросила она.– Давайте ваши документы и идемте со мной.
Привела меня к бригадиру и сама же стала просить за меня как за жениха, опаздывающего на свадьбу.
– Да-а, – укоризненно протянул бригадир, осматривая мою офицерскую форму, – лейтенант-пограничник – и «зайцем»?
Я еще более смутился и вновь стал объяснять свадебную тему. Бригадир оказался человеком добрым, и через несколько минут я уже вернулся в вагон на свою законную боковую полку.
Что-то магическое оказалось в удивительном цветке, подаренном мне Ниной в наше последнее с нею прошлогоднее свидание. И как символ верности он удерживал нас обоих от каких бы то ни было неверных шагов. Полгода спустя после нашего расставания Нина так и писала в мой далекий Серахс: «Ты, наверное, увез половину моего сердца... Я не могу сделать ни одного шага в сторону». И в ответ на ее признания я не менее искренне записал в своем дневнике: «Ниночка! Все зависит от тебя».
Прошло около года нашего взаимного ожидания, и мы вновь встретились. И были откровенные объятия и поцелуи. И были конфеты «Ласточка» и кино. И были сваты и райзагс. А потом свадьба – на два дома и на три дня. Но затем наступило расставание. Нет-нет, мы не расставались, то у нее было расставание. Став женою лейтенанта-пограничника, Нина Лабзина, ставшая, разумеется, Ниной Ворониной, впервые и надолго оставляла родных и работу, подруг и родину. Оставляла, чтобы найти свое счастье там, куда увозил ее тот, кого она выбрала из многочисленных своих поклонников, кому она искренне и до конца поверила и с кем решилась идти по жизни одной – какой бы ни было трудной – дорогой, оберегая нашу общую и неделимую судьбу взаимно преданных супругов.
Так ли все это будет – покажут годы. А пока мы оба, я и Нина, верили: только так.
Наша дорога на Ашхабад началась с того, что в кассах станции Ртищево на проходящий скорый билеты не продавались вообще. А когда после полуторасуточной вокзальной суеты нам все-таки удалось стать пассажирами вожделенного скорого, наш вагон оказался так называемым прицепным, общим и до отказа набитым всеми жаждущими уехать на Ашхабад. И это в условиях августовского зноя заволжской степи и пекла среднеазиатской пустыни!.. Однако все обошлось благополучно, и к утру пятых суток пути мы прибыли на нашу станцию Теджен.
С выездом из Теджена на Серахс было уже легче. Получив наш свадебный багаж (ящик), мы недолго ожидали транспорта, выходившего с местной автобазы в сторону Серахса. Нина разместилась в кабине, я же устроился в кузове, на нашем ящике, среди россыпи кирпича, заказанного, как оказалось, тылом серахского погранотряда.
Грунтовая дорога на Серахс ухоженностью не отличалась и лишь местами была присыпана гравием. И потому этот отрезок пути протяженностью в 118 километров занимал не менее трех часов. В условиях южного туркменского пекла это был изнурительный маршрут как для водителей, так и для пассажиров. Здесь нередко случались аварии и дорожные происшествия, да и в тот раз оплошность водителя едва не обернулась бедой. Он задремал, и только проворность Нины спасла положение. Она резко ударила водителя по рукам, и он вовремя успел нажать на тормоза. Машина сбилась с дороги и уперлась в придорожный песчаный бархан, но все обошлось лишь общим испугом.
К обеду мы все-таки прибыли в Серахс. А уже к вечеру, после окончания какого-то штабного мероприятия с участием офицеров застав, мы продолжили наш маршрут в сторону «Акар-Чешме» Как единственной женщине, оказавшейся в офицерской компании, Нине предложили кабину, шутливо при этом заметив: «Не отвлекать водителя». Все остальные разместились в кузове, наполовину, как всегда, загруженном вещимуществом для застав.
Относительная вечерняя прохлада и предварительное посещение серахской чайханы придали офицерам веселого настроения и оживили общение между собой. Я же активного участия в байках поначалу не принимал, обдумывая, как представить всей этой компании себя и Нину в качестве молодоженов и распить при этом хотя бы бутылку вина. И уловив все-таки минуту затишья, произнес:
– Товарищи, – и секунду выждав, продолжил: – А между прочим, среди вас семья молодоженов едет.
Кузов машины словно вздрогнул от общего оживления. Раздался стук по кабине. Машина остановилась, и по рукам пошла бутылка с граненым стаканом. Первой было предложено выпить Нине. Ей, наверное, показалось в этой импровизации что-то странное и курьезное. Но она никогда не отличалась жеманностью и, лишь чуточку смутившись, отблагодарила за внимание офицеров, не отвергнув при этом и стакан вина.
Одной бутылки не хватило, и я распечатал другую. Так проследовали участок заставы «Довлет-Абад». А когда прибыли на «Ноур-забад», ее начальник капитан Паринов пригласил всю компанию к себе в канцелярию, и вновь нашлась бутылка вина.
– Ну нет, – возразил старший лейтенант Сергеев, когда машина спустилась во двор его «Шир-тепе», – у нас так небывает! – И мы с Ниной вместе с двумя-тремя офицерами оказались в доме хозяина и его гостеприимной жены. На столе быстренько появились немудреная заставская закуска, вино, и громко заиграл патефон. Даже плясали...
На «Адам-Улен» машина въехала уже с рассветом, и старший лейтенант Гена Сторожук встретил нас откровенным матом:
– Вашу мать, всю ночь просидели с Машей в ожидании, и все зря. А ну марш за мной! – и он привел нас с Ниной к себе на квартиру.
И все-таки к обеду, преодолев все гостеприимные точки, мы добрались-таки до нашей родной «Акар-Чешме», где в беспокойном ожидании прибытия молодой семьи провели все это время женщины заставы: Катя Дьякова, Галя Скачко и прачка Вера.
Закончить этот кусочек воспоминаний мне хотелось бы вот чем. Прощание с родными на нашей маленькой станции Кардаил; более чем тридцатичасовая сутолока на пересадочном Ртищеве; без малого пятисуточное пребывание в счастливейшей компании общего вагона с одной верхней полкой для отдыха на двоих; дорога из Теджена на Серахс с задремавшим шофером; и еще одна ночь по всем точкам-заставам левого фланга отряда – с бутылкой вина, с патефоном, с добрым матом Гены Сторожука и беспокойным ожиданием прибытия молодоженов на «Акар-Чешме». Ну чем это не свадебное путешествие лейтенанта-пограничника и его юной супруги середины пятидесятых годов двадцатого столетия?..


Глава 4. КОБРА

Люди по-разному относятся к этой грозной представительнице отряда пресмыкающихся. Одни причисляют ее к чудовищам и страшилищам и тут же готовы к зверской расправе над ней. Другие же, наоборот, считают ее чудом природы и боготворят.
Ныне известный ученый зоолог В. Е. Флинт, будучи аспирантом и стажируясь в Бадхызском заповеднике, в зоне которого располагалась застава «Акар-Чешме», так рекомендовал нам строить отношения с коброй.
– Не надо паниковать, – говорил он, выступая перед солдатами, – не надо шарахаться и приходить в ужас даже тогда, когда вы оказались один на один с аспидной коброй. Эта красавица страшна лишь в нашем воображении, а на самом деле она добра и благородна. Она никогда не нападает на человека первой. И более того, когда ее вынуждают к обороне, перед тем как совершить прицельный выпад, она обязательно два-три раза делает предупредительные выпады.
Однако комментарии зоолога – это все-таки из области теории. А вот как бывает в реальной обстановке при встрече с этой «флинтовской красавицей», приведу несколько эпизодов из жизни «Акар-Чешме».

САША И МИША И ИХ КОБРА

После кино, что демонстрировалось днем при занавешенных окнах казармы, дети замначзаставы Я. Ф. Скачко, дошколята Саша и Миша, заторопили маму Галю домой – им хотелось пить. Женщины шли медленно, делясь впечатлениями от картины, и дети, оторвавшись от мамы, бегом пустились в сторону дома. Скрывшись за дверью, они вдруг выбежали обратно, крича наперебой:
– Кобра! Кобра!
Мама Галя бросилась к детям. Младший Саша прижался к маме, а старший Миша энергично потянул маму в дом. Войдя в комнату, где сразу же при входе, справа у стены, стояла детская койка, женщина увидела на белом пододеяльнике свернутую в крупный серый калач толстую змею. Подхватив детей, мать с криком выбежала из дома, зовя на помощь. Тут уже были и другие женщины. Прибежал из канцелярии заставы и отец, Яша Скачко. Однако кобры на месте уже не было. Куда она скрылась – так и осталось невыясненным. Порешили, что, пока кричали, бегали, она улизнула в какую-нибудь щель. Да и кобра ли это была? И тем не менее приятного мало, когда пусть даже и не кобра, а какая-то иная гадина покоилась в постели детей. И койку Саши и Миши переставили на другое место.

СЛУЧАЙНЫЙ УКУС

Ефрейтор Балабасов (тот самый Балабасов, который сопровождал меня на неудавшейся охоте на сопку Дыня), получив с вечера задачу – выйти с утра на конное боронование КСП, вспомнил, что стельки в его сапогах совсем поистерлись и их надо чем-то заменить. И тут ему подсказали, что у забора при въезде на заставу валяется картонная коробка – вот, мол, тебе и стельки.
Время было вечернее, темное. Керосиновые лампы из окон казармы света во двор много не давали. Не взял с собой Балабасов и фонаря «летучая мышь». Однако коробку обнаружил быстро и, потянувшись за ней, вдруг заметил внутри нее нечто темное, похожее на змею. Он тут же поспешил отдернуть руку, но было уже поздно. Больно уколовшись, он заторопился на свет, в комнату дежурного. В мякоти большого пальца была хорошо обозначена точка укола. Ему посоветовали на всякий случай отсосать пораженное место. Отсасывая и сплевывая розовую слюну, он почувствовал саднящую боль в пальце. А затем прямо на глазах палец начал приобретать сероватый оттенок. Балабасову стало плохо.
Фельдшер отряда Миша Ошарин смог добраться до заставы только к рассвету, когда Балабасов уже терял сознание. В Марыйском военном госпитале его лечили от предполагаемого укуса сразу трех змей: кобры, яфы и гюрзы, обитавших в окрестностях заставы. Выписавшись из госпиталя, ефрейтор в ожидании поезда на Теджен проводил время в парке у вокзала. Тут ему вновь стало плохо, и его подобрала «скорая»...
Дослуживать остававшиеся до приказа на увольнение полгода Балабасову не пришлось – по состоянию здоровья он был комиссован и досрочно уволен в запас.
От случайной пули во время нашей с ним охоты на Дыне его бог уберег. А вот от случайного укуса ядовитого аспида уберечь не сумел.

ОТ РУКИ НИНЫ ДО ВОРОТНИКА КОБРЫ
ОСТАВАЛОСЬ МГНОВЕНИЕ

Уезжая вместе с мужем в отпуск, Катя Дьякова оставила свое хозяйство с десятком кур-несушек под наблюдение соседки – Нины Ворониной. К тому времени Нина была хозяйка еще молодая и своими курочками обзавестись не успела. И тем не менее с удовольствием принялась осваивать роль птичницы на соседнем курятнике.
Поднявшись утром, она первым делом шла теперь к этому важному для нее хозобъекту. Открывала дверь, выпускала птицу, насыпала корм, добавляла водички и, поговорив с петушком и курочками, вынимала из гнезда яички, после чего уходила домой. В тот день все шло по отработанной схеме, оставалось лишь заглянуть в полуосвещенный уголок с ящиком для гнезда. Протянув туда руку, Нина вдруг отдернула ее, скорее почувствовав, чем увидев в гнезде странное явление: на яйцах, приподняв чуть распущенный воротник, шевелилась кобра.
Пятясь в испуге к выходу, Нина по-детски звонко закричала, призывая на помощь. В это время у офицерского дома работали двое солдат, счищая лопатами вздувшуюся штукатурку со стены. Они-то и бросились на отчаянный призыв Нины.
Когда я, отдыхавший после ночного наряда, был поднят и как по тревоге прибежал к месту происшествия, порубленная лопатами кобра все еще корчилась, размазывая тягучий желток по земляному полу курятника.
Сколько сантиметров разделяли протянутую руку и поднятый воротник кобры и что заставило Нину именно в то нужное мгновение отдернуть руку – сказать трудно. Видимо, тут не обошлось без какого-то внутреннего интуитивного «зрения». Во всяком случае, сама Нина другого объяснения случившемуся найти не могла.

РОКОВАЯ ЗАБАВА

Это ЧП произошло уже после того, как я оставил заставу «Акар-Чешме». Но, поскольку оно тоже связано с коброй, я посчитал целесообразным рассказать и о нем. Ну хотя бы в науку тем, кого увлекают порой некие странные хобби.
Начальник заставы «Акар-Чешме» Владимир Александрович Маркин, убывая к новому месту службы, пригласил по этому поводу своего коллегу с соседнего «Зульфагара» – Александра Надутого. Не знаю, как шло прощание друзей на квартире Маркина, но затем оба они оказались на «Зульфагаре», в доме Надутого. Саша жил один: с семьей ему не повезло. И, наверное, для скрашивания минут одиночества он организовал у себя на квартире оригинальный живой уголок – ящик с коброй.
– Правильно, молодец, – с юмором заметил Маркин, – от гюрзы-жены избавился, теперь натуральную кобру завел. Наверно, эта более преданна, чем была та, – с намеками заключил сосед.
– А ты знаешь, – поддержал Надутый, – она действительно умница.
И Саша тут же начал демонстрировать перед другом свое умение общаться с грозным обитателем зооуголка. Однако, то ли он, торопясь, допускал ошибки, то ли кобра была настроена агрессивно, нормальные взаимоотношения не складывались. Пытаясь все-таки доказать превосходство над несговорчивой на сегодня партнершей, Саша продолжал «фокусничать», опрометчиво близко манипулируя перед коброй руками. Как и следовало ожидать, один из выпадов аспида оказался прицельным, и на руке хозяина обозначился укол.
Пострадавшего срочно отправили в сторону Кушки в качестве пациента военного госпиталя. А далее был самолет и еще один госпиталь – теперь уже в Ташкенте. Через месяц-другой Сашу благополучно выписали, и он вернулся к исполнению служебных обязанностей (расставшись, кстати, с коброй). Но полгода спустя вновь госпитализировали и вынуждены были ампутировать пораненную коброй руку. Не буду утверждать, что эта драма – последствие именно того укуса. Может быть, просто роковое совпадение. Но случилось так, что и ампутация руки уже не помогла: очень скоро Саши не стало.
Вот такая она, «добрая красавица», кобра.

[Воронин Иван Александрович]

Глава 5. ПОДСПУДНАЯ БОЛЬ

Нередко наша жизнь складывается так, что мы просто не замечаем, в какое удивительное время живем. Я, например, только по прошествии многих лет обратил внимание, что уже в самом начале моего профессионального становления по стране прокатились такие, как ныне бы сказали, судьбоносные события, актуальности которых хватило на десятилетия. Судите сами.
Буквально в первые же месяцы моей офицерской карьеры вся страна была потрясена сенсационным заявлением о том, что, оказывается, далеко не все было так гениально у нашего вождя товарища Сталина, как мы были приучены верить. Оказалось, что он вовсе не гений, а некий «культ».
Страсти вокруг этого поистине шокирующего события только набирали силу, а тут новый сюрприз – антипартийная группа и ее провал.
И только в этой связи успели отблагодарить военных лидеров за их решительные действия в пользу первого секретаря ЦК Н. С. Хрущева, как и среди самих военных объявился, по выражению того же Никиты Сергеевича, свой «бонапарт» в лице аж министра обороны маршала Г К. Жукова.
Тема эта не только всем хорошо известна, но и порядком надоела, ибо используют ее всяк и каждый – кому как угодно и выгодно, и если мною она тоже затронута, то лишь с одной-единственной целью: вспомнить на каком политическом фоне шло становление молодого офицера. Как я, недавний выпускник военного училища и начинающий заставский политработник, реагировал на все эти события?
–Да что тут вспоминать! – могут возразить мне свидетели тех далеких событий.– Как приказывали, так и реагировал.
Да, но это – если официально, а я ведь не только официальное лицо, обязанное нести идеи партии и правительства в массы, я еще и просто человек. И в этой связи мог иметь какие-то свои, сокровенные, соображения, которые меня волновали и будоражили. Ну, скажем, о «культе личности».
Начну с памятного для меня события, связанного с именем Сталина, – оно произошло еще при его жизни, когда я был старшеклассником средней школы. На уроке литературы по разбору идейного содержания романа Герцена «Кто виноват?» я осмелился перенести этот вопрос из эпохи крепостничества в России на нашу тогдашнюю действительность.
–Во времена Герцена, – развивал я перед учителем свой вопрос, – в России господствовал крепостнический строй. И вполне резонно можно было утверждать, что в нищете и бесправии народов России он и был виноват – тот самый нехороший строй.– А кто, – спрашивал я наивно у преподавателя, – виноват в той же самой нищете народа в нынешней России?
Разумеется, ответа на свой, «не по теме» заданный вопрос среди учителей я не нашел. Однако совершенно неожиданно получил его от моего дедушки.
–Не знаешь, кто виноват? – сердито спросил он и, выдержав паузу, ответил: – Сталин твой виноват.
Я испугался такого, как мне показалось, страшного ответа и более никогда при дедушке к этой теме не подступал. Но потом, годы спустя, когда дедушки не стало, весьма сожалел, что не поговорил с ним обстоятельно, в чем же Сталин был виноват.
Примерно так же воспринял я и постановление ЦК «о культе» страшно и вместе с тем непонятно. А тут еще и редакционная статья из китайской газеты «Жэньминь жибао» с утверждением – в противовес нашему ЦК – о том, что Сталин займет свое достойное место в мировой истории.
Но мы были приучены искренне верить в вождей: как вчера безоглядно шли за Сталиным, так и после него единодушны были в поддержке нового лидера – Хрущева – с его решительной борьбой за искоренение последствий «культа». И чтобы подтвердить эту мысль о единодушной поддержке, приведу такой пример.
Я побывал в отпуске на своей малой родине. Приезд пришелся на время, когда народ уже втянулся в водоворот страстей вокруг «культа». И вот какая деталь буквально поразила меня здесь, в моих родных воронежских Песках.
Перед ветхим зданием РДК некогда стоял памятник И. В. Сталину – на невысоком постаменте увеличенная фигура во весь рост. Продолжал он стоять и тогда – полгода-год спустя после начала разоблачения его «культа». Но, боже мой, что с ним стало? Избит, пальцы рук выломаны, глаза выщерблены, нос – огромный сталинский нос – срублен... Я стоял и думал: «Вандалы...»
И только позже, опять же задумываясь над ответом моего дедушки о вине Сталина, я размышлял: «А может быть, он и впрямь виноват. Но в чем? Какую вину мог вменить ему мой дедушка? Может быть, ту, что, став вождем народа, Сталин не сумел распознать истинных врагов народа и своих врагов. Тех, кто создавал тот же сталинский культ, раскручивал сталинский гений и кто его же властью и от его имени расправлялся с неугодными для себя «врагами народа». Ведь хорошо известно: там, где есть культ, обязательно должны быть и некие «культисты», порождающие культ и эксплуатирующие его в своих же собственных целях. Но когда взращенный ими культ умирает, они же первыми и открещиваются от него, дабы возложить на него всю тяжесть своих личных преступлений.
Разве не так было и с «культом личности И.В. Сталина»? Разве не те же самые «культисты», воспевавшие «исторические завоевания социализма», затем бессовестно предали его, превратившись в оборотней и «реформаторов нового типа»? Не зря сам Иосиф Виссарионович говорил: «После моей смерти много мусора нанесут на мою могилу, но придет время и сметет его... Я одинок. Россия – колоссальная страна, а вокруг ни одного порядочного человека»...
Разоблачение загадочного «культа» набирало все большие обороты. И, видимо, чтоб придать им ускорение, обществу подбросили еще одну, не менее сенсационную загадку. Для меня она отозвалась ранним телефонным звонком начальника политотдела отряда Павла Пантелеевича Жеребцова. Поприветствовав и наскоро выслушав мой рапорт, полковник Жеребцов тревожно официальным голосом сообщил:
–Товарищ Воронин, сегодня в отряде состоится партийный актив. Сейчас же выезжайте в конном строю до заставы «Шир-тепе», туда выходит наша машина, – и немедленно в отряд.
Ничего не понимая, я попытался выяснить, о чем пойдет речь на активе, но полковник предупредил:
–О таких вещах по открытой связи не говорят, – и, повысив голос, добавил: – Надо дать решительный отпор отщепенцам, до конца разоблачить антипартийный характер их намерений. Готовьтесь к выступлению, – предупредил он и продолжил: – И чтоб камня на камне не оставить от предателей ленинского ЦК.– Закончив, Павел Пантелеевич вновь поторопил меня с выездом.
До «Шир-тепе» километров пятьдесят. И времени на обдумывание выступления на активе хватило бы с лихвой. Да вот незадача: о чем говорить-то? И лишь при встрече с отрядным политработником на «Шир-тепе» вопрос вроде бы стал проясняться: в ЦК и его Президиуме против первого секретаря Хрущева выступила группа, возглавляемая якобы самим Маленковым.
Вот те на!.. И вновь вопросы и вопросы...
С того времени, как Маленков добровольно сложил с себя полномочия главы правительства в пользу Хрущева, прошло уже более двух лет. Однако в народе мало кто верил в «добровольный» отказ, и люди откровенно сожалели о замене Маленкова на Булганина, а фактически – на Хрущева. И тот факт, что Маленков сам же в конце концов и восстал против Хрущева, однозначно подтверждал: ни о какой добровольности в передаче власти одним лидером другому и речи быть не могло.
А мне не давал покоя вопрос: кто и когда врал и продолжает врать? Маленков тогда, когда скороговоркой зачитывал свое заявление об уходе? Или Хрущев, который тогда пытался доказать необходимость фактического сосредоточения всей власти в своих руках, а теперь эту власть мог явно потерять – все из-за того же Маленкова?
Подобные «разборки» в высших эшелонах власти, разумеется, не могли проходить мимо души и сердца лейтенанта. Видимость правды, лукавство, несоответствие слова и дела, явная борьба за верховную единоличную власть – все это станет подспудной болью молодого офицера.

[Воронин Иван Александрович]

Глава 6. ЗАСТАВА «НИЖНЯЯ ЧААЧА»

Заканчивался третий год моего офицерского становления, и, видимо, пора уже было спросить себя, удачно ли начала складываться моя военная карьера. Скорее всего, однозначного ответа дать было нельзя. Были и успехи, и неудачи, были поощрения и взыскания. Какой-либо официальной итоговой аттестации с соответствующими выводами на меня пока еще не составлялось, «персонального дела» тоже не заводилось. Но и нашей пограничной медали пока что не заслужил.
И тем не менее мои серахские начальники все-таки вознаградили меня: устроили перевод на заставу с так называемым большим объемом работы. И мы с Ниной Митрофановной прибыли на «Нижнюю Чаачу».

ИЗ ДИКИХ МЕСТ К ЛЮДЯМ

Сама застава «Нижняя Чаача» не очень резко отличалась от «Акар-Чешме» – те же ветхие постройки, та же стесненность в размещении личного состава и семей офицеров. Однако здесь было гораздо больше преимуществ и по службе, и по жизни вообще. И, пожалуй, основное преимущество, которое мы приобрели, заключалось в том, что у нас появилась возможность общаться с местным населением. Нам так не хватало его на прежнем, хотя и заповедном месте... Там была дикая природа, много зверья, гадов и птиц, но не было людей.
Для офицеров застав отсутствие в ближайшей округе местных жителей, может быть, и не самый удручающий факт, поскольку скучать им даже в условиях безлюдной местности, по сути, некогда. Другое дело – одиночество женщин застав. Ни привыкнуть к этому, ни смириться с этим просто невозможно. Можно только оправдать, с одной стороны, долгом мужа – Родине служить, а с другой – долгом любящей жены – рядом с мужем быть. И хорошо, когда на заставе три женщины, пусть даже две, но чаще всего ей приходится быть одной. И, видимо, только умение терпеть и бесконечно ждать помогает ей исполнить все то, на что она решалась, соединяя свою судьбу с судьбою лейтенанта в зеленых погонах.
Вот бы в честь кого медаль отлить – в честь женщины заставы. Она это заслужила.
Но, хвала всевышнему, здесь, на «Чааче», ощущение оторванности от внешнего мира заметно ослабевает. Всего в двух километрах от заставы большой и по-своему богатый аул с центральной усадьбой колхоза и аулсоветом, со школой и медпунктом, с хлопковым полем и садом, с речкой Чаачинкой и бахчой, и даже с автобусным движением до железнодорожной станции Теджен.
И на самой заставе: собственное электроосвещение, автомашина ГАЗ-51, водозаборник с пресной водой, узел связи, стационарный сигнальный прибор «Тантал», сверхштатный личный состав.
А какие гости посещали заставу! Русские девчата из местного аула – учителя и медсестры, башлыки колхоза и аулсовета – Байли и Мухаметли, парторг Ата, завмаги Нурмухамед и Юсуп, заготовитель Куще, бригадиры и чабаны. Да что там, министры и писатели бывали в гостях! Правда, эти все более природой интересовались – охотой то есть...
И еще несколько слов в связи с переводом на «Чаачу». Перед тем как принять это решение, со мной вопреки правилам никто из командования разговора не вел. Очевидно, посчитали просто излишним испрашивать моего согласия на такой, скажем, престижный перевод. И я конечно же воспринял его не как волевой, а как добрый жест моих командиров, их доверие ко мне. Это же подтвердил и начальник политотдела отряда Павел Пантелеевич Жеребцов. Прибыв на «Чаачу», чтобы представить меня как нового замполита и говоря о служебных проблемах заставы, он сказал мне:
- Перевели вас на усиление. Направление ответственное, здесь нужен серьезный офицер и опытный политработник.
Естественно, такая оценка со стороны высокого начальника меня воодушевила, и я не мог не стараться, чтобы ее оправдать.
Застава длительное время жила без замполита, а в последнее время осталась и без начальника – он убыл с исключением из списков части на годичные курсы переподготовки. И, конечно, старшему лейтенанту Феде Коршунову, исполнявшему обязанности начальника заставы, нужна была помощь. Увидел ли он во мне своего помощника? По-моему, да. Во всяком случае, труднее ему не стало. А вскоре прибыл и вновь назначенный начальник заставы. Это был уже в возрасте, прошедший штабную службу и окружную школу сержантского состава офицер, понюхавший в свое время пороху и получивший несколько бандеровских отметин в затылок. Забегая вперед, скажу, что сложность заставской обстановки и последствия серьезных осколочных ранений в голову не позволят надолго удержаться моему начальнику в этой должности. Но это случится несколько позднее. А пока мы оба начинали притираться друг к другу, и в преддверии очередного праздника Великого Октября готовили заставу к так называемой усиленной охране госграницы.
Большие праздники, как известно, пограничники встречают с особым подъемом и настроением: торжественное собрание, кино, улучшенное питание... и ни минуты расслабленности по службе.
Пять-семь суток максимального напряжения. И не дай бог, чтоб в эти дни случилось хоть какое-то мало-мальски серьезное нарушение по службе или в дисциплине, тут же срабатывала цепочка по всем инстанциям – вплоть до центра. Такова была строгость и ответственность в такие дни. И тем не менее, несмотря на всю сложность, а порой и ажиотажность обстановки, мы с моим начальником-капитаном и окружным подполковником (без Феди Коршунова – он оставался на часах) сумели выкроить время, чтоб за легким символическим ужином у меня на дому отметить еще одну мою удачу: накануне праздника мне было присвоено очередное воинское звание – старший лейтенант.

НОВЫЙ НАЧАЛЬНИК ШТАБА
ЗНАКОМИТСЯ С ЗАСТАВОЙ

Через два-три месяца после того, как мы с начальником заставы приступили к работе на «Чааче», в отряд на должность начальника штаба прибыл новый офицер – подполковник Владимир Петрович Булыгин. Примечательным это событие оказалось не только самим фактом смены одного из руководящих офицеров отряда, но и, по крайней мере, двумя качественными характеристиками нового НШ. Во-первых, Владимир Петрович оказался единственным на то время офицером в отряде, имевшим высшее военное образование. И во-вторых, он прибыл в отряд с так называемой советнической работы из ГДР, что придавало ему некую таинственную значимость и вызывало повышенное любопытство.
Его знакомство с «Чаачой» выпало на время, когда стояла неуютная, сырая и холодная погода. Ночью – ветер, заморозки и снег; днем – пасмурно, грязно и промозгло. Дорожки двора, потеряв свое назначение, расплылись и утопали в грязи. Траншеи и окопы опорного пункта, возведенного по внешней стороне дувала заставы, оплыли и наполовину были залиты водой.
А Булыгин, прибыв на «Чаачу», как раз с того и начал, что дал начальнику заставы «вводную» на действия личного состава по команде «К бою!», то есть занятие опорного пункта. Начальник заставы, вместо того чтобы немедленно среагировать на в общем-то несложную обстановку, стал объясняться, что-де грязь, слякоть, полузалитый лужами опорный пункт и прочие неудобства не позволят заставе уложиться в нормативы.
- Потеряем лишь зря время, – заключил капитан, – да поваляемся в грязи.
Подполковник посмотрел на часы, демонстративно показал их начальнику заставы и спокойно произнес:
- Контрольное время пошло.
И только после этого мой капитан подал необходимые команды.
Обходя траншеи и огневые точки опорного пункта, начальник штаба задержался на позиции станкового пулемета. Выслушав доклад наводчика ефрейтора Передерия, подполковник отдал ему команду открыть огонь боевым патроном по указанной цели. Подобная практика с боевой стрельбой по учебной тревоге ранее на заставах не применялась, и начальник заставы вновь усомнился в целесообразности действий проверяющего.
- Товарищ подполковник, – возразил капитан, – это же учебная обстановка, а пулемет заряжен боевыми патронами.
- А что, – спросил подполковник, – ваш станковый работает только на холостых? – и тут же добавил: – Огонь! – И пулемет Передерия заработал, вызывая явное раздражение капитана.
На итоговом разборе действий заставы начальник штаба сделал несколько вполне уместных замечаний в адрес командования заставы. Однако наш капитан, несмотря на объективность и тактичность проверявшего, начал заметно нервничать. Поднявшись со стула, он заходил по канцелярии. На его лбу вздулась и часто-часто запульсировала фиолетово окрашенная вена. Подполковнику здесь, видимо, надо было остановиться и как-то смягчить назревавший конфликт, а он еще и добавил:
- Я высоко оцениваю действия ефрейтора Передерия и его второго номера. К сожалению, ваши действия, товарищ капитан, столь же высоко оценить не могу.
Но начальник заставы уже не слушал, что говорил проверявший. Подозрительно уставившись на изящную кожаную папку, лежавшую на столе, с блестящей дарственной табличкой – «От друзей, офицеров ГДР», капитан вдруг резко выбросил указательный палец в сторону папки и, зло шипя, выдавил:
- Уберите ее! Я ненавижу этот фашистский подарок. Кому вы советовали – фашистам? Они вот где у меня, – и он похлопал ладонью по затылку.– А теперь прибыли нас учить.
Темная вена на лбу капитана продолжала учащенно биться, и казалось, что из нее вот-вот брызнет фиолетовая кровь.
Наконец, Булыгин понял, что нормального разговора у него с начальником заставы не получится, и стал осторожен в обращении с капитаном, стараясь не вызывать у него излишне эмоциональной реакции на замечания.

КАК Я СТАЛ "ОЧКОВТИРАТЕЛЕМ"

Прошло недели две-три после знакомства подполковника с заставой, и мы с заместителем по боевой подготовке Федей Коршуновым прибыли в штаб отряда на десятисуточные сборы по программе командирской подготовки. А наутро четвертого дня сборов я был вызван к начальнику штаба.
- Ваш капитан болен, – сообщил мне Булыгин как давно созревшее свое заключение, – и сегодня убывает на лечение в госпиталь. На замену ему до вашего возвращения со сборов вчера был направлен офицер комендатуры капитан Барков (фамилия изменена), но и ему ночью стало плохо, и он просит вернуть его домой.
«Да что они там, – подумал я, – один – в госпиталь, другому тоже плохо...».
- А потому, – продолжил начальник штаба, – полчаса вам на сборы, возвращайтесь на заставу и вступайте в командование.
- Есть, – поторопился я с ответом. И, наскоро забежав в столовую, отправился по флангу, от заставы до заставы, на перекладных.
На свою заставу добрался не скоро – лишь к вечеру. Капитан Барков выглядел и впрямь болезненно. Его серое в складку лицо и кривая усмешка не могли не вызвать сочувствия. Он вяло ответил на мое приветствие и тут же направился к уже готовой к отъезду машине. Провожая его, я попытался выяснить, что случилось с моим капитаном.
- А!..– отмахнулся он болезненно и неопределенно. И помолчав, уже садясь в машину, как бы между прочим, добавил: – Тут, понимаешь, что-то ночью было, не пьянка ли? Разберись. Ну давай... – И он уехал.
Не прошло и часа после моего возвращения, как я уже знал: минувшей ночью на заставе совершено грубое нарушение воинской дисциплины. По крайней мере, четверо солдат по-своему отметили День Советской армии. Не хотелось верить, но это было так. Мало того, когда я в тот же вечер начал глубже вести разбирательство, предполагаемое количество участников пьянки существенно увеличилось.
Ночь пограничникам для того и дана, чтобы не спать. Но не столь же кошмарно, как это было со мной, когда я стал разбираться с участниками той пьянки! В целом уже к середине ночи «хмельная» картина довольно четко вырисовывалась передо мной: по разным местам и в разное время в распитии спиртных напитков принимали участие более десяти человек, не считая двух капитанов – начальника заставы и прибывшего ему на смену Баркова, которые с вечера, переложив заставу на сержантов, укрылись в комнате для приезжих и, довольно захмелевшие, лишь заполночь отошли ко сну. Не оттого ли Паше Баркову «стало плохо»? Особенно после того, когда он понял, что параллельно с выпивкой двух капитанов устроила себе праздник и некоторая часть солдат и сержантов заставы. Разбираться в таких случаях, а тем более отвечать перед начальством всегда сложно и ответственно, и потому штабной капитан запросился домой, посоветовав мне «разобраться».
Вторую половину ночи, хотя и не занимаясь уже разбирательством ЧП, я все равно провел в канцелярии заставы. Сразу несколько вопросов не давали мне покоя. И прежде всего я никак не мог понять, что могло стать причиной такого неординарного нарушения воинской дисциплины среди солдат и сержантов заставы. И в чем здесь моя как замполита вина? И как я смогу теперь смотреть в глаза начальнику политотдела полковнику Жеребцову, который так надеялся на меня как на «опытного офицера и опытного политработника». Хорошо, что в те дни его в отряде не было – то ли где-то в командировке был, то ли в отпуске, а то бы наутро пришлось уже перед ним ответ держать. Однако докладывать о случившемся начальнику отряда было еще сложнее. И не дожидаясь начала рабочего дня в управлении отряда, перебрав несколько вариантов доклада, я составил донесение о вчерашнем ночном происшествии, и телеграммой отправил на имя командира части.
Расследование представитель политотдела провел быстро, и вскоре был издан приказ. И была в том приказе одна памятная для меня деталь, мне как замполиту отводилась довольно неожиданная и оскорбительная роль – очковтирателя, с соответствующим «строгачом». Начальнику заставы же всего лишь указывалось на ослабление контроля с его стороны за работой замполита.
Вообще-то формальный повод, чтоб уличить меня в очковтирательстве, был. Выручая своего начальника, я задним числом приписал ему те профилактические мероприятия, которые он должен был провести с личным составом заставы в предпраздничные дни, но не сделал этого. Конечно, исходя из учиненной мною записи, можно было предположить, что подобные грешки с моей стороны могли иметь место и ранее. Но ведь ни одного такого случая в ходе расследования обнаружено не было! И тем не менее «очковтирательство», по выводам авторов приказа, явилось тем условием, благодаря которому и была совершена та беспрецедентная пьянка.
Конечно же было обидно за столь нелепые, с моей точки зрения, выводы, но что-либо изменить, как мне казалось, было уже нельзя.

УРОКИ ОКРУЖНОГО ПОЛИТРАБОТНИКА

Прошло несколько дней после расследования ЧП, и на заставу прибыл заместитель начальника политического отдела округа подполковник Ф. И. Фомиченко. Прибыл он один, без какого-либо сопровождения – ни отрядного, ни окружного, что немало озадачило меня и насторожило. «Тут что-то не то», – терялся я в догадках. Но, как затем оказалось, помощники подполковнику Фомиченко были не нужны. Во-первых, он отлично владел всеми сторонами жизни границы. И во-вторых, ему самому, лично, без какого-либо постороннего навязывания фактов и шаблонных выводов по ним, хотелось разобраться в том, что произошло.
На заставе я по-прежнему находился один – начальник все еще пребывал в госпитале, а Федя Коршунов сразу же после сборов уехал в отпуск. Подполковник Фомиченко, долго не раскачиваясь, активно включился в работу, и я, кроме основных своих служебных обязанностей, должен был повсюду успевать за ним: на службе, на занятиях, на беседах с личным составом, в столовой, в бане, в поездке к местным жителям... Пришлось ответить, наверное, на сотни его вопросов, а он все их ставил и ставил передо мной, вникая все глубже и детальнее в суть ЧП и жизни заставы вообще. Лишь изредка подполковник давал мне возможность заняться своим делом.
А ночью, когда, казалось, наступала, наконец, пора оставаться мне одному, а ему – отдохнуть, он сбрасывал с себя официальную озабоченность и предлагал вместе с ним поразмышлять над проблемами заставы. И не в порядке: я – начальник, а ты – подчиненный, так давай объясняйся, а на равных, непринужденно и откровенно.
- Приказ приказом, – говорил Фомиченко, – он поставил все точки над «и», в том числе и по поводу вашего очковтирательства. А вы сами, лично вы разобрались, что к чему, что все-таки на заставе произошло?
Я уже понял, что подполковнику можно было говорить не только то, что «надо», но и то, что мне хотелось высказать и о самом приказе, и о заставе вообще, и пошел на откровенность.
- Товарищ подполковник, я понимаю, что приказы не обсуждаются, но хочу доложить следующее. В том, что случилось на заставе, во многом виноват я. Но с тем, что за основу этого происшествия взяли некое очковтирательство, никогда не соглашусь.
- Кстати, – вставил Фомиченко, – мне не удалось по этому поводу переговорить с начальником политотдела отряда, он в отпуске, и приказ издан без его участия. Но я встречался с офицерами политотдела, и они подтверждают, что факты были.
- Товарищ подполковник, как же они не подтвердят, если они же авторы проекта приказа? Да и я не отрицаю, что приписал начальнику заставы мероприятия, которых он не проводил накануне Дня Советской армии.
- Хорошо, – продолжил Фомиченко, – к этой проблеме мы еще вернемся. Хотя могу уже сейчас сделать вывод из того, что мне удалось выяснить за эти два дня общения и с вами, и с личным составом: вопрос об очковтирательстве, скорее всего, возник вследствие поверхностного разбирательства причин той злополучной пьянки.
После такого откровения подполковника он показался мне настолько близким, что я готов был отбросить всю военную субординацию и громко закричать. «Федор Игнатьевич! Дорогой вы мой! Спасибо вам за эту реабилитацию. Вы сняли мою главную боль, а остальное для меня уже не страшно!» А он продолжал:
- Кстати, у вас на заставе удивительно откровенный народ, – и, помолчав, добавил: – Солдат, он ведь про нас, командиров, все знает, не то что мы о нем. Мы у него навиду, как на ладони. И как важно, чтоб мы об этом никогда не забывали.
И хотя я не очень четко уловил смысл последних фраз Фомиченко, тем не менее стало ясно: его многочисленные беседы и встречи с личным составом прошли не формально и не впустую.
Год назад «Нижнюю Чаачу» оставил старший лейтенант Виталий Александрович Змиевец. Чтобы показать, что это был один из сильнейших начальников застав отряда, а может быть, и округа, приведу лишь один эпизод.
Однажды в зимнее слякотное время на заставу прибыла группа офицеров во главе с начальником войск округа генералом Ковалевским. Старший лейтенант Змиевец готовился к занятиям по огневой подготовке с боевой стрельбой. Начальник войск выразил желание лично присутствовать на занятиях. Но перед самым выходом на стрельбище пошел сильный дождь. Построив заставу, Змиевец доложил:
- Товарищ генерал-майор, личный состав заставы для следования на стрельбище построен.
- Товарищ старший лейтенант, – предложил Ковалевский, – пока идет дождь, пригласите личный состав в лен-комнату на мою беседу. Погода прояснится – выйдем на стрельбу.
Ответ начальника заставы последовал незамедлительно:
- Товарищ генерал-майор, личный состав вверенной мне заставы готов выполнять поставленные задачи в любой реальной обстановке, в том числе и в обстановке, приближенной к боевой. Разрешите идти и приступить к выполнению стрельб?
Стрельба состоялась в реальных погодных условиях, в запланированное время. Присутствовал и генерал. А пока шла стрельба, в казарме кочегарили печи, накалялась сушилка, готовилась баня, а жена начальника заставы готовила для окружного начальства домашний куриный суп.
Не прошло и двух месяцев после того случая со стрельбой в «боевой обстановке», как Виталий Александрович Змиевец отправился к новому месту службы – в соседний отряд, комендантом вновь организуемой комендатуры. А еще раньше убыл на повышение и замполит заставы – Иван Васильевич Пчельников. И как же затем не повезло заставе «Нижняя Чаача»!..
На смену Виталию Александровичу пришел беззаботный, безалаберный офицер и просто несерьезный человек– и в семье, и в личном поведении, и в работе с личным составом он мало чем мог отличиться с лучшей стороны. Не на своем месте оказался и новый замполит, напрочь скомпрометированный ветреным поведением своей второй половины. И целый год эти два неудачных командира по существу разрушали коллектив.
Не хотелось бы искусственно сгущать тона и вокруг нынешнего начальника заставы, перенесшего в годы борьбы с бандеровцами серьезное осколочное ранение головы. О его неадекватной реакции на «обстановку» уже говорилось, когда он крайне раздраженно вел себя с начальником штаба отряда подполковником Булыгиным при его первом, ознакомительном посещении заставы.
Человеку с такой психической травмой доверять заставу, видимо, было нельзя.
- Это явный просчет кадровиков, – заметил Фомиченко, – и их придется поправлять.
Поправлял он и меня.
- Вы посмотрите на участников той пьянки. Ее организовал крайне недисциплинированный солдат, прикомандированный из другого подразделения. Но за ним пошли два члена комсомольского бюро и даже командир отделения. Это говорит о многом. И прежде всего о некачественном подборе актива.
Мне нечего было возразить на этот очевидный факт. Я и сам понимал, что хороший актив – это первейшее условие успешной работы замполита по созданию здорового коллектива заставы. Но у меня такого актива пока что не было. А Фомиченко продолжал анализировать мои промахи.
- По всей видимости, – говорил он, – вы отличаетесь доверчивостью к людям. В принципе, это хорошее и даже необходимое качество воспитателя. Однако нельзя при этом забывать и о таком важном правиле в работе с людьми: доверяя – проверяй. Речь идет о простейшем контроле. Ведь проведи ваш начальник заставы самые необходимые предпраздничные мероприятия с личным составом (которые, кстати сказать, вы и приписали ему задним числом) и организуй он элементарный контроль за их исполнением, расставив актив и сержантский состав по своим местам, – и не было бы того позорного происшествия.
Высказал Фомиченко и ряд других упреков: и по поводу нечетко выраженной индивидуально-воспитательной работы со всеми категориями военнослужащих, и за мою робость перед начальником заставы, когда требуется проявить принципиальность.
Но вот какое дело. После всего, что я услышал от этого далеко не рядового окружного политработника, мне не было ни обидно, ни больно, ибо я понимал: это справедливые, не надуманные и не традиционно избитые, а довольно конкретные и предметные уроки.
А месяца два спустя после дополнительных разбирательств ЧП, проведенных подполковником Фомиченко, был издан еще один, но уже окружной приказ, во исполнение которого мой начальник заставы, подлечившись в госпитале, переводился на другой, так называемый несамостоятельный участок работы. Так что, с долей иронии говоря, я вновь оставался «вне контроля» со стороны моего бывшего командира.
Хотя обида еще долгое время преследовала меня, выводы из этой истории я все-таки сделал, видимо, правильные. Всю мою последующую службу я крайне негативно относился к малейшим проявлениям того, что так или иначе могло быть связано со словом «очковтирательство». Оно стало для меня символом чего-то бесстыдного и противного существу моего характера.

МОЙ НОВЫЙ НАЧАЛЬНИК ЗАСТАВЫ -
ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ ПЧЕЛЬНИКОВ

Командовать заставой прибыл (переводом с соседней) старший лейтенант И. В. Пчельников. Уже одно то, что Иван Васильевич в свое время трудился на «Нижней Чааче» под непосредственным руководством Виталия Александровича Змиевца, вызывало с моей стороны к нему искренний интерес. Я хорошо помнил: когда эти два офицера возглавляли чаачинский коллектив, их имена и их застава были в числе лучших. И с откровенным удовлетворением принял Ивана Васильевича и как моего начальника, и, как затем подтвердилось, толкового офицера, серьезного человека и хорошего организатора.
Полнейшее взаимопонимание, общая боль за интересы подразделения, бескомпромиссная отдача делу и, наконец, бесхитростная дружба наших семей – все это самым активным образом влияло на положение дел в коллективе заставы.
Нас, офицеров, было трое, и мы стремились постоянно быть с личным составом. Пусть не спали в одной казарме с солдатами и не питались из одной алюминиевой миски. У нас все-таки был и свой дом, и свои семьи (иногда даже общий семейный ужин организовывали). И тем не менее с солдатским коллективом мы слились как одно целое. Нас разделяли лишь погоны и все то, что требовал в связи с этим Устав.
Да все это, скажут иные, треп. Ты давай нам результат!
Даю и результат. Спустя полгода после начала нашей совместной работы с Иваном Васильевичем мне уже было предложено принять командование заставой «Тедженка». И хотя данного назначения не состоялось (Илья Максимович Бон-даренко, убыв на курсы переподготовки, не был исключен из списков части, и должность начальника заставы оставалась за ним), сам факт предложения говорил о многом. И прежде всего о том, что обстановка на чаачинской заставе выправлялась, и командование отряда давало этому соответствующую оценку.
К осени нас подкрепили: вместо вяловатого Феди Коршунова прибыл энергичный, деловой и активный «боевик» лейтенант В. И. Строганов. К тому же в штат ввели еще одну офицерскую должность, которую занял молодой выпускник училища Вадим Илюшечкин. Четыре офицера на заставе – командованию отряда было теперь с кого спросить и за что спросить.
К сожалению, не успели ни мы показать, на что способны, ни с нас спросить за порученное дело. Ибо кому-то в высших эшелонах власти укрепление пограничных войск показалось явным излишеством. И вскоре над границей повеяли ветры решительных перемен, и многих из нас ожидала растерянность и неведомая перспектива.

[Petrovich-svp]

Воронин Иван Александрович, Приветствую Вас Иван Александрович!
Начал немного читать Ваше произведение.
К сожалению, на это не очень много
времени у меня.
Удачи Вам!

[Воронин Иван Александрович]

Глава 7. КАК НАС СОКРАЩАЛИ

В январе 1960 года очередная сессия Верховного Совета страны приняла особой важности Закон – «О новом значительном сокращении Вооруженных Сил СССР» (вскоре он стал известен под сокращенным названием «миллион двести» – по количеству намечавшегося сокращения войск). И, как у нас в таких случаях было принято, вся пропагандистская рать дружно и разом затрубила: «исторический», «своевременный» и пр., и пр. А посему быть пограничникам первыми – мы же самые дисциплинированные и самые управляемые войска...
По границе тут же поползли на разный лад версии и слухи, от правдоподобных до явно надуманных. Одни утверждали, что пограничников не тронут, поскольку их и за вооруженные силы-то мало кто принимает. Другие, наоборот, считали: если уж за кого и возьмутся, так это в первую очередь за нас. Даже прошел слух, что на заставах останется не более половины личного состава и по одному офицеру, а кое-где вообще вместо заставы будет так называемый «пост» во главе со старшиной-сверхсрочником. А юмористы еще и добавляли: и сделают из начальника заставы замбашлыка по пограничным вопросам.

ЛОЗУНГИ ОКРУЖНОГО АКТИВА

Вскоре в столице республики в одном из залов ЦК состоялся окружной партийный актив, в ходе которого хотя и в общих чертах, но все-таки стали проясняться основные направления сокращения войск. Что касалось Туркменского округа, то у него намечалась такая перспектива. Полностью расформировывался 18-й пограничный отряд, прикрывавший ашхабадское направление. Сокращались последние еще уцелевшие комендатуры. На афганском направлении ликвидировалась каждая вторая застава, а остальные урезались в штатах. Заставы иранского участка сохранялись, но также с сокращением личного состава и офицеров. Пересматривались штаты и управленческих звеньев погранотрядов.
Вспоминается атмосфера, в которой проходил тот актив: шумно, как всегда, показательно-торжественно и вместе с тем тревожно. Где доверительно и многозначительно перешептывались, где громко и совершенно не к месту раздавался смех, а у кого-то непроизвольно по щекам катились слезы. Полковник Ковалев, например, начальник Каахкинского погранотряда, стоя за трибуной, пытался многое высказать, но больше молчал и, как на похоронах, не стеснялся растерянного лица и откровенных слез.
Зато Миша Климов, серахский начальник заставы – с «Верхней Чаачи», выступая первым после официального доклада, речь свою произнес на одном дыхании и без традиционной бумажки. Закончил он примерно так:
– И я прошу командование войск округа в список уходящих в запас офицеров включить меня первым!
Он давно уже был настроен на увольнение, а тут этот актив. И Миша не мог не воспользоваться им для ускорения своего ухода на «гражданку». За что и был под занавес актива отмечен именными часами.
С заметным артистизмом и явно играя в искренность, произнес заключительное слово докладчик – начальник политуправления погранвойск полковник Г И. Заболотный. Восхищаясь глубоким пониманием коммунистами округа значимости принимаемых Коммунистической партией и советским правительством мер по повышению обороноспособности страны и качественному укреплению Вооруженных сил, в том числе и наших славных пограничных войск, главный политический начальник бросал нам, сидящим в зале:
– И какого яркого звучания и глубокого смысла родились в этом зале лозунги: «Мы – политические войска, и в этом наша сила!», «Бдительность в запас не уходит!», «Государственную границу СССР охраняет весь народ!».
И мы дружно и громко аплодировали ему, вершителю наших судеб. Он был на коне, не хватало только шашки и команды: «Руби! Руби! Руби!». Это потом, когда пройдет несколько тягостных в кадровом голоде лет и когда там, «наверху», наконец-то зададутся вопросом: а нужна ли была такая поспешность с сокращением войск и кто в этой акции особенно усердствовал, – вот тогда и попытаются отыграться все на нем же, начальнике политуправления Григории Ивановиче Заболотном. Только к тому времени он из полковников уже на две генеральские звезды станет выше и достать его будет не столь легко...
Уходить никому не хотелось, кроме, разве, одиночек. Каждый жил в тревоге: как с ним поступят. И когда начальник пограничного отряда с начальником политотдела объезжали заставы, чтобы исполнить формальную обязанность – переговорить с офицерами по поводу предстоящей им участи, наверно, любой из нас в душе надеялся все-таки на лучший исход. Однако мне своих шансов переоценивать было нельзя. Дело в том, что с самого начала моего лейтенантского становления и вплоть до недавнего времени мои отношения с командиром части складывались неудачно. Кто тут был виноват: он или я – судить не берусь. Но вот факты.

У МЕНЯ ВПЕРВЫЕ ДРОГНУЛИ КОЛЕНКИ

Прошло около восьми месяцев, как я, молодой лейтенант, прибыл в отряд. И так сложилось, что за все это время ни разу не встречался с начальником штаба (это и был как раз он – нынешний начальник отряда). Когда я впервые остался исполнять обязанности начальника заставы, случилось задержать двух нарушителей границы. Задержание оказалось ценным и первым в моей офицерской практике. Докладываю на радостях тогдашнему начальнику отряда. Тот отдает распоряжение подготовить соответствующие материалы к прибытию отрядных разведчиков. Приступаю к исполнению, и вдруг звонок:
– Говорит начальник штаба.
Только я успел раскрыть рот, «желая ему здравия», как он в лоб недовольным вопросом:
– Вы почему не докладываете о задержании нарушителей?
Подрастерявшись, я ответил, что доложил-де начальнику отряда.
– А начальник штаба для вас кто? – взревела трубка и закончила, угрожая: – Хорошо, мы с вами еще встретимся.
Через месяц он был назначен начальником отряда, и я перед отпуском явился к нему на доклад. Первое, что я от него услышал – совершенно неожиданный для меня вопрос:
– Так это вы грубили мне по телефону?
Не привстав со своего начальствующего кресла и даже не отреагировав на мое приветствие, он выставил на меня исподлобья показавшиеся мне страшными глаза – и у меня, честное слово, впервые в жизни от страха задрожали коленки. Как сейчас помню: мелко и часто завибрировали, стуча друг о друга.
От обиды я ничего не мог ответить и с горячим комом в горле покинул кабинет.
Не из приятных оказались и некоторые последующие встречи с ним. Одна из них, ровно год назад перед нынешним сокращением, закончилась его приказом, где я как замполит заставы совершенно произвольно и бездоказательно возводился в ранг «очковтирателя». И хотя позднее мое положение заметно изменилось к лучшему, я по-прежнему полагал, что рассчитывать на благосклонность начальника отряда мне еще рано.
И вот теперь эта – последняя с ним встреча, призванная решить мою дальнейшую судьбу. Правда, как уже было сказано, на заставу он прибыл не один, а с начальником политотдела, который относился ко мне куда добрее. И не только ко мне...

НАШ КОМИССАР

Павел Пантелеевич Жеребцов – из той когорты политработников, которой, к сожалению, заканчивалась комиссарская эпоха. Он был действительно духовным отцом для каждого из нас: от солдата-новобранца до ветерана-старшины-сверхсрочника, от выпускника-лейтенанта до майора-фронтовика. Честное служение Родине, доброта к людям, порядочность в быту и ни малейшего намека на сделки с совестью – неотъемлемые качества нашего политкомиссара. Простой и близкий нам человек, в каждом из нас Павел Пантелеевич видел прежде всего тоже человека. Судьба самого недисциплинированного солдата была частицей его судьбы. Вот пример из моей замполитовской практики.
Комсомольцы заставы решили исключить из своих рядов инициатора известной «чаачинской» пьянки Шевченко. По этому ли случаю или так совпало, но в день проведения собрания к нам прибыл полковник Жеребцов. А минувшей ночью тот же Шевченко преподнес заставе еще один сюрприз: будучи в пограничном наряде, обнаружил уходившего в сторону границы нарушителя и, чтобы не упустить его, пренебрегая ночной непогодой, сбросил с себя полушубок, валенки и сумел-таки настичь нарушителя и задержать его.
На собрании первым слово взял начальник политотдела.
– Товарищи комсомольцы, – начал Жеребцов, – за то, что комсомолец Шевченко допустил грубый дисциплинарный проступок, вы вправе спросить с него по всей строгости Устава ВЛКСМ. Но то, что он совершил сегодня, будучи на службе, это подвиг И за это товарищ Шевченко достоин быть поставленным на пьедестал.
Вот такой он был – и строгий и справедливый, наш комиссар. Испытал его доброту я и на себе.
Возвратившись из отпуска, в который убывал с дрожащими коленями, я доложил начальнику политотдела, что отпуск провел без замечаний, упомянул и о женитьбе.
– Что?! – выскочил Павел Пантелеевич из-за стола. Улыбка–во все рябоватое лицо, руки – в размах. Загребает меня в охапку, тискает и все приговаривает: – Поздравляю! Поздравляю! Молодец! – и, взяв меня за руку, командует: – Идем!
И привел меня к вельможному хозяину того самого кабинета, откуда полтора месяца назад я выходил с горячим комом, застрявшим в горле. Однако на этот раз все было иначе.
– Воронин женился! – словно наградную весть сообщил Жеребцов командиру.– Понимаешь, какое у человека событие – женился!
Со мною поздоровались. Меня пригласили сесть. И со мною вели разговор. А Павел Пантелеевич все восхищался и радовался моей женитьбе, казалось, даже больше, чем я сам.
Таким он был и в жизни, и на службе, в политработе – открытым и близким к людям. Но как он поведет себя на этот раз, какую «домашнюю заготовку» привезли эти два больших начальника по решению участи каждого из нас? Оставалось ждать недолго.

Я ВНОВЬ ПОЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ ОФИЦЕРОМ

Первым узнал свою судьбу Иван Васильевич Пчельников, мой начальник, – остается. Володя Строганов, замначальника, – остается, с переводом в другое подразделение. Прошлогодний выпускник училища лейтенант Илюшечкин – в списках на увольнение. Но ему легче: он в своем первом отпуске и ничего пока о своей доле не знает. Приглашают к полковникам на беседу и меня. То есть это мне представлялось, что на беседу, а практически все выглядело так. Зашел, доложил, и у меня справились.
– Как настроение, Иван Александрович?
Слегка теряюсь с ответом. Сказать, что «хорошо», значит, обмануть и себя, и их, сказать правду – «неважное», смелости не хватает. И вдруг придумал нечто неопределенное и в то же время правдивое:
– Настроение? По обстановке.
И Павел Пантелеевич утвердительно произнес:
– Будете служить.
– Спасибо, – не по-военному, вместо «есть», ответил я.
– Вопросы?
– Никак нет.
– Желаем успеха. Свободны.
У-у-уф-ф... Перевел я дыхание и вновь почувствовал себя офицером.
Месяца два-три спустя после начала акции с сокращением от застав границы по разбитым весенним дорогам потянулись «обозы» семей лейтенантов и капитанов. Они покидали границу, ставшие ненужными ей, получив в качестве компенсации обещанные льготы на жилье, трудоустройство и учебу.
Неожиданно разнеслись слухи, будто бы и два наших полковника, решавших недавно наши судьбы, командир с комиссаром, сами оказались кандидатами на сокращение. Слухи очень скоро подтвердились, и, подарив бывшим начальникам по охотничьему ружью, мы проводили их на заслуженный отдых.
Погранотряд возглавил прежний начальник штаба подполковник Владимир Петрович Булыгин. На должность начальника политотдела прибыл прошлогодний выпускник военно-политической академии майор Юрий Григорьевич Полунин.
Встреча с отставным полковником
Однажды летом, уже на пятом году моего пребывания в запасе, нам с Ниной Митрофановной необычайно повезло: мы оказались на отдыхе в одном из прекраснейших мест Подмосковья – в благодатном Семеновском. Там я встретил полковника в отставке А.В. Королькова, бывшего ответработника кадрового органа погранвойск. Словоохотлив, эрудирован, с хорошо сохранившейся памятью на имена и события.
Когда я сообщил ему, что здесь отдыхает и бывший начальник политуправления генерал Заболотный, мой новый знакомый сразу же оживился:
– О, Гриша! Да, мы с ним друзья.
«Ого!» – подумал я и некоторое время спустя, осмелев, спросил:
– Скажите, Александр Васильевич, я помню, когда его освобождали от должности начальника политуправления, ходили всякие слухи. А что все-таки послужило основной причиной его ухода?
– Элементарно, – с готовностью отозвался мой собеседник. – Я непосредственно участвовал в заседании коллегии комитета, где определилась участь Григория Ивановича.
Чувствовалось, что полковник очень хотел показать свою причастность к интересовавшему меня событию. И он продолжил:
– Речь на коллегии шла о проблемах погранвойск. А это, вы знаете, был шестьдесят восьмой год. К тому времени особенно остро стоял кадровый вопрос. После известного повального сокращения (а Гриша играл в нем ведущую роль) мы растеряли кадры окончательно. Сначала еще кое-как перебивались, а затем не знали, за что ухватиться. Начальников застав и их заместителей катастрофически не хватало. В академии имени Фрунзе всего было наших 20–30 мест, но и туда стало некого направлять. Цепочка – замначштаба, начштаба, начальник отряда – совсем оборвалась. Одним словом, сложилась кризисная ситуация. А Гриша, как всегда, решил блеснуть на коллегии красноречием: «Военно-политическая обстановка... Возросшее значение охраны госграницы... Нужны кадры, средства, финансы...» Председатель КГБ товарищ Андропов обычно внимательно выслушивал выступавших, а тут не выдержал и откровенно заметил: «Сначала разрушили основу охраны государственной границы – организационные и кадровые структуры, получили за это ордена, а теперь сложностями обстановки пытаетесь воздействовать на членов коллегии...» В общем, тогда выступление Григория Ивановича не было удачным.
Александр Васильевич замолчал, и я боялся, что он на этом и закончит, но торопить его не стал, и он продолжил:
– А через два-три дня захожу к Грише в приемную, а там уже Миша Смирнов, тогдашний редактор журнала «Пограничник», сидит. Чего, спрашиваю, не заходишь? Его нет, отвечает, только что убежал к Юре (так просто Миша называл Андропова). Минут через пять – семь появился и Григорий Иванович. Смирнов – к нему. А он, как ошпаренный: «Я уже не начальник политуправления!» Вот так и закончилась его карьера. А ведь начинал с чего? С лозунгов. Это была его же идея: «Государственную границу охраняет весь советский народ!» Он ведь рассчитывал как? Что границу после сокращения войск будут охранять не столько заставы, сколько чабаны да пионеры. А отсюда и отношение к войскам было такое. За что, в конечном счете, и поплатился, – закончил Корольков.
А я подумал: «Ничего себе расплата – от полковника до генерал-лейтенанта. Да и то сказать: не капитан же он со среднеазиатской границы».

[Воронин Иван Александрович]

Глава 8. КУРГАН НА РОВНОМ МЕСТЕ

К середине мая практически завершились все основные мероприятия по переводу границы на новые штатные структуры. А в конце месяца новый начальник политотдела отряда майор Ю. Г Полунин собрал политработников части на свое первое совещание.

ВСТРЕЧА НА "КОВРЕ"

Съехавшись накануне этого дня и расположившись, как всегда, у «тети Таси» – в одной большой «приезжей комнате», к вечеру замполиты границы организовали ведро пива и, кому сколько досталось, угостились на ночь.
Спиртного не было – его не было по Серахсу вообще. Но, пока замполиты заканчивали с пивом, в их комнату с хохотом ввалился начальник заставы «Яссы-Тепе» капитан М. П. Фофанов и, продолжая балагурить, выставил на стол бутылку самогонки.
– Ребята, тихо, – обратился он к нам, – всем не хватит, но желающих – прошу.
Нас с Володей Астафьевым, моим коллегой с соседней заставы «Чулькаман», среди желающих не оказалось. Да и вообще щедрого капитана едва поддержали два-три офицера. Долго ли они бражничали и ограничились ли их аппетиты одной выставленной капитаном бутылкой, мы с соседом не знали, потому как, несмотря на шумное застолье, все-таки заснули.
А тем временем в соседнюю с «приезжей», малую комнату прибыл ночной гость – командированный из Ашхабада майор. Заглянув в большую комнату и обозрев застолье с весело настроенной компанией, он укоризненно произнес:
– Веселимся? Ну-ну... Может быть, на этом закончим?..
А наутро командованию отряда поступила информация:
в «приезжей» офицерами застав была организована пьянка. Первым к начальнику политотдела вызвали капитана Фофанова.
– Хорошо, что мы не ввязались, – обратился ко мне Астафьев.
– Вообще-то да, – поддержал я.– Хотя что из того, что мужики бутылку распили? Конечно, тут с самогонкой связано. А может быть, что-то случилось?
– Да ничего не случилось, – уточнил Астафьев.– Окружник, видать, натрепался, вот и завертелось...
– Ну мы тут ни при чем, – заключил я.
Однако я здорово просчитался. Следом за Фофановым как раз нас-то с Володей Астафьевым и пригласили на «ковер» Заходим. Сидят двое: начальник политотдела и незнакомый нам офицер, оказавшийся начальником особого отдела по войскам округа полковником Шариковым.
– Ну докладывайте, – приказал Полунин, – что там у вас в «приезжей» произошло?
А надо заметить, что в подобных ситуациях большие начальники редко когда церемонятся с нашим братом, хотя бы предлагая приглашенным сесть. Они не пытаются что-либо выяснить, а требуют лишь подтверждения уже якобы известных им фактов. Так было и на этот раз – мы остались стоять у входной двери, и от нас требовали признаний: что-де произошло?
– Ничего, – простодушно ответили мы.
После короткой паузы заговорил полковник-особист:
– Юрий Григорьевич, товарищи, видимо, не поняли вопроса, – и он повернулся к нам: – Доложите, сколько вчера вечером в вашей компании было распито спиртного?
Мы оба молчали, воистину не ведая, что говорить.
– Товарищ Астафьев? – подключился майор и, помолчав, добавил: – Товарищ Воронин?
– Не знаю, – ответил я.
– Не знаю, – подтвердил Астафьев.
– Вы под чьими знаменами собираетесь служить? – вдруг резко встал из-за стола и сурово произнес Полунин и тут же разъяснил: – Не забывайте, вы под моим знаменем будете служить, и если хотите служить, то служите честно.
– Мы и так честно, – произнес я.
– Честно, – добавил сосед.
– Хорошо, – не унимался особист, – тогда ответьте: сколько вы лично выпили?
– По кружке пива, – признался я, – и легли отдыхать.
– Вообще-то, – обратился Полунин к окружному полковнику, – Астафьева я знаю по марыйскому гарнизону как непьющего офицера и честного человека. А вот почему товарищ Воронин упирается...
У меня в кармане лежал отпускной билет: завтра я должен был выехать в Ашхабад, так как получил разрешение поступать в университет. Но вот сейчас, в эти минуты, могу не выдержать, и все полетит к чертям. Пусть летит, но издеваться над собой я не позволю. Подыскиваю подходящие слова для ответа Полунину, а тем временем особист взвинчивает напряжение:
– Товарищ Воронин, нам известно, что сто грамм вы выпили, а сколько вы пили еще?
После такого хамства я уже не сдерживаюсь.
– Товарищ полковник, – четко, с расстановкой обращаюсь к Шарикову, – прошу меня не шантажировать.
Ах, как это профессиональное для особистов слово зацепило его! Он, словно ужаленный в мягкое место, вскочил со стула, выбежал из-за приставного стола и, закрутившись как игрушечный шарик, зашипел:
– Мы разберемся с вами, разберемся...
– Разбирайтесь, – бросил я и обратился к Полунину: – Разрешите идти?
Секунду-другую выждав, он разрешил нам выйти.
Назавтра я действительно убыл в отпуск. И как проходило дальнейшее разбирательство и чем оно закончилось, естественно, не знал. А когда два месяца спустя вернулся на заставу, о том инциденте уже и не вспоминали.

ПРИКАЗАНО ПРИНЯТЬ СЕДЬМУЮ

Прошло еще два месяца, и в канцелярии заставы раздался обычный рабочий звонок, каких за день бывает десятки. Только вот сообщались на этот раз далеко не обычные вещи. Во-первых, капитан М. П. Фофанов уходил из войск. Как оказалось, он был включен в список на увольнение по «миллиону двести», но ему, как фронтовику, дали возможность дослужить несколько месяцев, не хватавших до минимальной выслуги лет. Майское застолье в отрядной «приезжей», видимо, ускорило процесс увольнения, и теперь капитан уходил. Второе, чем оказался примечательным тот телефонный звонок, – он стал последним звонком на моем пятилетнем пути замполита.
Мне было приказано выезжать к капитану Фофанову и принимать заставу «Яссы-Тепе».
Нельзя утверждать, что я не ожидал назначения на должность начальника заставы. И все-таки приказ начальника погранотряда подполковника Булыгина оказался для меня внезапным. Было сказано буквально следующее:
– Выезжайте, принимайте седьмую.
Я замешкался, обдумывая: «Как – принимайте? Ведь предварительно со мною никто об этом не говорил. Выеду, приму, а в округ вызовут и не утвердят. Такие примеры уже были»
– Не сомневайся, – понял мое замешательство командир.– Вопрос уже решен, и приказ о назначении подписан. Прием заставы начать завтра.
И назавтра, 9 октября 1960 года, я прибыл на заставу «Яссы-Тепе», что в переводе с туркменского означало «курган на ровном месте».
«Ничего себе – «ровное место», – обдумывал я, принимая участок.– Одни барханы вокруг и, кажется, ничего кроме барханов. Сыпучие или устоявшиеся, оголенные или изредка поросшие, желтые и серые, крутые и плоские – словом, кругом одни «тепе» и никакого тебе «яссы», то есть ровного места». А впрочем, суть перевода для меня была и не столь важна. Значимо другое: «Яссы-Тепе» станет одной из лучших моих застав, где будут прожиты самые боевые годы жизни – офицерская молодость и одна пятая всей моей службы в пограничных войсках.

ПАДЕНИЕ

Я кавалерист: офицер кавалерии – моя дипломная специальность. Наш курс – последний выпускной последнего в стране кавалерийского военного училища. В период моей лейтенантской молодости пограничные заставы (во всяком случае на среднеазиатской границе) все еще оставались кавалерийскими, и коней по штату числилось меньше, чем личного состава, лишь на одного повара, а фактически их всегда было больше. Кавалерийская подготовка с преодолением препятствий и владением холодным оружием все еще не сдавала своих позиций как одна из ведущих дисциплин в системе боевого обучения пограничников.
Естественно, имея довольно основательную кавалерийскую подготовку, я чувствовал себя вполне свободно в вопросах как теории, так и практики «содержания и эксплуатации служебных животных». А тут вот какой конфуз с дипломированным кавалеристом приключился...
Принимая заставу, мне необходимо было выехать на тыловые подступы участка, познакомиться со скрытыми направлениями местности, встретиться с чабанами – они ведь ближайшие и единственные наши друзья и помощники во всей большой пустынной округе.
Приняв от дневального по конюшне подседланных коней, мы с капитаном Фофановым выехали по намеченному маршруту: по барханам в тыл, в сторону левого фланга. Сначала шли шагом, рядом, и капитан выдавал мне необходимую информацию по особенностям участка. Затем надо было поторопиться, и, перестроившись один другому в хвост, мы перешли на сокращенный галоп.
Я уже успел заметить, что и шаг, и галоп у моего коня мягкие и ровные; седока чувствует и понимает, на несложные элементы управления поводом, шенкелями, корпусом в основном реагирует. И я подумал, что, видимо, этого коня и закреплю за собой. Надо будет только подобрать хорошего коновода. Ведь насколько коновод любит и холит коня, так же конь послушно и верно служит и своему хозяину Но коновод – это потом, а сейчас... галоп моего коня внезапно обрывается, и я, будто выстреленный из большой и тугой рогатки, вылетаю из седла, через голову падающего коня лечу далеко вперед и плашмя всем телом шмякаюсь в зыбкий гребешок песчаного бархана. Пока я соображал, что произошло, конь быстро вскочил на ноги, шумно встряхнул всем телом, развернулся и тихо пошел в обратную сторону, на заставу. Поднявшись и почувствовав, что со мной все в порядке, я поспешил за конем, подзывая его к себе. Но конь продолжал уходить. Капитан Фофанов мое падение заметил не сразу, а когда понял, что случилось, и попытался как-то помочь мне, было уже поздно – конь на рысях помчался на конюшню.
Как кавалеристу и начинающему начальнику заставы мне было стыдно перед капитаном и перед собой. А еще большую тревогу и обиду пришлось испытать часом-двумя позже. Когда мы вернулись на заставу пешие, в поводу с одним конем, встретивший нас замполит, не скрывая иронической улыбки, сообщил:
– Когда конь прибежал на конюшню, солдаты все поняли: вот, мол, и еще один «кавалерист» на заставу прибыл.
Намек замполита оказался не только более чем прозрачным, но и очень болезненным. Я не должен был упасть. Более того, обязан был удержать от падения и самого коня. В худшем случае мог упасть вместе с конем, не вылетая из седла. Дело в том, что конь рухнул, оступившись в сусличью нору. То есть произошла как бы подсечка на галопе – и падение коня было неизбежным. Но это могло произойти лишь в том случае, когда кавалерист пренебрегает прописными истинами управления конем: не терять поводьев и держать постоянную связь с конем, быть в глубокой посадке и чувствовать плотные шенкеля. А я, видимо, какой-то из этих истин пренебрег, расслабился и потому оказался «выстреленным» из седла. Еще и думать надо было. Ну хотя бы о том, что на намеченном нами маршруте движения, в этих устоявшихся песчаных барханах, могли встретиться десятки и сотни не только сусличьих нор, а и прочих ям, обрывов, козырьков, подкопов и тому подобных сюрпризов, каждый из которых мог стать «подсечкой» А впрочем, это, пожалуй, и хорошо, что мое падение случилось не когда-нибудь, а именно в самом начале моего самостоятельного пути. Впереди предстояла еще долгая и не всегда наезженная дорога. Так что и в том падении был свой резон – напоминание: чтоб не выпасть из седла, постоянно держи повод и чувствуй связь с конем.
Чувство неловкости перед личным составом за злополучное падение, к моему удовлетворению, продолжалось недолго. В одно из ближайших воскресений на заставе были устроены спортивные соревнования кавалеристов по преодолению препятствий, где молодому начальнику заставы отводилась роль не только организатора, но и не последнего участника. А вечером, при подведении итогов дня, замполит, выбрав подходящий момент, проговорил, как бы спрашивая и утверждая одновременно:
– Иван Александрович, по-моему, сегодня все сомнения по поводу «еще одного кавалериста» рассеялись.
– Спасибо, посмотрим, – поспешил я уйти от этой темы. Но в душе был явно доволен. Ведь устраивая соревнования, я именно этого и хотел добиться – своей реабилитации в глазах личного состава как кавалериста и начинающего командира. Что мне и удалось.

Глава 9. УМЕЮ ЛИ Я РАБОТАТЬ
С СЕРЖАНТАМИ

Месяца два-три спустя после моего вступления в должность на заставу прибыли два подполковника: начальник пограничного отряда В. П. Булыгин и начальник отдела кадров округа Б. А. Калганов. Поработав день, не оставляя меня без своего внимания, к вечеру они встретились с личным составом, а затем повели детальный разговор со мной по всем замечаниям, накопившимся в течение дня, особенно по работе с различными категориями военнослужащих.
– Уясните себе четко и навсегда, – говорил окружной кадровый начальник, – любые задачи будут вам по плечу, если основное предпочтение во всей своей большой работе вы будете отдавать прежде всего людям...
Поужинав, начальники, как я рассчитывал, должны были бы с заставы уехать. Однако этого не произошло – они остались на ночь. И мне пришлось в их присутствии проводить намеченное на тот вечер совещание с сержантским составом. План его у меня был составлен заранее в рабочей тетради. Но меня волновали не записи сами по себе, хотя по ним-то нередко и судят проверяющие о глубине и степени готовности руководителя к проведению мероприятия. Я обдумывал другое: как не превратить разговор с сержантами в очередную проформу, тем более в присутствии такого высокого начальства. И не ломая долго голову, решил проанализировать отмеченные старшими начальниками недостатки и на этой основе потребовать от младших командиров повышения их роли и ответственности за поддержание порядка на заставе.
Собрались в канцелярии заставы. Начальник отряда и окружной начальник находились здесь же, устроившись, кстати, у дальней стены, оставив меня на моем обычном месте – во главе стола. Деталь? Да. Но очень важная с точки зрения' нормальных рабочих отношений. Ведь иной начальник (а то и вовсе для тебя не начальник), только прибыв на заставу, плюхнется в твое законное, скажем, кресло, а ты только успевай поворачивайся от его требовательных «почему».
Начал совещание я с замечаний, что были сделаны в тот день старшими начальниками. Приводил примеры, фамилии, пытался отыскать причины того или иного недостатка. И сержанты – молодцы! Они приняли мою откровенность и не отмалчивались сами. Я и не ожидал, но кроме будничных, повседневных забот заставы говорили и о серьезных перспективных проблемах: электросигнализационная система «Клен-М» крайне устарела и по существу превратилась лишь в механическое препятствие; начальник заставы сам везде хочет успеть, а сержанты подчас остаются в стороне; досуг личного состава организован плохо – нужна художественная самодеятельность, на территории заставы нет ни кустика зелени – давайте озеленим хотя бы беседку...
За все это время проверяющие не задали ни одного вопроса, не бросили ни одной реплики и по окончании совещания никак не прокомментировали его. Переночевав, они уехали в отряд. А некоторое время спустя на очередном офицерском сборе в штабе отряда в докладе командира было отмечено, что на седьмой заставе умело поставлена работа с сержантским составом. И это мнение настолько затем окрепло, что не отрабатывать такую лестную оценку было просто совестно. Однако удачно провести совещание и произвести при этом благоприятное на начальство впечатление, как оказалось, не самое важное в работе с людьми.

ВОЗВРАЩЕНИЕ СЕРЖАНТА МАКЕЕВА

Переходил на сверхсрочную службу старшина заставы Грущак. Женившись на молодой преподавательнице физвоспитания Чаачинской средней школы, он намеревался продолжить службу на заставе. Однако новоиспеченная жена жить здесь не согласилась, и молодого супруга перевели на равнозначную должность в гарнизон отряда.
Застава осталась без старшины. Кандидатура на замену, в принципе, была – сержант Макеев, командир кавалерийского отделения. Грамотный по тем временам парень – девять классов. До армии около двух лет работал на производстве, в Мордовии. Отделение, которым он командовал, имело хорошие по всем видам показатели. Исполнительный и дисциплинированный сержант. Правда, меня настораживала в нем некая скованность в действиях и, как мне казалось, недостаточная требовательность к личному составу. Поэтому старшиной заставы он был назначен временно, без официального оформления и без освобождения от должности командира отделения. Это давало мне возможность испытать его в роли старшины и уже затем принять окончательное решение: или ходатайствовать перед командованием части об утверждении Макеева, или искать другой выход.
В это время отслужившие свои три года пограничники уходили в запас, а их смена готовилась на учебном пункте и должна была прибыть на заставу не ранее как через полтора-два месяца. Самый, пожалуй, неблагоприятный период и в службе, и в хозяйстве, и в поддержании дисциплины. Всего этого я не учел, когда перед прибытием молодого пополнения на заставу докладывал в отряд, что сержант Макеев не активен, не инициативен и выше своей штатной роли командира отделения не поднялся. В связи с чем просил, чтобы из числа сержантов учебного пункта подобрали хорошего кандидата на должность старшины.
Подобрали. Прислали. И сразу же оформили официальное назначение – младшего сержанта Загребельного. А через полтора-два месяца я не знал, что предпринять, чтобы исправить свою же оплошность. Новичок оказался хорош как рядовой: дисциплинированный, послушный, исполнительный, скромный (даже стыдливо краснел от малейшей неловкости). Сделать из него хорошего командира отделения, видимо, было можно, но быть старшиной такого боевого подразделения, каким является пограничная застава, он, во всяком случае в ближайшие полгода-год, не мог. Загребельный и сам хорошо понимал это и откровенно просил меня дать ему отделение.
Иного выхода из сложившейся обстановки, как вновь возвратиться к кандидатуре сержанта Макеева, я не находил и решился идти к нему на поклон. Предварительно состоялся разговор с коммунистами, с некоторыми сержантами, с секретарем комсомольского бюро ефрейтором Николаевым, имевшим в то время безусловный авторитет среди всего личного состава заставы. Меня поддержали: надо возвращаться к Макееву Однако, как и ожидалось, с самим сержантом разговаривать оказалось не просто. Ничего не объясняя, он наотрез отказался от повторного предложения. Да и стоило ли что-то объяснять? И тогда вину за то, что при временном исполнении должности Макеев не состоялся как официальный старшина, я откровенно взял на себя. Я, по сути, ничем не помог тогда этому сержанту. Доверили-де, ну и командуй, а я присмотрюсь, на что ты способен. Об этом я сказал ему один на один, по существу упрашивая его и извиняясь перед ним. Поверив в мою неподдельную искренность, Макеев по-хорошему сдался.
Заручившись поддержкой начальника кадрового аппарата отряда, я направил рапорт на имя командира, и вскоре сержант Макеев уже официально принял должность старшины заставы, передав свое отделение младшему сержанту Загребельному
Анализируя потом эти сержантские перестановки, я пришел к выводу, что в последнем случае поступил правильно вдвойне: во-первых, сберег хорошего командира отделения и человека – Загребельного, во-вторых, не ошибся, а точнее – исправил свою же ошибку с Макеевым. И когда через год застава провожала Макеева домой, он уходил в запас в самом высоком сержантском звании – старшина (!) и со всеми знаками солдатской доблести, которые так просто на пограничной заставе не даются.

НЕИСПОЛНЕННОЕ ПРЕДЛОЖЕИЕ

Казалось бы, процесс становления сержанта Макеева как старшины заставы должен был послужить для меня уроком. Но не пошел мне, видимо, впрок, и я вновь по своей же вине, по крайней мере – по своей нерасторопности, попал в аналогичную с макеевской ситуацию, из которой так и не смог по-хорошему выйти.
На освободившуюся после увольнения сержанта Макеева должность старшины заставы я задумал назначить ефрейтора Николаева с присвоением ему сержантского звания. Ни с кем из отрядного начальства не посоветовавшись, сразу же вышел на самого Николаева и повел с ним конкретный разговор, как будто дело только и оставалось в его согласии. Он, кстати, с сомнением и вместе с тем с явным интересом воспринял мое предложение, более того, даже заверил: «Мы б порядочек навели». И это не было бахвальством с его стороны. Став старшиной, он действительно мог бы показать и свою деловитость, и умение организовать дело. Но он им не стал. И лишь потому, что мною была допущена непростительная медлительность. Пока раздумывал, как подойти с этим предложением к командованию отряда, меня опередили, и на заставу нежданно-негаданно прибыл с предписанием на должность старшины сержант Гучков, отчисленный абитуриент пограничного училища.
Если говорить начистоту, то ефрейтор Николаев с его шестиклассным образованием оказался во многом сильнее и, главное, порядочнее Гучкова с его десятилеткой. Отношения между ними не сложились. Мое вмешательство с целью как-то примирить старшину заставы и секретаря заставского комсомола, к сожалению, успеха не имело. Хуже того, Николаев заметно ослабил активность и инициативу в комсомоле, чего никак нельзя было ожидать от него ранее. А Гучков все более самоутверждался и откровенно наглел. Бездельником он не был. Но все свои обязанности по службе он выполнял с каким-то откровенным пренебрежением к людям, в том числе и к своим командирам, то есть ко мне и моим замам. Временами казалось, что он прислан на заставу под прикрытием некой солидной протекции и потому так независимо ведет себя. Гучков даже попытался организовать для себя отдельную спальную комнату, а когда ему было велено убраться вон – за дверь, он на эту самую дверь, в порядке издевательства над начальником заставы, повесил огромный амбарный замок на тяжелой кованой цепи.
Разумеется, после такой издевки терпеть его рядом с собой, да еще и в качестве ближайшего помощника по хозяйству, я дальше не мог. Мое обращение к командованию отряда нашло неожиданно скорое решение – и наши пути со старшиной разошлись.
Можно было ожидать, что теперь ефрейтор Николаев вновь вернется к своей активной роли молодежного вожака. Однако ожидания мои не оправдались, трудно представить, что это был тот самый человек, который, по существу, на первом же году службы возглавил комсомольцев заставы и в течение двух сроков являлся одним из лучших комсомольских секретарей пограничного отряда. Во всяком случае, помощник начальника политотдела по комсомольской работе Володя Блохин оценивал его работу именно так. А тогда – при Гучкове и после него – служба Николаева подходила к концу, и дослуживал он ее лишь «за себя» Один из сержантов по этому поводу даже высказался так:
– А что еще нужно Николаеву? Почет и уважение он испытал. Знаки отличника все имеет. В отпуске на родине был. Коммунистом стал. Служба заканчивается – и зачем ему после всего этого какую-то активность проявлять?
Нет, сержант, нет. Твои упреки не по адресу. Не таков он, ефрейтор Николаев. Упрекать надо меня, начальника заставы...
До сих пор не могу себе простить, почему я не нашел тогда повода, чтобы честно признать перед ним свою нерасторопность в реализации собственного решения. Скорее всего, потому, что в то время просто недопонимал, какую обиду своим неисполненным предложением нанес этому по-хорошему самолюбивому человеку.
Как-то сложилась судьба твоя, боевой мой ефрейтор, в твоем родном Волгоградском крае? Прости меня...

И О ТЕХ, В КОМ МЫ УЖЕ НЕ ОШИБЛИСЬ

Чтобы закончить рассказ о сержантах, представлю еще двух старшин, в подборе которых ни застава, ни отряд уже не ошиблись. Садвакасова и Чайку.
Как старшины и тот и другой устраивали меня довольно основательно. И, думаю, многие из начальников застав желали бы иметь в своем подчинении таких боевых помощников. Для старшин срочной службы они заслуживали редкую и весьма высокую оценку
Что общего можно было у них отметить?
Личная заинтересованность во всем, чем жила застава. Полное понимание требований и устремлений начальника заставы и безусловная его поддержка. Инициатива и самостоятельность в решении возложенных на них задач и смелость брать на себя чуть больше положенного, когда это вызывалось обстановкой. И вместе с тем, если судить по внешним признакам, эти два сержанта не были схожи.
У первого, казаха по национальности, в самом облике проявлялись решимость и власть, а голос никогда не сбивался с командных и приказных тонов. Предпочтения никому из подчиненных не отдавал и каждого держал на расстоянии: для него не было ни «дружков» среди старослужащих, ни «салаг» среди первогодков. Критерием его отношения ко всему личному составу были Устав и распорядок дня.
У второго, из Черкасской Умани, парня властолюбия, очевидно, было не меньше, но внешне это почти никак не проявлялось. Наоборот, он казался воплощением доброты и доступности. Его редко видели уединенным, а чаще всего среди личного состава. В голосе его команд слышались нотки скорее просьб, а не приказа, и с лица почти никогда не сходила мягкая и чуть застенчивая улыбка. У него, похоже, вся застава была в друзьях.
В его бытность старшиной, а это продолжалось год с небольшим, мне как начальнику заставы длительное время пришлось работать без заместителей. Но я постоянно имел хорошего и надежного помощника – Анатолия Васильевича Чайку. По служебной необходимости мне приходилось оставлять заставу на 10–12 часов кряду, и я всегда был уверен, что будет порядок, когда командовать оставался старшина Чайка. Он очень ценил доверие и ни разу не подвел меня и заставу
Лет пятнадцать спустя после увольнения Чайки в запас мы встретились с ним в Клеве – месте моего очередного перевода по службе. По-прежнему улыбчивый и веселый, он произвел на меня такое впечатление, как будто я встретил не бывшего старшину заставы, а родного брата после долгой разлуки.
В аккуратно подогнанной милицейской форме с погонами майора он выглядел представительно и солидно, как и полагалось начальнику райотдела внутренних дел. Радости нашей встречи не было предела. Я не переставал восхищаться им, а он все повторял:
– Это вы и наша застава «Яссы-Тепе» дали мне путевку в жизнь.
Когда он увольнялся в запас, в войсках еще не было нагрудного знака «Отличник погранвойск» первой и второй степени. А ко времени нашей киевской встречи у меня эти знаки были, причем второй степени даже в двух экземплярах. И я подумал: «Один из них по праву должен принадлежать моему бывшему старшине Чайке». И, взяв удостоверение к знаку, учинил в нем такую запись. «Лучшему старшине заставы «Яссы-Тепе» Чайке Анатолию Васильевичу с благодарностью» – и поставил свою подпись. Как самую высокую награду принял Чайка тот знак...
Большая удача, если начальник заставы сумеет подобрать себе хороших, деловых и порядочных помощников. Недаром говорится: начальник силен своими заместителями. А я бы добавил, переходя на пограничный язык: «Заставе нужен инициативный, всегда ищущий командир. Тогда и деловые помощники непременно найдутся». Во всяком случае, у меня такие помощники, к счастью, были.

[Воронин Иван Александрович]

Глава 10. ОАЗИС СРЕДИ ПЕСКОВ

Участок государственной границы Серахского пограничного отряда назвать пустынным было нельзя. Здесь были заставы и так называемые горные – до тысячи метров над уровнем моря, и речные – по реке Теджен, и относительно равнинные. И тем не менее застава «Яссы-Тепе», располагаясь на одном из самых южных «языков» пустыни Каракум, весьма заметно отличалась даже от своих ближайших соседей – «Тедженки» и «Кельхауза». По всей территории «Тедженки» протекала река Теджен с густыми зарослями турунги и камыша; участок «Кельхауза» – такырный, ровный, как стол. На участке же «Яссы-Тепе» лишь сама застава с учебным городком и стрельбищем кое-как размещалась на ровном устоявшемся песчаном лоскутке; на остальном пространстве (от линии границы и вглубь участка до 35–40 километров, а по ширине – от стыка и до стыка с соседями) сплошь господствовали барханы. Отсюда и свои песчано-пустынные особенности службы пограннарядов, погодных и дорожных условий, быта и жизни заставы в целом.
Вид двора унылый, пыльно-зольный, серый. Ни стебелька, ни кустика зелени. Разве что несколько лапок верблюжьей колючки, торчащей из-под фундамента бани и конюшни...
Стою среди двора, а нещадное солнце так раскалило атмосферу и вздуло жар песков, что вся живая тварь словно вымерла, загнанная в примитивные укрытия. Пытаемся спрятаться и мы – за затемненными окнами, за ставнями, под марлевыми пологами, мокрыми простынями и всем тем, чем только можно укрыться. Но, боже мой, тело даже от пекла можно уберечь, а чем и как укроешь душу, мысли, чувства – они тупеют.
И это еще не все. Это только первая половина недели, ну максимум – четверг. А в пятницу к вечеру непременно задует и два-три дня будет издеваться над нами каракумский, хотя и местного значения, горячий, скрипучий на зубах, резкий и вонючий от бараньего помета, пыльный и ни на минуту не затихающий ветер, от которого ни укрыться, ни спрятаться невозможно. И так методично-регулярно каждую неделю всего нескончаемого лета.
А порой и не то еще бывает. Летом, когда барханы пустыни накаляются так, что чабаны в них чуреки-лепешки пекут, вдруг из-за горизонта налетает такой силы черная песчаная буря с последующим ливневым и ледяным дождем, что даже бывалые пограничники напрочь теряют после этого всякую способность к ориентированию на своей же местности. Где были барханы, там образовались рытвины, где была глубокая колея дороги, там выросла песчаная гряда; где проходила обработанная накануне КСП, там протянулся лысый шлейф с буграми и ямами; на месте выпаса пяти – семи колхозных отар – сотни трупов животных, а оставшиеся в живых разметаны по пустынной округе. И все это светопреставление вершилось в условиях уже обессиленных южных «языков» туркменской пустыни. А что же в это время творилось в собственно Каракумах?
И еще об одной особенности жизни и службы на «Яссы-Тепе».
«Москитной» она, как, скажем, соседняя «Тедженка», не считалась. И тем не менее в первый же год моего пребывания на «Яссы-Тепе» я почти всю зиму проходил в глубоких резиновых галошах. Ничего себе командир: при погонах, с офицерским ремнем и в галошах… А причиной тому была всего лишь одна, мокрая и остро болезненная (так называемая пендинская) язва на одном из пальцев ноги – последствия укусов микроскопических, едва-едва простым глазом различимых мошек-москитов. А моей Нине Митрофановне пришлось перенести ровно дюжину язв, да таких, что одна из них так и осталась навсегда зиять рвано-грубым шрамом ниже колена.
Однако нам с пендинками все-таки повезло. Для сравнения скажу: у шестилетней дочки начальника все той же «Тедженки» подобных язв насчитывалось до полусотни – по всему телу. А комсомольский работник отряда капитан В. И. Терехов от обилия гниющих пендинок одно время даже лежать не мог. Командир комендантской роты Паша Апрелков в результате укуса лишился кончика носа. А еще у одного офицера отпала мочка уха. Иногда после укуса ходить и стоять было можно, а сидеть, уж извините, никак нельзя. Какому-либо лечению это заболевание не поддавалось и длилось, как правило, от трех до шести месяцев.
Вот такие они были, серахские заставы, в том числе и «Яссы-Тепе» Но вот что самое примечательное: в ту пору нас не страшили все эти трудности. От зноя все-таки прятались и укрывались – даже специальная облегченная форма одежды была придумана: прямого покроя брюки, с короткими рукавами и отложным воротничком гимнастерка, вместо фуражки – панама, вместо сапог – ботинки. Лицо и руки мазали какой-то отпугивающей москитов жидкостью. После бури проводили генеральную уборку помещений, восстанавливали контрольно-следовую полосу, дороги. А еще задумали заставу озеленить. Хотя, правда, задумать – это еще не значит сделать. Нужна, как минимум, вода, а ее-то как раз на заставе не было. Рассчитывать на запасы отстойника, заполняемого привозной водой, конечно же было нельзя. И все-таки…

КАМЫШ И ТУРУНГА

Посоветовавшись с сержантами (это они на том памятном совещании в присутствии начальника отряда и начальника отдела кадров округа предложили заставу озеленить), с активом и заручившись обещанием водителя водовозки еженедельно доставлять две цистерны воды сверх установленной нормы, для начала решили: по периметру шестигранника беседки посадить сплошной стеной декоративный камыш, а вдоль казармы перед окнами – двадцать четыре корня турунги.
Проложили вокруг беседки и вдоль казармы арыки. Из Серахса привезли десятка два кусков жирной грязи, густо переплетенной корнями камыша. В пойме реки Теджен откопали двух-трехлетние деревца турунги (разновидности ивы). За каждым саженцем закрепили по два человека, а каждому отделению нарезали свой небольшой участок в семь-восемь кустов.
Турунга – дерево неприхотливое, основное в уходе – обильный полив, как, впрочем, и для камыша. И тут застава «выезжала» в основном на энтузиазме водителя водовозки рядового Аврамова. Он держал свое слово и каждую неделю совершал на пару рейсов больше, чем позволяли и дорога, и техника, и дебит воды в чаачинском водозаборнике. Кстати, о самом водителе. За какую-то провинность он был снят с санитарной машины в Тахта-базарском пограничном отряде и направлен к нам на заставу После некоторой выдержки уже на «Яссы-Тепе» ему доверили машину-водовозку. Трудился он безупречно и был настолько уважителен со всеми, что его никто ни по званию, ни по фамилии не называл – для всех он был не иначе как Иван Иванович. В начале третьего года службы за ним закрепили легковую автомашину ГАЗ-69, а увольнялся он уже водителем второго класса. Правда, в придачу увозил Иван Иванович с собой на родину, в Артемовский район Донбасса, огромную мокрую пендинку в зените ее язвенной зрелости. Но это было потом, а пока он, водитель старенькой водовозки, продолжал обеспечивать рост кустиков декоративного камыша и тедженской турунги.
Говорят, начало – всему голова. Уж как застава ни перебивалась от недостатка воды, а к осени наш декоративный камыш поднялся до самого карниза беседки и турунга окрепла и зазеленела под окнами казармы, хоть и самую малость, но скрадывая убогость заставского двора. А однажды под вечер в арыке, в котором находилась вода для полива камыша вокруг беседки, раздался совершенно неожиданный и вначале непонятный звук – то ли стон, то ли плач или даже что-то вроде высокой ноты «ля». Я лично был тому свидетель. Когда звук повторился, оказалось – это был голос обыкновенной лягушки! Удивлению моему не было предела. Здесь, в песках и барханах, – лягушка, с ее призывным «ква-а-а… ква-а-а…» Разве можно было придумать что-либо экзотичнее для наших мест, чем это болотное квакающее существо? И мне живо представились вечерние картинки моего далекого детства, когда вся округа местной речушки оглашалась неимоверной какофонией тысячеголосого хора квакушек. Но те, что были в детстве, почему-то раздражали нас, а эта, заставская, словно певчая пташка, неописуемо радовала. Я даже позвал из дому Нину, и мы с нею вдвоем, как любимую мелодию, слушали весеннее выступление невесть откуда взявшейся певуньи-лягушки. Как потом выяснилось, это Иван Иванович Аврамов устроил нам лягушачье ретро из далекого детства. Специально отловив несколько экземпляров на чаачинском водозаборнике, он привез их на заставу и слил в арык – для большего, как он выразился, оазисного эффекта.
А около года спустя после того, как камыш и турунга поселились на заставе, на нас обрушилась неслыханно радостная новость, прибывает бригада бурильщиков для поиска воды на территории «Яссы-Тепе».
Пробурить скважину, даже и в сыпучем фунте, большого труда не составляло. И когда с сорокапятиметровой отметки хлынул поток воды поперечником в хорошую метлу, радости нашей не было границ, хотя мы еще толком не представляли, какого она качества. Главное – вода! И как затем оказалось, при соответствующих добавках клюквенного экстракта вполне пригодна в пищу А значит – питьевая!
В скважину опустили глубинный насос. Соорудили металлическую вышку с емкостью в пятнадцать кубов. В помещениях казармы, на кухне, в офицерском доме оборудовали раковины и краны; в бане – своя вода; во дворе – четыре-пять отдельных колонок; на конюшне – тоже своя колонка. Закачка воды в емкость – нажатием кнопки электродвигателя ЧА-2. Дебит воды в скважине такой, что сколько надо, столько и расходуй. Не застава, а некий городок, только зеленого парка не хватало. Но теперь и это уже не стало проблемой.

БЛАГОДАРНОСТЬ ГЕНЕРАЛА

Разбили площадки: прямоугольные, квадратные, большие, маленькие, симметричные, отдельные, с системой арыков и дорожек – перед казармой, перед баней, к офицерскому дому, перед питомником, к конюшне.
Камыш, хоть и декоративный, напоминавший бамбук, был хорош и удовлетворял нас, пока были проблемы с поливом. А поскольку застава стала несравненно богаче водой, то и выглядеть должна была иначе.
Беседку вместе с камышом убрали и построили новую, на новом месте. Да и турунга теперь уже не могла оставаться главным элементом озеленения двора, хотя отказаться от нее вовсе мы боялись, ибо маклюра, вяз и акация, которые предполагалось взять теперь за основу озеленения, – растения гораздо прихотливее легко приживающейся турунги. Попытались даже виноградник разбить, но ни наши садоводческие познания, ни тем более сухая зольная почва не позволили нам этого сделать. Зато все остальное, нами планируемое, прижилось и укрепилось как в самых настоящих лесопитомниках. И двор заставы из того серого и тоскливого, каким он был, неузнаваемо преобразился, стал уютным и близким каждому из нас. Он не остановил те самые песчаные бури, не убавил палящего зноя и тем не менее какой-то особой, домашней что ли, прелестью снимал те нудные последствия, которые неизменно наводились губительными условиями пустыни.
А уж какова была цена труда, вложенного в каждый зеленый чудо-кустик, судите сами хотя бы вот по такому эпизоду. Однажды вновь прибывший на заставу солдат, будучи дневальным по конюшне, осмелился отломить зеленую ветку от молодого деревца турунги. Это произошло на глазах дежурного по заставе. В итоге оплошность дневального отозвалась таким резонансом по отряду, что впредь любой заезжий на заставу солдат знал, что невежливое обращение с «зеленым другом» на «Яссы-Тепе» расценивается наравне с грубым нарушением воинской дисциплины. В этой же связи вспоминается еще один примечательный эпизод. В начале лета 1965 года главным и политическим управлениями пограничных войск проводилось инспектирование частей Среднеазиатского погранокруга, в том числе и Серахского отряда. Застава «Яссы-Тепе» также оказалась в числе инспектируемых подразделений. Возглавлял инспекцию начальник политуправления генерал-лейтенант Г И. Заболотный.
Прибыв на пустынную заставу и немало удивившись неожиданной встрече с живописно-декоративным убранством нашего городка, генерал более получаса не заходил в помещение, а все расхаживал по двору, останавливаясь почти у каждого деревца и наводя справки, явно поощряя усердие личного состава в благоустройстве территории. А затем в официальной беседе в ленинской комнате он говорил:
– Я много видел красивых и ухоженных застав – в Закавказье, в Молдавии, в Беловежской пуще, в Крыму. Но там красота – от природы, самой природой созданная. Здесь же, у вас на заставе, я встретился с красотой, сотворенной вами, вопреки разрушительным силам той же самой природы в образе коварной пустыни Каракум. То, что вы создали, – это чудо! Это кусочек настоящего оазиса среди сыпучих песков и барханов. Молодцы! Спасибо вам за службу, – и на глазах у всего личного состава генерал пожал мне руку.
А спустя двадцать шесть лет после посещения генералом Заболотным заставы «Яссы-Тепе» с восторженными отзывами по поводу «оазиса среди песков и барханов» я встретил его в одном из подмосковных санаториев КГБ. Он уже был в достаточно почтенном возрасте и ходил с палочкой, точнее – с массивной дубовой палкой. Я был тоже не молод и, видимо, потому осмелился подойти к нему и даже заговорить. Когда я напомнил Григорию Ивановичу то далекое инспектирование Серахса, он очень живо поддержал меня и сказал буквально следующее:
– Меня особенно тогда поразила одна из застав Серахского отряда. Представляете, в песках, в настоящих Каракумах руками солдат был создан великолепный кусочек оазиса!
– Товарищ генерал, – пошел я на откровенность, – у меня сохранилась фотокарточка вашего посещения той заставы, я как раз был там начальником.
– О, – еще больше оживился генерал, – ну порадовали вы тогда меня, молодцы. – И вдруг спросил: – А вы в каком звании уволились из войск?
– Подполковник, – ответил я.
– Ах, – сокрушенно среагировал Григорий Иванович и продолжил: – Ну почему вы не обратились ко мне? Да только за одно то, что вы сотворили с некогда пустынной заставой, превратив ее в настоящий оазис, вы за одно это были достойны иметь при увольнении звание полковника.
– Спасибо, спасибо, товарищ генерал, – улыбаясь детской, а может быть, наоборот, стариковской наивности генерала, благодарил я его, разумеется, не за «полковника», а за его неподдельную память об «оазисе среди песков и барханов». Вот ради такой памяти, наверное, все-таки не зря трудились мы, облагораживая городок заставы, свою же службу и жизнь.

[Воронин Иван Александрович]

Глава 11. ЖАРКИЙ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ ДЕНЬ

За годы службы на заставе «Яссы-Тепе» мне во многом везло, главное – ни разу не пришлось испытать тех негативных последствий, которые непременно наступают при так называемом безнаказанном прорыве нарушителей границы. И тем не менее, если попытаться суммировать многочисленные случаи «тревог и действий по обстановке», то окажется, что они немало оставили ссадин и незаживающих ран в памяти каждого из тех, кто прошел ту боевую школу под названием граница.

СЛЕДЫ НА КСП

Ранним июльским утром на коммутаторе дежурного по заставе раздался звонок. Это мог быть один из многочисленных и обычных в этот рассветный час звонков, поступавших со всех участков границы. Однако на этот раз звонок оказался и необычным, и воистину тревожным.
Дежурные по заставе – ребята опытные и сообразительные, с быстрой реакцией по различным видам тревог. Другого, менее опытного, на этот участок службы назначать просто рискованно. И на этот раз службу дежурного нес с виду простоватый, но уже с опытом третьего года службы солдат– Григорий Урсу. Он не был из сильнейшей, скажем, пятерки дежурных, но к порученному делу относился всегда серьезно и старательно.
Услышав в трубке тревожный и слегка дрожащий голос младшего наряда рядового Курелова, дежурный сразу же понял необычность доклада.
– Товарищ дежурный, – торопился младший наряда, – обнаружены отпечатки следов одного человека. На двадцать первом участке. Давность следа – час-полтора. С направлением не разобрались, след ухищренный. Старший наряда ефрейтор Щербина принял решение идти на перекрытие границы.
– Действуйте, – распорядился дежурный и, выскочив из комнаты службы в коридор казармы, громко и властно прокричал: – Застава, в ружье! – и, продублировав еще раз команду, бросился докладывать начальнику заставы.
Через минуту, поправляя на ходу тяжелый ремень с пистолетом и с флягой холодного чая, я торопился к уже поднятой по тревоге заставе. Кони суетливо оттирали задами друг друга, собаки с явной готовностью к работе ожидали команд вожатых, приглушенно урчали двигатели машин, командиры отделений спешили закончить последние распоряжения своим подчиненным – все было готово устремиться вперед. Заняв еще полминуты на уточнение обстановки, я подал команду:
– Тревожная группа, в машину, я с вами
Отдал дополнительные распоряжения замполиту действовать по обстановке, команду водителю – и машина с тревожной группой в семь человек помчалась в сторону центральных ворот, к электросигнализационной системе, к месту обнаружения следов на КСП.
Как правило, на начальном этапе действий по тревоге все идет гладко, по заранее спланированному расчету, как на тренировке. Но только до того момента, пока не столкнешься вплотную с самими признаками нарушения границы, скажем, с отпечатками следов на КСП, откуда начинается решение задачи со многими неизвестными: кто он, оставивший эти признаки, откуда и куда идет, как поведет себя дальше и есть ли он вообще – тревога ведь случается и ложной. Одним словом, сплошные вопросы. Однако до тех пор, пока обстановка не прояснится до конца, мы вправе предполагать лишь одно: тревогу поднял нарушитель, и он должен быть задержан, а при невозможности задержать – уничтожен.
Дорогу от заставы к центральным воротам тревожная группа преодолела минут за пять-шесть. Свернув круто влево и проскочив еще метров семьсот вдоль хорошо обработанной КСП, машина затормозила перед отметкой со следами на полосе, и мы тотчас же рассыпались по заранее намеченным точкам.
Беглый осмотр признаков преодоления контрольно-следовой полосы подтвердил целесообразность решения старшего наряда ефрейтора Щербины – идти на перекрытие участка границы и попытаться не дать нарушителю прорваться за кордон. Отпечатки следов на полосе действительно трудно поддавались однозначному прочтению. И медлить Щербине было нельзя. Однако при более тщательном изучении нескольких вмятин на КСП и внимательном исследовании грунта с обеих сторон полосы тревожная группа сделала другой вывод: нарушитель уходил от границы в тыл.

ВПЕРЁД - НА - КУМЕК!

Преодолев забор системы «Клен-М» (из-за физического и морального износа она уже не функционировала как электросигнализационная система, ее забор был лишь механическим препятствием на пути движения нарушителей), мы и здесь, с внешней стороны забора, на пыльной дороге обнаружили четкий отпечаток обуви бегущего в тыл человека. У меня тут же возникла самая простая догадка: если нарушитель серьезный, то он непременно рвется в сторону колодца Кумек и далее к водохранилищу Тедженстрой-1 с последующим выходом к железнодорожной станции Теджен. Меня поддержал инструктор службы собак сержант Савелий Родионов, и мы бросились следом за собакой, которая с ходу, только став на след, рванула по направлению предполагаемого движения нарушителя.
Видимых следов на грунте не было. Но по тому, как собака уверенно и злобно мчалась вперед, сомнений не оставалось: и след есть, и не далее как в районе колодца нарушитель будет настигнут. Так думалось нам и так нам хотелось. Но собака тем временем стала сбавлять темп бега и подозрительно оглядывалась назад, на хозяина, что было явным признаком ее неуверенной работы. А вскоре, часто дыша, и вовсе перешла на шаг Попытавшись активизировать ее действия и не добившись в этом успеха, мы продолжили ускоренное движение по намеченному направлению, и вскоре за очередной большой сопкой перед нами открылась впадина с колодцем Кумек. Однако ни на подступах к колодцу, ни затем около него признаков пребывания человека мы не нашли.
Энтузиазм наш приугас, и уверенность в скорой поимке нарушителя рассеялась. И тут, чтобы не допустить очень опасного в таком положении замешательства, я обратился к ребятам:
– У кого какие есть предложения по дальнейшим действиям? Слушаю всех.
– Вести поиск по направлению к водохранилищу.
– Так, еще.
– Идти поиском обратно – от колодца в сторону КСП.
– Хорошо, еще.
– Надо быстрее возвращаться к системе, к отпечатку следа на дороге, – предложил сержант Родионов, – и оттуда вновь начинать поиск.
Принимается последнее. Торопясь, поднимаемся на сопку, докладываю по радиостанции обстановку и свое решение командованию отряда. Наше решение утвердили и сообщили, что в район наших действий направляется резерв отряда во главе с начальником штаба. Расчетное время прибытия резерва – через полтора-два часа.
Торопимся – где бегом, где ускоренным шагом – обратно к следу. Вскоре встречаем заставский «газик», не мешкая, разворачиваем машину и «мчимся» по сыпучему песку. Пока едем, перебрасываемся между собой:
– Не повернул ли нарушитель обратно?
– Плотно ли прикрыта граница?
Пожалели, что колхозные отары с чабанами откочевали на лето далеко вглубь тыловых районов, – они непременно бы оказались кстати.
А тем временем машина подкатила к системе, к спасительному следу на пыльной дороге. Хорошо, что, начиная от него преследование, мы оставили его «застрахованным» – не затоптанным, ясно видимым и очерченным в круг. Не успел я отдать распоряжение радисту на связь с отрядом, как сержант Родионов, упав на колени, громко прокричал:
– Товарищ старший лейтенант, новый след!

УЛОВКА НАРУШИТЕЛЯ

Зная, что активная работа собаки по ложному направлению измотала ее, надежды на ее нюх мы уже не питали. И Родионов повел нас сам – по видимым и невидимым следам нарушителя. Отпечатки следов шли в основном вдоль дороги, справа от нее, то вплотную, то удаляясь на десятки метров. Сейчас нам уже нетрудно было понять грубую ошибку, допущенную при обнаружении следа на дороге, ведущего якобы строго в тыл. На самом деле нарушитель, применив примитивное ухищрение, нас надул. Преодолев проволочный забор системы, он на бегу, в одно касание ноги, перескочил проходившую вдоль забора дорогу, оставив на ней отпечаток остроносой обуви по направлению в тыл. Затем круто свернул влево и ушел вдоль дороги. А мы, по единственному отпечатку сделав вывод о направлении ухода нарушителя и привыкшие полностью доверяться собаке, все разом бросились за ней. А она вначале-то действительно след взяла и рванула вперед, тут же проскочив прямой угол поворота следов. И бежала до тех пор, пока раньше нас поняла: следов нет, нет и нарушителя...
Зато теперь мы уже не мчались, как при первой погоне. Бежали, если четко вырисовывалась цепочка следов, но большей частью, образно говоря, шли на ощупь, боясь потерять след. Однако уверенность в том, что мы точно идем по направлению ухода нарушителя, не покидала нас. А когда на одном из сучков корявого черкеза был обнаружен свежевырванный лоскут одежды, а под кустом – явные признаки недавнего отдыха человека, то в приближении скорой развязки мы не сомневались нисколько. Но увы! Преодолев очередные несколько метров зарослей старой верблюжьей колючки, вновь подрастерялись. Перед нами все как провалилось: ни следов, ни других каких-либо признаков впереди не стало. И вновь – на колени, на четвереньки – и метр за метром исследуем направление вероятного движения нарушителя.
А время уже за десять перевалило. И жажда иссушает и губы, и язык, в горле пересохло. Облегченная х/б гимнастерка, так называемая «кубинка», испарила последние остатки пота, оставив замысловатые соляные узоры на блестящих спинах. Появилась мысль направить машину на заставу за бурдюками с водой. Но вдруг с левого фланга, из-за барханов, показался густой и быстро растущий в небо шлейф пыли, а вскоре донесся и ясно различимый гул моторов – это приближался к нам на помощь отрядной резерв.
Выслушав мой доклад, начальник штаба подполковник Кирсанов принял решение, и на след, где отдыхал нарушитель, была поставлена резервная собака. След она взяла быстро и активно начала по нему работу, уводя своего хозяина, отрядного специалиста служебных собак Лысенко, далеко вправо, опять же почему-то в тыл. Начальник резерва отдал распоряжение группе сержанта Родионова следовать за отрядным инструктором, прикрывая его работу по следу. Но здесь произошло неожиданное: Родионов решительно воспротивился этому приказу и стал настойчиво просить меня разрешить ему со своей группой действовать самостоятельно. Я принял его сторону, и начальник штаба настаивать на своем не стал, направив вслед за своим инструктором группу из отрядного подразделения.
Родионов продолжил поиск самостоятельно, а мне было приказано срочно прибыть на заставу и связаться с начальником пограничного отряда.
Минут сорок спустя я был уже на заставе и по телефону докладывал начальнику отряда обстановку
– Так что же вы... – раздраженно прервал меня командир и матерно выругался. Я даже засомневался: он ли это говорит, всегда отличавшийся непременным тактом в обращении с подчиненными подполковник Булыгин. К сожалению, это был он.
Из дальнейших в мой адрес нареканий я узнал совершенно невероятное. А именно: соседний начальник заставы, проверив по указанию Булыгина на своем правом и моем левом фланге дополнительную КСП, пролегавшую в непосредственной близости от линии границы, доложил, что на его участке признаков нарушения границы не найдено, а на моем якобы обнаружить невозможно из-за неудовлетворительного, по его докладу, состояния полосы.
Что за чушь? Не далее как три-пять дней назад КСП на этом направлении была обработана бороной на конной тяге и, разумеется, находиться в нерабочем состоянии не могла. Да и сегодня в связи с возникшей обстановкой она уже дважды проверялась специальными нарядами – признаков нарушения не было.
Тем не менее начальник отряда все никак не мог прийти в себя, и мне было приказано лично проверить участок дополнительной КСП и однозначно доложить – есть нарушение границы или нет.

АЙ ДА РОДИОНОВ!

Примерно через час, исследовав каждую подозрительную вмятину на КСП, я окончательно убедился, что нарушения границы на данном участке нет, о чем тут же со стыкового линейного гнезда и доложил командиру:
– Хорошо, – произнес Булыгин уже спокойным, обычным своим голосом и, выждав короткую паузу, он вдруг ошарашил меня: – Нарушитель задержан, – и еще чуть помолчав, добавил: – Поисковой группой сержанта Родионова.
Эх, как наши кони понеслись обратно на заставу! Просвистав на полевом галопе за считанные минуты восьмикилометровый участок фланга, я соскочил с коня и – в машину, и вперед, к центральным воротам, за ворота, налево, по колдобинам, ухабам, песчаным переносам – подпрыгиваем, буксуем, рвемся и наконец вылетаем на участок между сопками, где находился штаб резерва. Выскакиваю из машины, а подполковник Кирсанов улыбается. Тут же и группа Родионова. Подбегаю к ребятам. Возбуждение, смех, наперебой о деталях. Зачем мне детали, ребята? Мне – суть. А она такова: нарушитель задержан!
Расплавленное каракумское солнце (июль!) так накалило небеса и пустыню, что, казалось, все вокруг превратилось в одну общую гигантскую жаровню, где по замыслу некого сверхсатаны должны были бы сгореть все грешники земли и ада. Но, видимо, пограничники – народ воистину святой, и потому не берет их ни геенна огненная, ни козни всякого рода нарушителей, ни какое-либо иное против них направленное зло.
А поисковые группы все подходят и подходят – врастяжку, усталые, пыльные, перегретые и просоленные. И первым делом – к водовозке. Смачивают иссохшиеся губы, виски, лоб, глаза. Долго полощут рот, пьют не сразу, короткими глотками и только потом – досыта. Жажда постепенно утихает, усталость остается.
А я ищу встречи с тем, кто устроил нам сегодня этот «пикничок». Ищу и не нахожу. Оказалось, его здесь уже нет. Дело в том, что нарушитель был найден группой Родионова в одном из заброшенных чабанских укрытий в тот момент, когда его физических сил оставалось настолько, чтобы продержаться еще какое-то время и не умереть. Ему осторожно смочили губы, виски. Освободили грудь. Панамами создали что-то вроде тени и ветерка. Положили в рот кусочек сахара, дали запить. И он ожил, открыл глаза, попытался встать на ноги и начал что-то по-своему объяснять. В штаб поиска подали сигнал: нарушитель задержан. А когда его привезли в ядро резерва, подполковнику Кирсанову ничего другого не оставалось, как срочно отправить задержанного в сопровождении фельдшера и конвоя в Серахс.
К вечеру того же дня мне позвонил начальник отряда.
– Нарушитель, – сказал он четко, сухо и официально, – пересек границу не на вашем участке. Будем разбираться.
В итоге разбирательства оказалось, нарушение госграницы произошло на участке соседней заставы по руслу реки Теджен. Однако мне от этого легче не стало. Как и сколько блуждал нарушитель по территории соседа, я не знал, а вот по левому флангу нашей заставы он «разгуливал» всю вторую половину ночи. И конечно же такая вольная прогулка нарушителя не могла не оказаться «ложкой дегтя в бочке меда» общего итога действий заставы.

И ЧТО БЫЛО ПОТОМ

Для начала было много всяческих разговоров – на совещаниях, собраниях, сборах-семинарах. В целом заставу не ругали, даже, наоборот, говорили много лестного, особенно о действиях поисковой группы, возглавляемой сержантом Родионовым. Меня за промахи с преследованием на Кумек щадили. Приятно было прочитать в окружной газете «Пограничник Туркменистана» большую статью, посвященную действиям заставы. А месяца полтора-два спустя приказом председателя КГБ старший сержант Савелий Родионов и еще два наших пограничника были награждены медалью «За отличие в охране государственной границы СССР». Сразу три пограничника с одной заставы – такое, скажу вам, бывало редко.
Попал этот эпизод с задержанием нарушителя и в исторический очерк, посвященный пограничным войскам страны, как пример высокой бдительности и надежности в охране госграницы, накануне XXII съезда КПСС.
А в зиму того же года, исходя из уроков июльского поиска, на заставе «Яссы-Тепе» развернулось строительство новой, только что начинавшей входить в практику войск электросигнализационной системы С-100, с возведением которой были связаны два забавных эпизода.
Выступая как-то на отрядном совещании, начальник инженерной службы отряда капитан Цветков посетовал, что начальники застав неохотно оказывают помощь инженерно-саперной роте в строительстве ИТС: как только об этом заходит речь, они тут же, как он выразился, лезут в бутылку. Когда слово дали мне, я совершенно однозначно произнес:
– У вас, товарищ капитан Цветков, свои задачи, а у нас – свои, и давайте заниматься каждый своим делом.
А в заключение совещания выступил начальник войск генерал Кузьмичев. И с первых его слов я понял: доброго в свой адрес мне ждать не придется. Так оно и случилось. Меня «поправили», после чего я уже «в бутылку не лез». А некоторое время спустя, на подобном совещании все тот же генерал Кузьмичев, выражая явное удовлетворение ходом инженерного прикрытия границы на участке отряда, говорил:
– Мне вспоминается, как года два назад один из ваших начальников застав, – и он указал при этом в зал на Сашу Хижняка, – категорически возражал против участия личного состава застав в решении этой трудоемкой инженерной задачи.
Подняв руку и не дожидаясь разрешения, я встал с места и, смущаясь, произнес:
– Виноват, товарищ генерал-майор, то был не старший лейтенант Хижняк, а я – капитан Воронин.
В президиуме заулыбались, а начальник войск, тоже подобрев, продолжил:
– Ну что ж, мне вдвойне приятно: и что в Серахском пограничном отряде инженерное обеспечение границы на высоте, и что кадры начальников застав достойные.
Когда совещание закончилось, ко мне подошел начальник политотдела отряда майор Полунин и коротко бросил мне:
– Начальник войск в восторге от твоей реплики – молодец.
А я подумал: «Вот что значит – не вовремя и невпопад выступить, как это было со мной на прошлом подобном совещании, и вовремя нужную реплику подать, как это случилось сегодня».
Однако и на этом последствия того памятного поиска и задержания нарушителя не закончились. Работая по каким-то политотдельским соображениям на заставе «Яссы-Тепе», московский писатель Олег Павлович Смирнов обнаружил давний номер окружной газеты с заметкой о поиске. Ухватившись за эти события, он сначала опубликовал в журнале «Пограничник» большой очерк, а затем и отдельную книгу издал – повесть «Барханы», по мотивам которой даже художественный кинофильм был снят – «За рекой – граница».
Ну а лично для меня события того июльского жаркого во всех отношениях дня стали на долгие годы вперед эталоном. И я нередко задавал себе вопрос: а все ли ты сегодня сделал, Иван Александрович, чтобы и ты сам, и подчиненные тебе люди действовали так же самоотверженно и целеустремленно и по возможности с меньшими ошибками, возникни она вновь – та обстановка: как всегда, неожиданная, как всегда, запутанная и, как всегда, выматывающая максимум физических и моральных сил.
Вот дописал последнюю фразу с упоминанием «максимума физических и моральных сил» и поймал себя на одной весьма интересной мысли.
Я не молод, но еще и не очень стар, тем не менее пальцы не очень твердо держат перо, и потому буквы в словах и слова в строчках получаются какие-то гофрированные и даже мною прочитываются с трудом. А дело в том, что мои руки предательски дрожат. Я видел подобную дрожь у алкоголиков. Но я не из тех, кто не знал меры в употреблении спиртного, и потому никак не могу отнести изменение почерка на счет злоупотребления «зеленым змием». Однако в моей медицинской книжке с некоторых пор появилась запись с упоминанием некой болезни Паркинсона. Вот тебе, Иван Александрович, и последствия той самой обстановки, выматывающей максимум физических и моральных сил. А кто возьмется подсчитать, сколько их было, подобных «обстановок», на твоем пограничном веку...

[Воронин Иван Александрович]

Глава 12. УРОКИ ТРЕЗВОСТИ

Тема отношения офицеров застав к спиртному – не из простых. Попытаюсь раскрыть ее, начав с себя.
На свою первую заставу «Акар-Чешме» я прибыл холодным зимним вечером. Было холодно в машине, холодно и во дворе, думал, что будет так же холодно и в комнате, куда меня определят. Хотя я вез несколько бутылок вина, использовать их, чтобы согреться, и не помышлял. К счастью, в комнате оказалось не только не холодно, но даже более чем жарко – от стоявшей на полу буржуйки.
– Это у нас комната для приезжих офицеров, – пояснил начальник заставы капитан Я. И. Дьяков. – Но отныне она ваша. Устраивайтесь, а я попозже зайду
Устраиваться мне особенно было нечего, и уже минут через десять-пятнадцать стал нетерпеливо ожидать возвращения капитана. А ожидая, задумался: когда и в какой форме предложить начальнику угощение спиртным.
Вспомнились мои первые и пока единственные два пребывания на пограничных заставах в период курсантских стажировок. Первый раз – в Бахардене на пограничной заставе «Солюкли», а второй – уже перед выпуском из училища в Тахта-Базаре на заставе «Рабат-Кашан». Начальники этих застав, капитаны Дорофеев и Помысов, были во многом разные офицеры. Но в одном они показались мне явно схожи: за все время стажировок я не заметил, чтобы тот или иной скомпрометировал себя употреблением спиртного. Я не утверждаю, что они не пили. Может быть, и пили, но каких-либо признаков или последствий этого пития не было. И у меня сложилось тогда впечатление, что на заставах строжайше соблюдается трезвый образ жизни. Да иначе и нельзя, внушал я себе, обосновывая свой вывод множеством серьезных обстоятельств пребывания на границе.
Но это были, скорее, умозрительные заключения, так мне это представлялось после кратковременных стажировок. Когда же после назначения в Серахс я впервые попал в коллектив учебного пункта, а там были собраны офицеры в основном с погранзастав, мои курсантские умозаключения как-то сразу поразмылись, и я увидел в офицерах границы тех же самых мирян с одною лишь ярко выраженной особенностью: им не противопоказаны ни воинская доблесть, ни человеческие слабости.
А однажды в отрядную «приезжую», где я проживал, набираясь практики на учебном пункте, с границы прибыл старший лейтенант Г.Г. Фоменко. Он уезжал в отпуск и провел ночь в моей комнате. Узнав, куда мне предстояло отправиться после окончания учебы, Геннадий Григорьевич многозначительно произнес:
– О, к Яшке Дьякову! Хороший мужик Яшка! Да только смотри, – предупредил он меня, – без бутылки не приезжай. К Яшке без бутылки нельзя.
Мне это запомнилось, и я стал отрабатывать эту сложную для меня проблему. Не привезти, подумают – жмот. А привезти – могут и за провокацию посчитать. Тогда как? В общем, решился: надо везти, а там, на месте, видно будет, как поступить. И в день выезда с учебного пункта на заставу в буфете чайханы уложил в мини-чемоданчик четыре бутылки вина и одну – водки. В этот момент у буфетной стойки вдруг появился начальник учебного пункта майор Печинога. Оробев, я торопливо закрыл чемодан. Однако майор, смущенный моей растерянностью, тут же успокоил:
– Ничего-ничего, – он протянул руку, – вези, вези – надо. От этого «надо» у меня отлегло на душе.
И вот сижу в моей миниатюрной жарко натопленной и по-солдатски чисто ухоженной комнате и с волнением жду моего капитана. Появился он минут через тридцать. Скупо и застенчиво улыбаясь, справился о моем устройстве и, не затягивая время, предложил:
– Жена приглашает на ужин, прошу
Я замешкался и, не осмеливаясь спросить прямо, проговорил:
– У меня тут... у меня тут чемоданчик – забрать?
– Конечно, – одобрил капитан.
А когда сели за стол, я вновь несмело спросил:
– У меня там есть...
– Давай, – растянул капитан.
Поколебавшись, с чего начать, я выбрал все-таки бутылку водки...
В бутылке еще оставалось, когда я, отблагодарив хозяйку и с разрешения начальника, оставил гостеприимный стол. Чуть-чуть захмелевший, удалился в «приезжую» и спокойно провел там первую пограничную ночь.
На другой день жена начальника Катя Дьякова пыталась вернуть мне чемодан, от чего я решительно отказался, убедив ее в том, что вино – это сувенир для Якова Ивановича в честь моего прибытия на заставу Катя с трудом, но согласилась на «сувенир». Видимо, не возражал против такой постановки вопроса и сам капитан, и чемоданчик затем вернулся ко мне уже, как я и хотел, пустым. А через дня два меня вновь пригласили к Дьяковым на ужин. Стол был праздничный, новогодний. Было и спиртное, в том числе вино, но не мое, не «сувенирное». Его я больше не видел, и куда оно делось – не знал. Да, собственно, меня это нисколько не волновало. Это я уже потом рассуждал: может быть, капитан и выпил четыре бутылки того вина за два-три дня, а может быть, и вообще не прикасался к нему, оставив на «потом» Я об этом, повторяю, не знал. Но за все время, когда я был рядом с моим капитаном, а это без малого два года, он никогда не позволял себе появиться среди личного состава навеселе.
Вновь вспоминаю моих начальников застав по курсантским стажировкам – Дорофеева и Помысова, которых я тоже ни разу не встретил во хмелю и с которых началось мое наблюдение: на заставах офицеры не пьют.
Мой первый начальник заставы капитан Яков Иванович Дьяков подтвердил мои ранние наблюдения, хотя и с существенной поправкой: на заставах начальники, может быть, и пьют, да ум не пропивают. Это стало для меня чем-то вроде девиза. И вот уже сам начальником стал, и поводов к питию поприбавилось, а пока еще до «потери ума» не доходил. А однажды мое отношение к спиртному даже вызвало спор на официальном диспуте в управлении пограничного отряда.

КТО ИЗ НАС НЕ ПЬЁТ

На диспуте, устроенном политотделом отряда, шло довольно активное и неформальное обсуждение «морального кодекса строителя коммунизма».
На сцене (именно на сцене, а не за трибуной) стоял средних лет майор – рыжий, с пухлыми неухоженными усами, в расстегнутой кавалерийского образца шинели, в сапогах – и без заготовленного текста, свободно, искренне и с непререкаемой убежденностью в голосе бросал в глубь зала:
– Я не только верю, что через двадцать лет будет построен коммунизм. Я скажу больше: многие из нас уже сейчас живут при коммунизме. Да! Вот я, например. Одет, обут, – он показал на шинель и сапоги, – и сыт. Тут некоторым может быть меня не понять. А надо бы! Из босого, голодного, неграмотного мальчишки я стал командиром. Майор. Орденоносец, – он явно немашинально распахнул борт шинели, и в неярких лучах клубных лампочек засверкал орден Красной Звезды. – Что мне еще надо? И я говорю: да, к восьмидесятому году мы будем жить при коммунизме.
Конечно, провожали оратора со сцены дружными аплодисментами и возгласами иронического одобрения. Оратором этим был Владимир Федорович Домрачев, начальник заставы «Серахская».
Желающих выступить оказалось много. Тем более что предыдущий оратор наговорил кучу такого, с чем даже при тогдашней безусловной вере в скорый приход коммунизма можно было поспорить. И, видимо, чтобы поправить Домрачева и скорректировать направление дискуссии, из президиума поднялся начальник политотдела отряда Юрий Григорьевич Полунин и, не выходя из-за стола, начал говорить.
– Спасибо нашему уважаемому Владимиру Федоровичу за его искреннее и горячее выступление. С такой убежденностью, если она овладеет всеми нами, мы уверенно решим все те задачи, которые ставит перед нами новая программа партии: в исторически короткий отрезок времени создать материально-техническую базу как основу построения коммунистического общества. Я акцентирую: создать МТБ и уже на ее основе строить коммунизм. – И далее, намекая на шинель и сапоги предыдущего оратора, Полунин заметил: – Нельзя так упрощенно представлять себе коммунистические идеалы – одеть, обуть, поесть. Прежде всего давайте поговорим о воспитании нового человека. И в этой связи я хотел бы спросить вас: до каких пор в нашей офицерской среде, в основе своей хорошем коллективе, будут вольготно себя чувствовать поклонники «зеленого змия»? Я думаю, сегодня мы должны услышать объективную оценку этому позорному явлению.
После такой корректировки по ходу диспута выступил старший лейтенант Александр Андреевич Хижняк – начальник заставы «Верхняя Чаача». Боевой офицер с неиссякаемым зарядом энергии, желанием хорошо работать и показать результаты этой работы, причем реальные. Очень откровенный и прямой, он не терпел ни малейшей фальши ни в себе, ни в других. Высокого роста, держась массивными ладонями за углы трибуны, Саша поначалу как-то не очень внятно, будто для себя, произнес:
– Не знаю, увидит ли хотя бы моя дочка зарю коммунизма, но я не об этом, – и уже громко, четко, хорошо поставленным голосом (он ранее немало сыграл ролей в любительских спектаклях) заговорил: – Нас просили здесь высказаться о наших моральных ценностях. Я скажу. Люди мы в основном молодые. Кто женат, кто холостяк. На заставе – две-три, а чаще всего одна семья круглый год. И в этих условиях живем как отрешенные. С соседом встретиться нельзя – командование запрещает, день рождения жены отметить нельзя – обстановка не позволяет. Общих праздников для нас, как известно, не существует. И делаем вид, что все мы такие праведники да трезвенники, хоть иконы с нас рисуй. А скажите, – он обратился к начальнику политотдела, – скажите, товарищ майор, кто из нас не пьет?
Это было так смело и внезапно, что прозвучало, как случайный выстрел. Но Полунин не ушел даже от такого острого и прямого вопроса. Глаза его округлились, губы чуть-чуть вздрагивали. Он медленно начал подниматься, выигрывая время для поиска ответа и затем спокойно произнес:
– Пожалуйста, вот, – он протянул руку в зал, – вот товарищ Воронин не пьет.
В зале – тишина. Полунин смотрит на Хижняка, будто спрашивая: «Ну как»? А тот, медленно поднимая громадную руку над трибуной, набрал полную грудь воздуха и, как команду «пли!», громко выпалил:
– Пьет, товарищ майор! – и резко рубанул перед собою со всего плеча.
Зал разразился дружно-одобрительным смехом, не сдержали улыбок и в президиуме...
Потом, подводя итоги диспута, начальник политотдела говорил:
– Отвечая на вопрос Александра Андреевича, я не случайно назвал имя товарища Воронина. Почему? Да потому, что как начальник политотдела могу быть совершенно уверен, что в любой обстановке этот коммунист не уронит чести – ни на службе, ни в компании, ни в семье.
Полунин, наверное, продолжал что-то еще говорить, а у меня кругом пошла голова...
Да, уважаемый Юрий Григорьевич и друг мой Саша Хижняк, у меня нет слов, чтобы отблагодарить вас обоих за откровенный и непредвзятый диалог о пьющих и непьющих, в эпицентре которого оказалась пусть даже и спорная, но реальная личность начальника заставы «Яссы-Тепе».
Для меня в том споре важно было, что своим утверждением о непьющем офицере начальник политотдела не делал из меня сухого трезвенника, о чем, кстати, и заметил в своем заключительном слове. Точно так же Саша Хижняк не ставил меня с пьяницами в общий ряд. Но оба они задели во мне такие струны самолюбия, от звона которых скрыться было никак нельзя.
И все-таки мне не удастся уйти от образа ханжи или святоши, если я не попытаюсь раскрыться до конца: где, когда и с кем, будучи начальником заставы, разделял я дружеские застолья.
Заскочишь, бывало, к чабанам на ферму, чтобы поставить дополнительную задачу по обстановке, а они тебя прежде всего зеленым чаем угостят – о делах тут сразу говорить не принято. А затем и на пиалу арака под свежий кусок баранины, тут же обжаренной на раскаленных углях ароматного саксаула, уговорят. Однако пиала – посуда не из маломерных, и если две-три пропустить, то можно затем и в седле не удержаться. И потому для меня в таких случаях одной пиалы с лихвой хватало.
Заедешь к башлыку колхоза в «Аул-Ата» – добрейшему человеку и моему другу Сахатли, скажем, договориться о шефских подарках к очередному празднику, а его баджи-жена тут же к очагу. И пока с хозяином пьем все тот же зеленый чай в затемненной и от этого, кажется, прохладной гостиной, подоспела и аппетитнейшая шурпа. А какая же шурпа без бутылки спиртного?! И по-дружески, расслабившись на мягких коврах и подушках, за стопкой и вкусной закуской неторопливо решаем наши общие проблемы.
Возвращаешься из Серахса по окружной дороге через Тедженстрой-1 и не проедешь же мимо дома Чары Мергенова, нашего боевого помощника, фронтовика и старшего лейтенанта запаса. Надо уточнить, какова в поселке обстановка и нет ли каких-то заслуживающих внимания данных для учета в охране госграницы. Заехал, а там уж и не пытайся так просто отделаться от Чары. Он громко хохочет от удовольствия встречи с самим начальником заставы. Для него эта встреча – и признание его авторитета, и уважение к его семье, и гордость за свою причастность к делам пограничников, и повод крепко выпить и щедро угостить – обязательно. Махнул в Тедженстрой-2 и непременно к начальнику участка Каракумстроя, земляку Антипову:
– Александр Иванович, выручай – дизель на прожекторной станции барахлит и ЧА-2 сгорел, застава без света сидит.
– Ха! Нашел о чем плакаться, – успокаивает начальник участка. – Да забирай вон хоть целый ДТ – три единицы списал, а они все новенькие. Но это успеешь, заберешь. Сначала идем-ка к Мише.
Пришли к завмагу Мише. Тот шумно и с улыбкой встречает и сразу же проводит в подсобку. А через минуту на импровизированном столе появляется бутылка югославского бренди и горсть конфет. Отказаться? Да вот беда – все та же пресловутая давным-давно сложившаяся традиция отмечать встречи непременно с бутылкой вина. Правда, отдельные любители выпить оправдывали свое чрезмерное пристрастие к спиртному тем, что, мол, без бутылки ни одного вопроса с руководством местных организаций в пользу границы не решишь. Неправда это. А точнее – не вся правда. Видимо, помогала и бутылка. Однако, если кто-то из нашего брата не умел при этом владеть собой, не был хозяином своих поступков и не чувствовал ответственность за исход порученного ему дела – такому действительно первым делом нужна была бутылка, а все остальное – лишь повод для встречи с ней. Но продолжу о себе.
Разумеется, не обходилось без дружеских встреч и на самой заставе. Если позволяла обстановка, отмечали какие-то семейные праздники – дни рождения, например. Это была, пожалуй, единственная полулегальная возможность пригласить кого-то из офицеров соседних застав и друзей из того же Аул-Ата. Вспоминается в этой связи последний мой день рождения на заставе «Яссы-Тепе».
Случилось так, что пригласить кого-нибудь из соседей было нельзя – на заставах правого фланга работала большая группа отрядных офицеров во главе с начальником штаба. Но к вечеру «моего дня» часовой заставы доложил: у тыловых ворот остановилась неизвестная легковая автомашина. И когда туда прибыла тревожная группа, все прояснилось: башлык колхоза «Аул-Ата», мой друг Сахатли, со своими ближайшими помощниками прибыл с поздравлениями.
Сахатли и его друзья отлично знали, что начальник заставы ни в каких закусках не нуждался, и тем не менее в тот раз кроме традиционного спиртного привезли с собой 35 хлебов – чуреков. По особому рецепту изготовленные и в домашнем тамдыре (печь) выпеченные, источая аромат восточных приправ и пряностей, они так аппетитно выглядели, что непременно хотелось сразу же отведать их на вкус.
– Иван Александрович, – торжественно заговорил Сахатли, вручая мне сей оригинальный сувенир, – по нашим туркменским обычаям и понятиям дороже хлеба на земле ничего нет. Преподносим вам сегодня эти хлебы – на каждый прожитый год по хлебу – и от имени всех жителей аула выражаем тем самым особый знак уважения к нашей заставе «Яссы-Тепе», и к вам, дорогой Иван Александрович.
Ну как тут было обойтись без праздничного стола, тем более что Нина никогда так просто и скоро гостей не отпускала. И проводили мы их лишь в третьем часу ночи.
Рисковал ли я в тот раз, ведь начальник штаба работал где-то через одну-две заставы от «Яссы-Тепе»? Видимо, да. Но риск был, как говорится, оправдан. Во-первых, с утра меня уже поздравили сразу два начальника – отряда и политотдела. Звонил и сам начальник штаба. И было бы совершенно бестактным с его стороны появляться с рабочим визитом в тот день на «Яссы-Тепе». К тому же для перестраховки я предусмотрел для себя на те сутки выходной. Хотя, официально говоря, начальник штаба на все мои расчеты мог бы и «хрен положить». Опыт в этом отношении у него уже был. Не далее как три месяца назад, когда начальник заставы «Акча-Депе» Иван Васильевич Пчельников собирался отметить в нашем кругу свое сорокалетие, этот НШ прибыл накануне к нему на заставу и целых три дня держал юбиляра под личным контролем. Слава богу, со мною такого не случилось. Видимо, сработало то обстоятельство, что среди командования отряда я пользовался репутацией непьющего офицера. Хотя, скорее всего, я был на стороне тех, кого называют в меру пьющими.
Вот говорят: человек получил воспитание в семье, в школе, в вузе. А еще есть и университеты жизни. Во всяком случае, для меня они были, и я в них учился хотя бы тому, чтобы не позорить высокое звание офицера-пограничника чрезмерным пристрастием к спиртному.

[Воронин Иван Александрович]

Глава 13. КАК ОБЪЯВЛЯЮТ ВЗЫСКАНИЯ

Известно, что взыскания хорошего настроения не прибавляют. Я как-то подсчитал, сколько же у меня их было. И оказалось – полдюжины, от выговора до домашнего ареста. Правда, все они «уложились» в первые девять лет моей офицерской службы, то есть по одному на каждые полтора года. Это немало. Зато в последующие более чем два десятка лет мне то ли везло, то ли так удачно складывалась служба, но наказания обходили меня стороной.
Безусловно, дисциплинарные меры воздействия играют определенную роль в профессиональном становлении офицера, как впрочем, и в формировании его личности вообще. И тем не менее в большинстве случаев получивший наказание офицер не признает обвинения в свой адрес. Да я и сам могу подтвердить это на собственном примере.
Из шести объявленных мне взысканий по крайней мере с четырьмя я согласиться не мог. Чего только стоил один упомянутый выше домашний арест. Дело было так: два сержанта заставы – старшина и командир отделения, будучи в пограничном наряде по проверке службы другого наряда, допустили грубое нарушение, о чем стало известно лишь месяц спустя – по линии особого отдела. А еще через год, знакомясь со своим личным делом, я совершенно неожиданно обнаружил запись, из которой и узнал, что в связи с тем нарушением службы в сержантском наряде был, оказывается, «арестован на двое суток домашнего ареста». Вот уж воистину: в огороде бузина, а в Киеве дядька.
Во-первых, моей конкретной вины, как временно исполнявшего обязанности начальника заставы, в том сержантском нарушении не было. Приказ с постановкой задачи этому наряду я отдавал лично. И если, возвращаясь со службы, сержанты изменили маршрут движения и остаток ночи провели в компании двух геологичек, то причем тут была моя «слабая организаторская работа»?..
Во-вторых, если я и был к этому нарушению как-то причастен, то почему бы командованию отряда сразу же не разобраться в этом эпизоде и не указать на мои лейтенантские ошибки? Я ведь впервые оказался в роли начальника заставы, может быть, и впрямь чего-то недоглядел с организацией службы того наряда – помогли бы.
Ну и наконец, если уж вынесли офицеру наказание, то хоть объявите ему об этом. Я-то узнал о нем случайно и год спустя. Разумеется, эффективность того «домашнего ареста» была нулевая. И еще одна деталь. Интересно было бы знать, как представляли себе составители того приказа его исполнение. Ведь из офицеров на заставе я находился один. И тем не менее должен был на двое суток отправиться под домашний арест и через окно своей комнатки наблюдать, чем и как занимается личный состав, ожидая освобождения своего командира.
Видимо, поняв задним числом всю нелепость подобной ситуации, командование отряда уже не вспоминало тот приказ, оставив лишь его следы на одной из страниц моего личного дела.
К счастью, бывало со взысканиями и иначе. И в этой связи я подробно остановлюсь на том, какие все-таки были по-настоящему заботливые командиры, даже когда они принимали решение наказать своих подчиненных, и как это в итоге влияло на общее состояние дел.

БУЛЫГИНСКИЙ "СТРОГИЙ"

С заместителем начальника заставы по боевой подготовке мне сразу же не повезло. Хороший был офицер лейтенант Виктор Поповиченко, но поработать нам с ним вместе пришлось недолго. Вскоре после моего приема заставы у него обнаружилось тяжелое заболевание, и, промучившись около года на госпитальной койке, он был комиссован инвалидом второй группы с восемьюдесятью рублями пенсионного обеспечения. После его увольнения должность заместителя долгое время оставалась вакантной, и практически отработка вопросов боевой подготовки была переложена на сержантский состав. Я же, откровенно говоря, отдельные разделы этого вида обучения просто не любил – очевидно, оттого, что в чем-то сам был слаб – в гимнастике, например, а в чем-то и методика хромала. Мне гораздо интереснее было ломать голову над иными проблемами, такими как: воспитательная работа, сколачивание коллектива, поддержание порядка, обустройство быта (столовая, кухня), досуг личного состава. Естественно, все это в интересах главного – высокой бдительности и надежности в охране порученного участка государственной границы. Уже на втором-третьем годах моего командования заставой «Яссы-Тепе» нельзя было не заметить определенных обновлений как во внешнем облике городка заставы, инженерном оборудовании границы, так и в морально-психологическом микроклимате коллектива.
Прибыв очередной раз на заставу, начальник отряда В. П. Булыгин, видимо, остался доволен ухоженностью территории, внутренним порядком, содержанием технических средств и служебных животных.
– Молодцы, – подвел он итог осмотра заставского хозяйства и добавил: – После обеда готовьте стрельбу по групповому упражнению.
Готовить особенно было нечего: стрельбище в трех минутах ходьбы от заставы, мишени обновим, связь проверим, показчиков мишеней в окопы – и вся подготовка. Вот только после весенней проверки целый месяц на стрельбище не выходили, все это время в основном хозяйственно-бытовыми вопросами да обустройством границы занимались. Однако не думаю, чтоб за один месяц солдаты разучились вести меткий огонь по целям, ведь за весеннюю проверку отчитались успешно. Да и начальник отряда к заставе, как мне казалось, благоволил. Так что, надеялся я, все будет нормально.
Ах, какой зыбкой оказалась моя самоуспокоенность, и она тут же рассыпалась, как рассыпается сухой барханный гребешок под тяжестью солдатского сапога. Первая же стрелявшая группа из десяти человек получила сорок процентов неудовлетворительных оценок. Я растерялся. На вопрос начальника, что случилось, вразумительного ответа дать не мог, хотя затем и признался в срыве тренировочных занятий и практической стрельбы. Из-за явной неподготовленности личного состава занятия были прекращены, и полковник Булыгин убыл в отряд, оставив мне время «подумать и сделать выводы». И, видимо, чтоб думалось мне не вообще, а конкретно, буквально на следующий же день родился приказ, один из пунктов которого гласил: за самоустранение от проведения занятий с личным составом по огневой подготовке капитану Воронину И. А. объявить строгий выговор.
Надуманные формулировки объявленных мне ранее двух-трех взысканий нанесли такую обиду, которую я не мог заглушить за всю последующую службу И наоборот, булыгинский «строгий за самоустранение» убедил в том, что можно, оказывается, и наказание принять с благодарностью. И в доказательство тому – события, которые последовали вскоре.

НАЧАЛЬНИК НА ЗАСТАВЕ - ОДИН

Прошло недели две после моего провала с огневой подготовкой, и однажды утром дежурный по заставе, встретив меня и отрапортовав, добавил:
– Вас начальник отряда вызывает.
Не заходя в канцелярию, я тут же, в комнате дежурного, взял трубку «кипариса» и услышал не по-булыгински добрый, почти дружеский голос:
– Иван, – так необычно и панибратски он ко мне никогда не обращался, – даем тебе помощника, - ударил он почему-то на последнем слоге слова «помощника». - Тебе известно, – продолжил он все так же мягко и доброжелательно, – за что снят с должности капитан Подниколенко. Вот помоги ему образумиться, а с огневой подготовкой он тебе порядок наведет.
– Товарищ полковник! – громко произнес я в трубку, пытаясь выразить свое категорическое «нет». Однако командир, не дав мне продолжить, по-прежнему не переходя на официальный тон, успокоил:
– Все будет нормально, он к тебе едет – встречай...
И он приехал, Олег Павлович Подниколенко. На три года старше меня по возрасту, он в год моего поступления в училище уже выпустился из него лейтенантом. Командуя одной из застав в Тахта-Базарском отряде, попал под сокращение, известное в войсках под кодовым названием «миллион двести». Но, видимо, офицером он был неплохим и дело до увольнения не дошло. Он прибыл к нам в отряд на ту же должность, на заставу «Адам-Улен». Внешне спокойный, слегка располневший, в одежде чуть-чуть неряшливый, с приятной детской улыбкой на лице, он слыл мастером рассказывать анекдоты и умелым методистом-боевиком. И вместе с тем Олег Павлович оказался слабоват на спиртное, за что и поплатился уже здесь, в нашем Серахсе, немалой ценой – понижением в должности.
Меня он всерьез как начальника заставы, видимо, не принял. Да и я не сразу перед ним раскрылся, решив: недельку-другую присмотрюсь, а потом уже и определим наши взаимоотношения. Но срок, намеченный мною, вдруг резко оборвался, и наши позиции заметно обнажились.
Выехав по делам службы в тыл участка, к чабанам на ферму, с расчетом возвратиться на заставу часам к двадцати, я попросил моего нового зама провести все те мероприятия, которые полагалось закончить к этому часу. Вернувшись, сразу же понял, что на заставе что-то неладно. Люди, чем-то вроде занимаясь и не занимаясь, ходили, сидели, курили, явно чего-то ожидая.
– Где капитан? – спросил я у дежурного.
– Дома, он только что вернулся.
– Откуда?
– Не знаю. Он на ГАЗ-63 выезжал, звонил с «Тедженки», о вас справлялся.
Я начал догадываться, что произошло с Подниколенко, и перевел разговор на другое:
– На границе все нормально?
– Так точно...
Из канцелярии позвонил на квартиру капитана. Трубку взяла жена – Галя. Спрашиваю об Олеге Павловиче.
– Дома, – отвечает. Прошу дать ему трубку.
– Вы знаете, – замялась Галя, – он не может, я сейчас сама к вам приду.
– Не надо, – бросил я в сердцах и пошел к ним на квартиру. Галя, стыдливо улыбаясь, лишь глазами показала на дверь соседней комнаты. Посреди пола, в черных ситцевых шароварах и в майке, вниз лицом лежала беспомощная туша моего боевого помощника. Ни слова не говоря, я развернулся и ушел на заставу.
Первым и, казалось, единственным порывом было: снять трубку и доложить начальнику отряда – вот, дескать, ваша помощь, товарищ полковник...
Да, я горяч, вспыльчив и в подобной обстановке могу не сдержаться и допустить опрометчивость или, мягче говоря, поспешность с принятием решения, а потом сам себя же и укорять буду. Доложи я о проступке капитана – и на этом его офицерская карьера будет завершена уже навсегда. И, помедлив, я решил не докладывать. А вот что делать дальше, не мог придумать за всю ту ночь.
Ранним утром, отдав приказ на охрану государственной границы посту наблюдения, я на квартиру не пошел, остался в канцелярии. Меня все сверлила мысль: как поступить по вчерашнему случаю с Подниколенко, а точнее – что ему высказать.
Часам к семи на дорожке от офицерского дома я увидел своего заместителя. Все в тех же шароварах и в майке, он шел в сторону казармы. Я вышел ему навстречу, и мы остановились друг против друга. Он попытался заговорить, но я перебил его:
– Если вы, – я обладаю чрезвычайно дурным свойством – лишь в редких случаях обращаться к подчиненным на «вы», – если вы не выспались, возвращайтесь и продолжайте отдыхать. Придете в норму, приводите себя в порядок, оденьтесь по форме и заходите в канцелярию.
Я даже сам удивился, как это у меня язык повернулся на такую официальность. Капитан молча потоптался на месте и тихо пошел обратно, в сторону дома.
Прошло около часа, и мы вновь встретились, теперь уже в канцелярии, и у меня как-то само собой нашлось, что ему сказать.
– Олег Павлович, – мы стояли друг против друга, не отводя глаз в сторону, – прошу хорошо запомнить, начальник на заставе – один, и в данном случае это я. Нравлюсь я тебе как человек или нет – это твое личное дело. Но как начальник заставы и как твой непосредственный начальник я требую от тебя подчинения. Впредь без моего разрешения ты не только за пределы участка не выедешь – шага с заставы не сделаешь. Поступишь иначе – пеняй на себя. Напоминаю еще раз и последний: начальник здесь – я.
Последующие два-три дня мы почти не разговаривали. В канцелярии сходились редко, а когда сходились, сидели молча, изображая глубокую озабоченность каждый своим делом. Все, на что нас хватало, это отдача с моей стороны коротких и самых необходимых распоряжений по службе и с его – столь же сухой и неловкий доклад об их исполнении.
Понятно, что долго подобные отношения между нами оставаться не могли. Нужен был повод, чтобы оба могли разрядиться. И повод нашелся – женщины организовали первый совместный ужин. Проходил он на квартире Подниколенко и оказался весьма примечательным во всей дальнейшей нашей с Олегом службе. Отведав восточное блюдо манты (Галя – алмаатинка), мы с Ниной навсегда остались любителями этого деликатесного кушанья. Но более важным оказалось, конечно, другое.
В конце ужина, оставив женщин в комнате, мы вышли на веранду и, устроившись на ее прохладных ступеньках, как-то непроизвольно, само собой, повели откровенный разговор. У нас было что сказать друг другу, и мы засиделись до глубокой ночи, пока Нина с Галей не уговорили нас разойтись по квартирам.
За давностью лет пора бы и забыть наше объяснение в ту летнюю ночь. Но нет, не стареет моя память о нем.
– Ты войди в мое положение, Александрыч, – с неожиданной сентиментальностью заговорил Олег – Шесть лет командовать заставой – и оказаться в положении начинающего лейтенанта. Я не протестую, что снят, и не спрашиваю за что. Но вот что теперь делать?.. – Вдруг он уткнулся в мое плечо, и я почувствовал, что он как-то внутренне плачет. Успокоившись, Олег продолжил: – Аза мою подлость прости. Но не мог я все это вынести. Знаешь, сколько тут накипело за эти дни? Как только объявили приказ об освобождении, все время искал момента вырваться, отвести душу... А с тобой мы сработаемся, ты только поверь мне...
Я старался быть внимательным к исповеди капитана и очень хотел понять его, хотя мною еще владело тяжелое впечатление от совершенного им проступка. Откровенно говоря, я не до конца верил в искренность его слов. Мне трудно было определить, чего в этом раскаянии было больше – влияния выпитого за ужином спиртного или трезвого ума? Если первого, тогда – слизняк. И совсем другое, если...
А капитан продолжал раскладывать передо мною свои проекты и планы уже по огневой подготовке: что надо предпринять, с чего начать и пр., и пр.
Днем, встретившись с Олегом Павловичем в канцелярии, мы непринужденно заулыбались друг другу – внешне инцидент трехдневной давности был исчерпан.

БОРЬБА ЗА ОЛЕГА

Совету начальника отряда – держать Подниколенко на постоянном контроле – я не изменил даже после того памятного ужина, где он так откровенно объяснил причину самовольного выезда с заставы и пьянки. В вопросах повседневной внутризаставской жизни, тем более боевой подготовки, его руки были развязаны полностью, и любые его деловые предложения непременно находили мою поддержку. Я даже доверял ему планировать свое участие в службе пограннарядов. Однако возможности самостоятельно выехать в тыл – в Тедженстрой, в Чаачу, в местные колхозы и даже в пески к чабанам, то есть туда, где можно было соприкоснуться со спиртными напитками, – он не имел. Обижался ли Олег на меня за такой регламент его поведения? Наверное, да. Но я оставался верен своему жесткому слову, ибо именно тогда, в ту критическую пору, ему надо было перебороть себя. К тому же в этом отношении на моей стороне была и супруга Олега – Галя. С улыбкой, ненавязчиво и не жалуясь, она посвящала нас с Ниной в некоторые нюансы переживаний мужа, и мы нередко тут же договаривались о нашей совместной тактике в отношениях к нему. Это были не заговоры против него, а борьба за него. Кроме того (и это, пожалуй, главное), многое, в чем Олег исповедовался передо мной на ступеньках веранды, он явно старался провести в жизнь. А скоро, где-то на третьем-четвертом месяце нашей совместной работы, ему выпало первое испытание на самостоятельность, а точнее – на доверие: меня направляли на курсы переподготовки, и он в течение полугода должен был руководить заставой.
– Выдержит? – справился начальник отряда. Я ответил уклончиво:
– Должен.
– Хорошо, поможем, – заключил командир.
Как мы с Ниной прожили в том благословенном подмосковном Голицыне, где в ту пору размещались пограничные курсы при Высшей школе КГБ, это могла быть отдельная повесть. Повесть, насыщенная не только учебой, но и богатейшим набором московских забот и впечатлений: от ГУМа до ВДНХ, от Большого театра до Малого, от Кремля до Третьяковки, от Мирова с Новицким до начинающих Ножкина и Пьехи, от получки и до получки, и с несравненной нашей хозяйкой квартиры на проспекте Советском, 5 – Анной Алексеевной Арефьевой.

ОЛЕГ ПАВЛОВИЧ ДЕМОНСТРИРУЕТ УРОК

Мое возвращение с курсов совпало с лучшим, по моим оценкам, временем года в яссы-тепских местах – серединой весны, когда даже «черные пески» Каракумов выглядят красиво. Ни с чем во всей большой округе не сравнимый чистый апрельский воздух. Теплый и легкий дождичек. Зелень, хоть и редкая, но сочная и красивая. Даже обычно уродливый саксаул, и тот впечатляет своим весенним убранством. А набухшие влагой барханы кажутся ленивыми, неподвижными бегемотами с оплывшими и сверкающими на солнце боками. Пологие места между сопками покрыты удивительным ковром мелкоцветья, вперемежку с лепестками яркого красного мака и россыпью тюльпанов.
Пустыня, говорят, она и есть пустыня, подразумевая при этом страшные песчаные бури и безжизненные «черные пески». Однако пустыня может быть не только страшна, но и красива, не только безжизненна, но и удивительно разнообразна по своему животному миру. Среди яссы-тепских барханов в разные времена года, а тем более весной, можно было встретить волка и джейрана, лисицу и зайца, кобру и змею-стрелу, камыш-кошку и дикобраза, варана и черепаху, журавку-красавку и обыкновенного серого журавля, удода и горлинку, орла и птичку-саксаулинку, летучую мышь и жука-скарабея, тушканчика и хомячка, песчанку и мошку-пендинку...
Шел апрель, и потому так красиво и разнообразно выглядел участок заставы «Яссы-Тепе». К сожалению, апрельский отрезок весны очень скоро заканчивался, а уже в середине мая все зеленое блекло и выгорало до соломенного блеска; все живое, спасаясь от жары и зноя, уходило в норы, расщелины, зарывалось в песок, пряталось в зарослях соседней «Тедженки». Тогда уж и впрямь наступала тишина, которую называют звенящей.
Вернувшись с учебы и начав врастать в обстановку, я сразу же заметил, как Олегу Павловичу не терпелось показать мне достигнутые личным составом успехи в отработке практических тем огневой подготовки. Сам я владел стрелковым оружием неплохо и по своему опыту знал, что, когда стрельба идет хорошо, появляется неукротимое желание, вплоть до азарта, отстрелять упражнение еще лучше и превзойти самые высокие свои же и своих товарищей результаты. Вот тут, кстати, как ни в какой другой дисциплине, уместно и нужно организовывать соревнование среди солдат, что мне сразу же и бросилось в глаза на занятиях у капитана Подниколенко. Я был доволен ходом занятий, а уж сам Олег Павлович, словно чародей на сцене, завораживал меня.
– Отлично, молодцы! – встречал он доклад очередных отстрелявшихся бойцов. Или: – Оценка «хорошо» – мазилы, будем тренироваться.
Я завидовал ему, его умению владеть приемами и методикой огневой подготовки, что у меня не получалось. И вновь и вновь с благодарностью вспоминал моего бывшего командира полковника В.П. Булыгина. (Недавно ему был предложен Каахкинский пограничный отряд, и он перевелся туда. А нами командовал уже майор Г.Ф. Ламбрианов.) Судите сами, как можно было не благодарить моего отрядного начальника: обнаружив мое самоустранение от вопросов огневой подготовки, он уловил при этом и мою профессиональную слабину, но, объявив мне взыскание, не успокоил тем самым свою совесть, а сумел помочь и мне и заставе таким отличным офицером-боевиком, затем нашел необходимым и меня направить на московские курсы.
Видать, не зря я до сих пор с благодарностью вспоминаю тот булыгинский «строгий» и все, что впоследствии сделал для меня мой командир.
Спасибо, Владимир Петрович!

ОТЛИЧНАЯ ЗАСТАВА

Осенью капитан Подниколенко был командирован на учебный пункт – готовить смену убывавшим в запас «дембелям». А месяц спустя отряд подвергся окружной итоговой проверке. Подготовка к ней конечно же началась заранее, и Олег Павлович успел принять в этом достаточно активное участие. Но основное напряжение наступает обычно незадолго до прибытия инспекторской комиссии, когда вся жизнь застав и других подразделений границы, самого пограничного отряда подчинена одному: сделать все возможное и невозможное, чтобы показать самые высокие достижения во всех звеньях оперативно-служебной, специальной, учебной, воспитательной, хозяйственной деятельности и во всем другом, чем живет и без чего не может жить граница. Так что уже без Олега Павловича застава еще и еще раз – то днем, то ночью – отстреливала программные упражнения; ходила в атаку и ползала в обороне, выкладывалась на полосе препятствий и в спортгородке, оттачивала натренированность по следопытству. Каждое групповое передвижение выполнялось только строевым шагом и с песней, уточнялись и дорабатывались вопросы политической подготовки, уставного порядка и быта личного состава, и, уж само собой, все отдавалось последним приготовлениям «порядка на границе». Занимались индивидуально, группами и заставой в целом. Сержанты не знали ни часа покоя. Даже женщины, и те были заражены нашим азартом: подгоняли солдатское обмундирование, чтобы не завалить нам «внешний вид».
Подниколенко ежедневно звонил на заставу и все справлялся о деталях подготовки к проверке.
– Александрыч, – просил он, – ты смотри не выставляй на стрельбу пулемет второго отделения. Я никак не мог с ним справиться – все косит и косит влево.
А когда стало точно известно, что застава «Яссы-Тепе» включена в число проверяемых подразделений отряда, Олег не выдержал:
– Иван Александрович, ты обратись к командованию – может, меня на время инспекторской отпустят на заставу?
Каков был мой ответ на эту просьбу Олега, я не помню. Скорее всего, пообещал выйти на командира, но про себя подумал: «Нет, Олег Павлович, никого просить об этом не стану. За все, что ты сделал с огневой подготовкой заставы, спасибо тебе, а все остальное я беру на себя».
Много эпизодов хранится в памяти из той первой в моей командирской практике серьезной проверки. Вот некоторые из них.
Двадцать пять процентов личного состава заставы стали отличниками боевой и политической подготовки, а все старослужащие пограничники уходили в запас с блеском на груди не заимствованных на время, а своих, честно заслуженных знаков солдатской доблести.
По основным предметам обучения и по состоянию охраны границы застава получила высшие оценки. Даже по строевой подготовке (это на заставе-то!) подполковник Кулинич, всему округу известный педант, бывший начальник межокружной школы сержантского состава, старший офицер штаба округа, поставил высший балл. Особое впечатление на него произвели: строевая сколоченность подразделения, внешний вид военнослужащих (не зря, как оказалось, даже женщины переживали), четкость и грамотность в действиях сержантов. Ну а когда застава четким строевым шагом и с нашей любимой песней «Не плачь, девчонка» прочеканила перед инспекторами, старшему из них, Кулиничу, ничего другого не оставалось, как тут же объявить редкую для погранзастав оценку – «отлично».
Или вот такая деталь. Когда группа солдат вела «бой» по отражению наступающего «противника», из обшивки траншеи выползла змея и потянулась в сторону рядового Нарминглиева. Сержант, заметивший эфу, бросился к солдату с громким криком:
– Старик! Уходи – змея! – и хотел оттолкнуть солдата. Нарминглиев же, двадцатисемилетний семейный туркмен, за что, кстати, и был прозван «стариком», отбивая атаку «противника», совершенно неожиданно отреагировал на испуг сержанта:
– Какуй чурт змея, когда инспиктурскую сдаем, – и продолжил палить холостыми. Разве можно было после этого не получить высокую оценку?
И застава впервые за много лет добилась звания отличной, вышла в число застав – как тогда говорили - маяков и уже все последующие годы непременно значилась в ряду лучших подразделений отряда, отчего я был внутренне горд и откровенно благодарен всему личному составу, в том числе моему боевому заместителю капитану Подниколенко.
А следующей весной мы с Олегом Павловичем расстались – он вновь принял командование заставой, на этот раз «Шир-Тепе». И когда, месяца два спустя, нам довелось с ним встретиться в Серахсе, вот что он сказал:
– Как мне легко работалось с тобой и насколько тяжело сейчас. Но я хорошо запомнил твои слова: «Начальник на заставе один, и этот начальник – я». Спасибо за науку, Александрыч.

[Воронин Иван Александрович]

Глава 14. НЕ СНОСИТЬ НАМ ГОЛОВЫ

О том, что военные строители готовились к сдаче городка заставы «Тедженка», слухи ходили давно. Все офицеры отряда, и особенно застав правого фланга, с интересом ожидали, когда же ее начальник Илья Максимович Бондаренко со всем своим хозяйством выберется наконец из надоевших шалашей и землянок и заживет нормальной заставской жизнью. Не так быстро и совсем немного возводили в ту пору капитальных городков на границе. И вот теперь сочувствие давним обитателям камышево-земляных времянок переходило в хорошую зависть переселяющимся в новые здания городка. А для меня переселение соседа оказалось не просто хорошей завистью...

Я ОШАЛЕЛ

Возвращаясь из очередного отпуска, мы с Ниной, как всегда и тем более теперь, не могли проехать мимо, не заглянув в семейство Ильи Максимовича и его супруги Татьяны Поликарповны, уже перебравшихся из персональной землянки в новый офицерский дом. Заехали, и в первую же минуту, как вышли из машины, я ошалел. Нет, меня поразил не блестящий своей чистотой и аккуратностью новый городок «Тедженки». Я увидел дорожки! На заставе – асфальтированные дорожки? Такого у нас еще не бывало.
От въездных ворот они пролегли к казарме, офицерскому дому, складам, конюшне и еще куда-то. Широкие, ровные, с выбеленными бордюрами – дорожки заворожили меня. С этой минуты, казалось, ничего, кроме дорожек, для меня уже не существовало. Двор «Яссы-Тепе», еще два-три года назад не знавший ни кустика зелени, а теперь разбитый на аккуратные декоративные площадки, просто не мог, по загоревшейся во мне идее, существовать без асфальтированных дорожек.
Да! Но с чего начать? А точнее, что и где достать? Начинаю рассчитывать. Цемент на бордюры есть – от прошлогоднего капремонта заставы тонны полторы-две осталось. Арматуру найдем – по линии связи старой проволоки много разбросано. Гравий и песок – из речек Тедженки и Чаачинки вывезем, дрова для топки печи, чтоб асфальт варить, – опять же в зарослях поймы реки полно сухостоя. Найдем и каток, пусть не тракторный, а ручной – в тылу отряда есть, не откажут. Так что дело оставалось за малым: гудрон, емкость для его варки и хотя бы мало-мальски знающий гудронное дело специалист среди солдат заставы.
Собираю сержантов, коммунистов, актив. Раскрываю замысел. Показываю план преобразования двора. Говорю о наших возможностях и проблемах. Ребята улыбаются: кто с одобрением, кто с сомнением, а кто, наверное, и с безразличием к моей затее. Но поднимается старшина заставы:
– Товарищ капитан, есть у нас специалист по этому делу – рядовой Маклеев.
– Как? – вырвалось у меня.
– Так точно. Он мой земляк, я знаю, он до армии крыши гудроном заливал.
Вот тебе на! Сюда его! Привели Маклеева – здорового в плечах и рослого мордвина. Я к нему:
– Маклеев, так ты точно мастер по гудрону?
– Варил, – чуть улыбаясь, растягивает солдат, – таскал на крыши, заливал.
– А дороги... – и я задержал дыхание, боясь получить отрицательный ответ, – дороги асфальтировать сможешь?
– Так был бы асфальт, – спокойно ответил солдат. Меня охватило чувство нескрываемой радости. Я все более начинал понимать: асфальтовые дорожки на заставе будут, а в перспективе и строевой плац осилим.

КОГДА ИЩЕШЬ - НАЙДЁШЬ

Не дожидаясь, пока разрешится вопрос с гудроном, сформировали группу солдат во главе с рядовым Маклеевым, и она приступила к делу: произвела разметку будущих дорог и плаца, завезла несколько машин гравия и песка, заготовила арматуру и приступила к заливке бордюров.
Тем временем наши поиски основного дорожного материала – гудрона – зашли в тупик. Строители Марыйской погранстройроты площадку соседней заставы уже покинули; в квартирно-эксплуатационной службе отряда пообещали помочь лишь катком и, может быть, мешком гудрона, которого едва хватило бы на размазку гудроноварки; дорожные мастера в ближайшей округе не работали; в самом Серахсе битум не варили.
И все-таки нам повезло. На Каракум-канале работал завмагом Миша-армянин, которого я знал еще по лейтенантским годам (он обслуживал тогда наши заставы на автолавке военторга). Миша пообещал помочь, поставив условие: двадцать килограммов мяса – и машина гудрона будет обеспечена.
Честно говоря, идти на такую сделку не хотелось. Не зная нового командира майора Г Ф. Ламбрианова, недавно прибывшего на смену полковнику Булыгину, трудно было предположить, как он себя поведет, когда мясо-гудронная сделка дойдет до него. А в том, что она непременно до него дойдет, сомневаться не приходилось – представители особого отдела в подобных вещах не очень-то баловали нас. И я решил, не рискуя, выйти на самого командира. В первый же его приезд на заставу выбрал удобный момент и откровенно объяснил все как есть. Осмотрев уже подготовленную базу к асфальтировке и, видимо, поверив в реальность моего замысла, майор тут же решил:
– Делайте, только смотрите, чтоб народный контроль не засек. Желаю успеха.
Я понял его, в том числе и о каком «контроле» шла речь, но меня уже ничто не пугало и сдержать не могло. И вскоре машина чистейшего гудрона в целехоньких бумажных мешочках была на заставе. После такой удачи широкие улыбки почти не сходили с наших довольных лиц. А затем нам повезло и еще раз.
Водитель отрядной кинопередвижки передал, что меня срочно приглашает к себе друг из Тедженстроя – Чары Мер-генов. Не затягивая время, я отправился к нему Едва машина успела затормозить у дома Чары, как он выскочил из сеней, на бегу поздоровался, игнорируя обязательные многословные местные приветствия, по-мальчишески легко перескочил через бортик открытого кузова легковушки и подал команду:
– Вперед!
Ничего не понимая, я с улыбкой смотрел на Чары. Улыбался и он, жестом дублируя команду «вперед». Отъехав метров пятьсот, мы оказались на краю поселка, вблизи основной дамбы водохранилища.
– Дур! Стой! – скомандовал Чары. – Пошли туда, – он выскочил из машины, показывая мне: – Вот, смотри!
Из-под песчаного бугорка с верблюжьей колючкой нешироким язычком выбивалась жирная мазутная лужица.
– Чего не видишь, Иван! – широко улыбаясь, кричал Чары. – Это же гудрон! – и он рассказал, что в сороковых годах, когда возводили дамбу водохранилища, здесь, в яме, хранилось много черной смолы.
Раскопанная затем яма оказалась для нас настоящим кладом – отсюда было вывезено аж две машины такого ценного материала. И обошлось нам это богатство в один офицерский ремень и плащ-накидку, которым старший лейтенант запаса Чары Мергенов был несказанно рад. Он же помог нам достать и емкость для варки асфальта.
Среди двора заставы соорудили топку, установили над ней распиленную на две плоские половины автоцистерну, задули в топке пламя – и варка асфальта началась.
Жаркая печь и расплавленная смесь гудрона с песком, лопаты и носилки, шоколадно-потные спины и многопудовый каток, несколько метров горячей дорожки и мало с чем сравнимое чувство удовлетворения – задуманное воплощалось в жизнь. И так до глубокой осени, с одновременной поправкой арыков и подсадкой новой декоративной зелени.
С началом зимних холодных дождей «асфальтоварка» прервала свое производство. Володя Маклеев перешел на общезаставский режим службы и сразу же почувствовал облегчение от физической усталости, хотя одно обстоятельство и продолжало его тревожить: как выдержат и выдержат ли вообще зимнее испытание его бордюры и покрытые асфальтом дорожки. Но тут на смену тревоге пришла самая большая солдатская радость, приказом командира части Владимиру Маклееву за личный вклад в благоустройство заставы был объявлен краткосрочный отпуск с выездом на родину, и он сразу же убыл в родную Мордовию.
Испытание зимы бордюры и дорожки выдержали успешно. Лишь местами верблюжья колючка сумела-таки прорезать асфальт, но ущерб от нее был невелик. А с наступлением теплой весенней погоды яссы-тепинская печь вновь подняла над заставой шлейф густого, черного и тем не менее приятного дыма.

ХОРОШИЙ ПРИМЕР ТОЖЕ ЗАРАЗИТЕЛЕН

Говорят, дурной пример заразителен. Но ведь не менее заразителен и хороший. Посему уже на следующий год после начала яссы-тепинской гудронной топки «асфальтоварка» заработала на соседнем «Кельхаузе», а затем и на «Чулькамане». Правда, из-за особенностей такырной (глинистой) почвы двора осилить асфальтировку более одной-двух дорожек на «Кельхаузе» не смогли. Там на один метр дорожки требовалось уложить не менее пяти-семи машин гравия, иначе при первых каплях осеннего дождя уже покрытые асфальтом дорожки начинали «плыть» или просто утопали в массе такырной грязи. Однако начальник заставы старший лейтенант Анатолий Васильевич Лихоманов, разочаровавшись в дорожках и по тем же причинам не осилив строевой плац, в одном все-таки обставил меня – он нашел способ возвести, хотя и за пределами двора, самый настоящий десятиметровый плавательный бассейн, и недавно пробуренная скважина с сер-но-соленой водой, непригодной ни для питья, ни для водопоя коней, как раз оказалась кстати. Поплавать и подурачиться в таком бассейне при более чем шестидесятипятиградусном туркменском солнце было выше всякого другого удовольствия. Но однажды в одной из частей округа произошел несчастный случай с гибелью солдата, и все доморощенные бассейны было приказано убрать. Выполняя приказ, Анатолий Васильевич плакал. А через несколько лет заставу «Кельхауз» построили новую и на новом, не такырном, месте, с капитальными асфальтированными дорожками и с пригодной для питья водой. Однако для меня яссы-тепинские доморощенные дорожки были дороже всяких даже самых капитальных. Многого впоследствии добились по благоустройству своих городков начальники застав: Федор Иванович Петренко с «Меана», Иван Васильевич Пчельников с «Акча-Тепе», Геннадий Григорьевич Фоменко с «Чулькамана». И по этому поводу были объявлены весьма солидные поощрения самым высоким начальством – вплоть до председателя КГБ. Майору Петренко, например, вручили именные золотые часы. Не обошли стороной и заставу «Яссы-Тепе» Хотя говорю как на духу: трудились мы, не помышляя о наградах и поощрениях. В моей практике главным стимулом считалось, чтобы от моего дела людям было хорошо. Получалось ли так в жизни– это уже другой разговор. Но если иметь в виду конкретное благоустройство городка заставы, то здесь все именно так и шло: чтоб людям было хорошо.

КОМПЛИМЕНТЫ

Прибыл как-то на заставу начальник штаба отряда подполковник Иван Петрович Данилушкин. Проездом, возвращаясь с застав правого фланга, заехал. Походил, посмотрел, подивился. Мне привести себя в порядок не дал – застал работающим на катке по трамбовке асфальта. Пожурил немного, что вроде бы не тем делом занимаемся, когда итоговая проверка грядет, и уехал. А через два-три дня на отрядном совещании, посвященном предстоящей инспекторской проверке, начальник штаба так обрисовал свои впечатления от заезда на «Яссы-Тепе»:
– Приезжаю к товарищу Воронину посмотреть, как идет подготовка к итоговой проверке. И чем бы, вы думаете, занимается застава? На стрельбище упражнение отрабатывает? Как бы не так. Варит асфальт, дороги катает во главе с самим начальником. Заляпанный мазутом, полураздетый, пот с него ручьями – асфальтовый каток ворочает. И его зам, товарищ Подниколенко, тут же с мазутной тряпкой каток начальнику подмазывает... Ох, смотри, Иван Александрович, если завалишь инспекторскую – не сносить тебе головы.
Славный вы мой командир! Честнейшей души человек и, пожалуй, самый близкий мне по духу офицер! Никогда не страдавший дефицитом доброты к людям, вы постоянно, хотя и не всегда заметно, поддерживали мое неизменное стремление: уж если не быть среди других начальников застав направляющим, то и не висеть у них на хвосте. Мне никогда и ничего не давалось легко. И вы отлично это знали и всегда понимали меня. Не услышал я злого умысла и в вашем упреке на том отрядном совещании. Наоборот, в предупреждении «не сносить тебе головы» открылась ваша вера в меня. И застава ни вас, ни отряд в целом не подвела. Она стала «отличной»! Спасибо вам, Иван Петрович, за тот скрытый комплимент в адрес «Яссы-Тепе».
И еще один приятный эпизод. Когда после отъезда Олега Павловича Подниколенко ко мне прибыл новый заместитель, его жена, едва успев выйти из машины, заявила:
– А мы уже на той заставе, в Каахке, знали, что «Яссы-Тепе» вся заасфальтирована.
И хотя до «всей заставы» было еще далеко, тем не менее комплимент женщины порадовал. Видимо, асфальтирование заставского двора было тогда не таким уж и будничным явлением, если даже в соседнем отряде заговорили об этом. Вот такие комплименты заставе «Яссы-Тепе» были нам лучше всяких наград.

[Воронин Иван Александрович]

Глава 15. ДЕЛИКАТНЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Сказать, что жизнь офицера заставы тяжела, значит в очередной раз повторить банальную истину. И тем не менее она могла быть куда тяжелее, не будь рядом с офицером того самого «крепкого тыла», под которым разумеется его верная спутница – жена. Но вот какой парадокс: являясь «крепким тылом» мужа, она сама порою переносит такие сильнейшие перегрузки, которые не каждому лейтенанту или капитану под силу.
Вообще женщины погранзастав – подвижницы в самом высоком смысле этого слова. Приняв тяжелейшую ношу – быть женою офицера-пограничника, каждая из них вполне сознательно обрекает себя на вынужденное одиночество, граничащее с заточением среди четырех стен казенного забора под бдительным оком часового на вышке. И при этом они делают все ради достижения цели, стоящей, кстати, не перед ними, а перед их мужьями: до конца выполнить свой долг перед Отечеством, охраняя и защищая священные рубежи Родины.
Однако я не намерен в очередной раз плакаться о нелегкой доле жен-пограничниц, проживающих вместе с мужьями на отдаленных точках границы. Это в общем-то довольно избитая и весьма непопулярная в высших государственных инстанциях тема. Я расскажу как раз об обратном – о том, что иногда жены заставских офицеров по тем или иным, реальным или надуманным, причинам не хотят жить на заставах, и к чему в конечном итоге это приводит.

КТО НА СТАРОСТИ ЛЕТ ЖЕНУ РАХИМА КОРМИТЬ БУДЕТ

Когда на «Яссы-Тепе» прибыл мой новый заместитель Рахим, кое-что о нем я уже знал. Он был старше меня по годам службы, но по ряду причин, в том числе и из-за увлечения спиртным, в начальники не вышел. Конечно, энтузиазма приезд Рахима мне не добавил, но и расстраиваться по поводу его увлечения выпивками я особенно не стал. Опыт (на примере с капитаном Подниколенко) у меня уже был, и я не без основания полагал, что сумею довести до «трезвого ума» и этого очередного моего зама. Так оно, собственно, и шло. И уже к концу первого года нашей работы с Рахимом командование отряда стало присматриваться к моему подопечному на предмет включения его в резерв выдвижения по службе. Рахим это знал и явно пытался показать, что готов выдерживать тот режим, которым он был ограничен в пределах заставы.
Во всяком случае на моих глазах проявлений с его стороны неотвратимой тяги к спиртному уже не наблюдалось. Я был этим весьма доволен, ибо мне очень хотелось довести его до такого уровня трезвости, когда бы он смог без постоянного непосредственного над ним контроля уверенно управлять собой и стать в конце концов командиром.
Но, как ни покажется это странным, мое стремление помочь Рахиму основательно тормозилось его женой. С претензиями на оригинальность собственных поступков, она не раз пыталась склонить меня к тому, чтобы я помог ей устроиться на работу в одну из контор участка Каракум-канала, что располагался в поселке Тедженстрой-2. В принципе, каких-либо проблем с самим устройством на работу там не было – рабочие руки на участке канала требовались всегда, в том числе и женские. Проблема в другом: жить на заставе, а работать на Каракум-канале практически невозможно.
От заставы до Тедженстроя даже при самых благоприятных дорожно-погодных условиях только в один конец не менее двух часов езды на машине. Кто и на чем мог бы туда и обратно ее доставлять? Даже если и один раз в неделю, как она сама предлагала. А зимой или в распутицу туда вообще не всегда можно добраться. А это означало: устройся она там на работу, и на заставу, то есть к мужу, она могла бы наезжать лишь случайно, один-два раза в месяц. Это при условии, если я как начальник заставы взял бы на себя смелость и втайне от командования гонял бы автомашину туда и обратно, отрывая ее от нужд службы, по сути, на целый день. Ну допустим, что я на это раз-другой и пошел бы, пока командование отряда не дозналось и не запретило бы самовольничать с использованием машины. И что дальше? А дальше одно: она останется там, в Тедженстрое, зарабатывая себе пенсионный стаж, а с Рахимом в таком случае, видимо, не справлюсь и я. Посудите сами: двенадцать лет быть семейным человеком, иметь пятерых детей, далеко еще не полностью избавиться от постоянной тяги к рюмке и при всем при этом остаться на заставе полубобылем-полумужем – Рахима на такое явно не хватит, и он непременно вернется на круги своя. Вот почему ни на какие просьбы жены Рахима по части ее трудоустройства я не шел, хотя она так и продолжала наступать.
– Иван Александрович, – в очередной раз обращалась она, – мне тридцать четыре года, а у меня трудового стажа кот наплакал. Кто меня на старости лет кормить будет? Этот алкоголик?
– Во-первых, – отвечал я, – «этот алкоголик» действительно может стать таковым, если ты и впредь будешь так безжалостно относиться к нему. А во-вторых, пока на этой заставе начальник я и пока Рахим рядом со мной, ни о какой твоей работе на «Каналстрое» речи быть не может. Только при этих условиях можно будет надеяться хотя бы на какую-то перспективу для Рахима. Иначе ты потеряешь отца своих детей, а мы потеряем офицера. И потом, – переходил я к более конкретным доводам, – что, у Нины Митрофановны этого самого стажа больше, чем у тебя? Или она меньше тебя озабочена своим будущим? Или она отказалась бы от трудоустройства, появись реальная возможность работать? Одним словом, – убеждал я жену Рахима, – надо больше беспокоиться за судьбу мужа, а поработать у тебя еще будет время.
Прошел еще год нашей работы с Рахимом, и он все-таки стал начальником заставы. А уже через неделю-другую была трудоустроена и его жена – на вожделенном для нее Тедженстрое-2. Но не прошло и двух месяцев после ее приобщения к общественно-полезному труду, как ее мужу было запрещено без разрешения командования отряда выезжать в тыл участка даже за пределы инженерно-технических заграждений заставы. Такая мера строгости в отношении Рахима была определена сразу же после его первых нелегальных посещений жены, откуда он возвращался навеселе.
А далее события развивались так. За систематическое оставление заставы с выездом в глубокий тыл и пьянство Рахиму было объявлено взыскание – предупреждение о неполном служебном соответствии. А затем, после очередной вылазки к жене на свидание, сопровождавшейся затяжной пьянкой и утерей пистолета, он был привлечен к суду офицерской чести и снят с должности начальника заставы. Однако и эти крайние меры по отношению к Рахиму, видимо, не очень больно ударили по сердцу его половины. Она продолжала оставаться все в том же Тедженстрое и к Рахиму не возвращалась, обвиняя его в фактическом распаде семьи. Не нашел в себе силы и он, чтобы достойно выйти из служебного и семейного тупика. И командованию отряда ничего другого не оставалось, как уволить его из войск.
Вот пишу эти строки и ловлю себя на мысли: а не поторопился ли я, дав согласие на выдвижение Рахима? За ним еще нужен был, образно говоря, визуальный контроль. И вместе с тем во всем, что затем случилось с Рахимом, виновата в основном его жена. Не оставь она его одного на заставе и помоги ему удержать достигнутую «планку трезвости» – не было бы ни его пьянок, ни развала семьи, ни преждевременного увольнения в запас.
Мне тяжело вспоминать и тем более писать о драме моего заместителя и его семьи. К сожалению, подобные истории случались и в других семьях офицеров границы.
Начальник одной из застав – назову его Гришей, еще будучи в замах, долго выбирал себе спутницу жизни, все подыскивал невесту «побогаче и с положением». Но, как это часто у нашего брата-военного бывает, вернувшись однажды из отпуска, привез с собой обыкновенную и уже не совсем юную деву – Глашу. И тем не менее в выборе своем Гриша не ошибся – оба оказались людьми практичными и «умеющими жить».
Дела по службе у него шли неплохо. Хотя в отличниках застава не была, но и провалов не имела. Сам он отличался умением находить общий язык и с начальством, и вообще с офицерами управленческого звена.
На участке его заставы можно было хорошо позабавиться охотой на джейранов, и в этой связи Гриша довольно близко сошелся с начальством одного из сельских потребительских обществ, так называемого сельпо, а его жена Глаша легко устроилась личным секретарем самого председателя сельторга, располагавшегося не менее как в двух часах езды по такырному бездорожью. Поначалу Гриша не очень расстраивался из-за редких встреч с женой, тем более что сверхурочные часы Глаши достаточно высоко оплачивались (она даже не скрывала, что ее реальная зарплата перекрывает денежное довольствие мужа).
Однако авторитета Грише не прибавлялось. Он и раньше выпить был не дурак, а теперь его частые поездки в «гости» к жене стали поводом, чтобы хорошо «поднабраться» и даже слегка побузить.
Нередко и сельповские друзья появлялись у него на заставе, что опять же сопровождалось обилием спиртного, ночной охотой на джейранов и отключением самого Гриши от руководства заставой на целые сутки.
Понятно, что такое поведение начальника заставы не замеченным со стороны командования отряда остаться не могло, и ему настойчиво рекомендовали вернуть жену на заставу. Но Глаша упорно не соглашалась. И тогда, чтобы не допустить развала заставы и спасти самого Гришу и его семью, ему предложили перевод в одну из комендатур отряда, что он с готовностью принял. Но и новое место службы мужа Глашу не устроило: она прикрывала свой отказ тем, что, дескать, без любимой работы уже не сможет обойтись. Ей подобрали вполне приличную должность в местном поселке, в десяти минутах ходьбы от комендатуры, но и тут нашлись какие-то причины, чтобы затянуть возвращение к продолжавшему все глубже опускаться на «дно бутылки» мужу.
А когда Глаша все-таки вернулась, ее встречали два комплекта импортной мебели, новенькие «Жигули» и спившийся и в этой связи представленный к увольнению из войск муж. Вот тут-то она и опомнилась, а опомнившись, стала спешно искать защиту для Гриши в окружных инстанциях Ашхабада. Однако решение об увольнении было уже принято, оставалось лишь подписать соответствующий приказ. Тем не менее увольнение не состоялось, в день возвращения Глаши из Ашхабада ее супруга не стало – не выдержало сердце.

ИХ БЕДА И НАША БОЛЬ

Признаюсь, что в рассказанных драмах двух офицерских семей есть одна существенная неточность, я изменил истинные имена на вымышленные. Все остальное взято из реальной жизни. Это были наши с Ниной близкие друзья, и потому все, что с ними стало – не только их беда, но и наша боль.
– Ванюша, – говорила мне Нина после того, что произошло с нашими друзьями, – их нельзя осуждать. У нас с тобой одни понятия о семейном благополучии, у них другие.
– Это верно, – соглашался я, – но разве может нормальная женщина так жестоко поступить с мужем, как это сделала жена Рахима? Ради того, чтобы набрать пресловутый трудовой стаж, она, по сути, предала мужа.
– Ну это, конечно, так, – продолжала Нина. – Я такого ни за что бы не сделала. Разве я смогла бы оставить на заставе тебя одного, даже из-за самой высокой платы? Да и ты мне этого не позволил бы. А Гриша своей Глаше позволил. Ему хотелось побогаче всех вас выглядеть. Дороже семейного благополучия оказались большие деньги, зарабатываемые Глашей. Вот и заработали. А у нас самое большое богатство – это мы с тобой, наше семейное счастье и благополучие твоей заставы.
– Спасибо тебе, дорогая, – ответил я Нине и в шутку добавил: – Ты не все наше богатство подсчитала. А грамоты и благодарности тебе от командования отряда – это разве не богатство?
– Да уж куда богаче... – поняла мою шутку Нина и продолжила: – Не нужны мне ни их грамоты, ни благодарности, мне ты нужен, твое благополучие. – Помолчав, Нина вдруг спросила меня: – Ну скажи, почему ваше высокое начальство такое несообразительное и не может понять самого элементарного?
– А что именно ты имеешь в виду?
– А то, что не надо нас, женщин застав, с тунеядками равнять.
– Продолжай, – не понял я.
– Хорошо, скажи честно: ты добился бы таких успехов на заставе, не будь меня рядом с тобой?
– Наверное, нет, – ответил я.
– Да не наверное, а точно – нет, – поправила она меня и спросила: – Значит, и мой труд был вложен в успехи заставы?
– Так точно, – ответил я по-военному.
– Так-то, – заключила Нина и продолжила: – Ни одна жена не оставила бы мужа одного, если бы годы ее жизни на заставе включались в общий трудовой стаж, хотя бы при выходе на пенсию. И тогда неблагополучных семей на заставах и самих неблагополучных застав стало бы куда меньше.
– Это факт, – поддержал я Нину.
Стаж и пенсия для Нины – весьма больная тема, и я несколько подробнее остановлюсь на этом.
Как счастливая жена не менее счастливого лейтенанта-пограничника Нина Воронина пришла на заставу «Акар-Чешме» в возрасте чуть более 21 года и с тремя годами трудового стажа. Реальная же возможность трудоустроиться на границе появилась у нее лишь в 38 лет, чем она незамедлительно и воспользовалась. Однако более чем шестнадцатилетнее изматывание сил – физических и особенно моральных – по подразделениям границы в условиях песков Каракумов и хребтов Копетдага не могло пройти бесследно и не сказаться на ее здоровье. Оберегая покой мужа и благополучие заставы, получая за это грамоты и благодарности от командования отряда, она вместе с тем приобрела и предпосылки к серьезным заболеваниям, которые в последующем обошлись ей в полдюжину операций и в сотни долгих госпитальных дней и ночей.
Но уж больно не хотелось ей быть иждивенкой, а тем более инвалидом, и по мере сил и возможностей Нина продолжала трудиться (это было время, когда мы уже обживали столичные города). Ей так хотелось иметь право на свою трудовую пенсию, и она добилась своего. К предусмотренному законом пенсионному возрасту её трудовой стаж составил 22 года, и она получила максимальную пенсию – 120 рублей по курсу 1989 года. Это были по тому времени хорошие деньги. А затем – сначала новым пенсионным законом, а потом и законом о статусе военнослужащих – все-таки было установлено: супругам военнослужащих в общий трудовой стаж, необходимый для установления пенсии, засчитывать весь период проживания с супругами в местностях, где они не могли работать в связи с отсутствием возможности трудоустройства. После такой существенной поправки стаж Нины составил законные 36 лет. Однако эта норма просуществовала недолго. Кому-то в окружении «первого Президента России», а может быть, и ему самому, показалось непозволительной роскошью устанавливать трудовые льготы каким-то там женам, и Нинина пенсия от первоначальной суммы уменьшилась минимум на треть. Справедливо ли?
Заканчивая эту больную для жен офицеров тему, невольно хочется спросить: так кто же в конечном итоге обокрал себя? Те двое – супруги Рахима и Гриши, которые, пренебрегая благополучием своих мужей и их застав, сумели-таки выработать себе пенсии по максимуму, или моя Нина, которая и в мыслях не допускала иметь судьбу иную, чем судьба ее мужа и его заставы, и у которой пенсия едва-едва достигла так называемого минимума? Пусть нас – и ту, и другую стороны – рассудят люди. А я так отвечу на свой же вопрос. Вот свершилось бы чудо и мы с Ниной вновь оказались бы где-то на далекой и дикой «Акар-Чешме»... Мы начали бы нашу жизнь и продолжили ее по всем-всем нашим былым точкам абсолютно так же, как и много лет назад, идя рука об руку, не разлучаясь ни под каким, даже самым высокооплачиваемым предлогом. А за то время, пока мы вновь осваивали бы наши прежние заставы-комендатуры, может, и государственные мужи образумились бы и поняли, что женщины застав все-таки стоят того, чтобы их бескорыстный и подвижнический труд оценивался по особым статьям закона.

[Воронин Иван Александрович]

Глава 16. ПРОДОЛЖЕНИЕ ДЕЛИКАТНЫХ ПРОБЛЕМ

К проблемам, которые я назвал деликатными, относится и такая: женатый солдат на заставе. Вообще-то, призывников, успевших обзавестись семьей, в погранвойска старались не брать. И тем не менее семейные солдаты время от времени в подразделениях границы появлялись. Проблем по службе они, как правило, не создавали. Однако их положение как женатых молодых мужчин, оставивших за тысячи верст своих красавиц-жен, было весьма незавидным.
Когда солдату изменяет его любимая девушка и начинает встречаться с другим молодым человеком, можно драму писать – так глубоко переживает он измену. Но когда солдату, успевшему перед уходом в армию связать себя «узами счастливого брака», изменяет его избранница и уходит к другому мужчине, тут уж состояние несчастного женатика не поддается описанию. Вот история женитьбы солдата, рассказанная им самим. В свое время она ходила по всем заставам Серахского отряда и превратилась чуть ли не в фольклор. Знали ее во всех подробностях и на «Яссы-Тепе» Более того, с одним из ее главных персонажей были знакомы лично. И однажды на ее основе бюро комсомольской организации заставы по инициативе комсорга Николаева решило провести диспут на весьма интересовавшую солдат тему: «О верности в дружбе и любви». Но прежде чем я расскажу о диспуте, предоставлю слово главному герою той самой истории – солдату Ивану Кудряшову (фамилии изменены).

ВСТРЕЧА С ОДНОКУРСНИЦЕЙ ПО ПТУ

Родился я и вырос в селе. Там начал свою трудовую жизнь, оттуда и в армию пошел. А перед армией взял да и по глупости женился. Почему по глупости, станет ясно позже, а пока – все по порядку.
Жил я у бабушки, так как рано остался без родителей. Бабушка была одинокой. Вот я и был ей за сына, потому и отсрочку от призыва в армию имел. Закончил ПТУ и автошколу – от военкомата. Работал в колхозе шофером.
Приезжаю однажды в райцентр и встречаю там девчонку – Ирку Перегудову, она тоже нашу «пэтэушку» заканчивала. «О, Кудря, – обрадовалась она, – привет. А ты что – не в армии?» А надо вам заметить, что Кудря – это мне еще от деда досталось, и он, и отец – все были Кудри. Бабушка говорила, это нас за кудрявые чубы так прозвали. Во, видите, у меня какой? Только гармошки и не хватает, а то бы... и-эх! «Как у Ваньки Кудряша нет в кармане ни гроша, зато кудри до бровей, гуляй, Ванька, не робей!» Да-а-а...
Ну вот встретились мы с ней в тот раз в райцентре, и оказалось – надолго. Я-то к ней вначале не очень вязался. А она как узнала, что отсрочка от армии, что на машине рулю, ну и: «Приезжай, заходи, не уходи» – и все такое прочее. В общем, хоть и не с руки было каждый раз в райцентр наверстывать, но прилип основательно. Да она и сама стала часто приезжать к нам в село, у нее там тетка жила. А фактически приезжала ко мне. Но когда об этом узнала моя бабушка, она категорически восстала против моего выбора. «Ты с кем связался?– говорила она. – Ты что, ее тетку не знаешь? Потаскуха. Да и мать такая же. Ты хоть спросил у этой девки – кто ее отец? И она не знает, и мать сама не вспомнит. Их сколько было-то?» Но Ирка так меня закрутила, что никакие бабушкины упреки в ее адрес уже на меня не действовали. И наши отношения с Иркой сложились так, что мы фактически стали с ней жить. Однако бабушка до последнего продолжала сопротивляться. «Тебе ж не ныне-завтра в армию уходить, тебя ж все равно заберут, – урезонивала она меня. – А как Ирка? Что я с ней делать буду? Ты об этом подумал?» – «Ничего с ней делать не надо, – не поддавался я. – Она будет твоей хорошей помощницей». Одним словом, вроде бы уговорил, и мы с Иркой отправились в загс...
Не прожили мы и трех законных месяцев, как из военкомата пришла повесточка: Ивану Кудряшову со всеми вещичками явиться туда-то для дальнейшей отправки на сборный пункт. Эге-е-е... Бабушка в слезы. Ирка тоже всполошилась: «Как же так, два года была отсрочка, а теперь – призыв?» А в военкомате еще раз напомнили: все по закону. Отсрочка давалась в связи с престарелой бабушкой, у которой я вырос и которую фактически содержал из-за отсутствия у нее других близких родственников. А теперь, когда такой родственник появился, то есть моя Ирка, отсрочка от призыва была снята, и потому я должен служить. Да я и сам понимал, что служить в армии надо. Нам еще в ПТУ военком словами Кутузова говорил: «Россия армией сильна». Оно ведь так и есть. Не будь у нас такой сильной армии, кто бы из капиталистов с нами считаться стал, Америка что ли?

ЗЕМЛЯК МИКОЛА КОВАЛЬЧУК

На сборный пункт в областной центр со мной прибыла и жена. Говорит: «Пока эшелон к месту службы не отправится, домой не уеду». Ага... Разбили нас на команды, и тут стало ясно – нас принимают пограничники. Значит – в погранвойска, ура! А тут вскорости еще и такой факт объявился. Один из сержантов-пограничников нашим земляком оказался, из райцентра. Мы с ним быстро познакомились, а когда он увидел мою жену, мы с ним сошлись как друзья. Оказалось, что он – а его звали Микола Ковальчук – и моя жена хорошо знакомы. В общем, мне сразу же повезло. Под строгим секретом Микола сообщил Ирке: и куда мы убываем, и когда там будем, и что за служба мне предстоит. И в эшелоне всю дорогу я был у него за друга.
По прибытии на место после нескольких дней карантина начались занятия на учебном пункте, где нас готовили для службы на погранзаставах. Я как автомобилист попал в группу по подготовке водителей. Ковальчука больше не видел: он сразу же после нашего прибытия в часть убыл на свою заставу. У него шли последние дни службы – вот-вот увольняться в запас.
Встретились мы с сержантом уже в конце занятий на учебном пункте. Нашел он меня и говорит: «Давай, земеля, поговорить надо. Через три дня буду дома. Может, напишешь Ирке письмо, я передам». Я, конечно, обрадовался и говорю: «Спасибо, Микола, я обязательно напишу. Тебя где найти можно, чтоб письмо передать»? – «После ужина, – говорит, – я приду, и давай в туалете встретимся». – «Есть», – отвечаю и побежал, чтоб письмо сочинить.
А вечером, как и договорились, вышел на территорию хоздвора и увидел Ковальчука и с ним еще одного сержанта. Я к ним, зашли в туалет. Отдаю Миколе письмо и прошу его, чтоб все там рассказал, как и что у меня. А в это время второй сержант вдруг и говорит: «Знаешь, коря, у меня шапка еще добрая – возьми, а мне твря сгодится». И тут же снимает с моей головы новенькую, только что полученную со склада шапку и меняет на свою. Я не успел и возразить, как вступился Ковальчук. «Иван, – говорит, – тебе здесь все равно в каких сапогах топать, а мне неудобно в своих б/у домой заявляться, давай махнем». И снимает свои сапоги, а его друг мою ногу уже поднимает и стаскивает мой сапог. «Ребята, – говорю, – а как же я, что я командирам скажу?» – «А то и скажи, что какие-то два деда отобрали, ты их не знаешь. А пока обратят на тебя внимание, мы уже в вагоне-ресторане обмывать свой дембель будем». – «Ну ладно, – говорю, – Микола, ты только письмо к Ирке не потеряй да не позабудь там всем-всем нашим приветы передать». – «Все исполню, пока...»
После учебки мне повезло: я попал не в тыловое подразделение, а на погранзаставу. Но машину мне доверили не сразу. Пока со всеми особенностями службы не освоился, к машине не допускали. А затем и в службу втянулся, и машину дали, и все шло нормально. Вот только по Ирке скучал так, что, наверное, не было такого часа, чтоб о ней не думал. О том, что я женат, на заставе знали все, и все переживали за каждый приход машины-почты: получу ли я письмо от жены и что она напишет. А вдруг за нее – кто-нибудь другой... Больше всего боялся этого и я.
ТРОЕ СУТОК АРЕСТА ЗА НАРУШЕНИЕ
ОБЩЕСТВЕННОГО ПОРЯДКА

Прошло около полугода моей боевой пограничной службы, и однажды, пригласив меня к себе в канцелярию, наш капитан, начальник заставы, так заговорил: «Собирайся, товарищ Кудряшов, в отпуск. Райвоенком ходатайствует – для решения вопроса о бракоразводе». Ох, братцы, вот уж когда сердечный клапан заработал на все обороты! Пока добирался до дома, не знал, что и придумать и как с этой стервой поступить. Но после одумался и все обошлось по-трезвому. Переживал, конечно...
А произошло все таким образом. Когда Ковальчук прибыл с моим письмом в дом бабушки, Ирки там не оказалось, она была у матери. Сержант отправился туда, и его встреча с моей женой затянулась допоздна. Назавтра он вновь пришел к ней, и мать оставила их одних, сказав, что уходит на деловую встречу и возвратится нескоро...
Перед началом суда меня встретил Ковальчук. Кроме как заехать ему по морде, у меня на его счет никакого другого желания не было, и я не сдержался. И суд в тот день по моей вине не состоялся. Я оказался в милиции, а потом меня передали военкому. «В принципе, – пригрозил военком, – вас следовало бы отдать под суд военного трибунала – за хулиганство. Но с учетом сложности личных обстоятельств объявляю вам трое суток ареста – за нарушение общественного порядка. Отбывать наказание будете по прибытии в часть». И учинил соответствующую запись в моем отпускном билете.
Но прошло два-три дня после «нарушения общественного порядка», и без каких-либо ко мне претензий со стороны суда я вновь стал неженатым и у меня вновь открылась призывная льгота. Но как быть – я же служу? «А так, – разъяснил мне все тот же военком, – возвращайтесь к месту службы, а мы через облвоенкомат направим вашему командованию ходатайство о досрочном вашем увольнении в запас». – «Есть», – и убыл на свою заставу.
Ходатайство, обещанное райвоенкомом, действительно пришло, и мне было предложено увольнение...
А с бывшей моей женушкой продолжилось так. Ковальчук увез ее, кажется, в Сальск. Как они там все это время жили, не знаю. Но в конце концов она вернулась в свой родной район, к матери, насовсем, без Ковальчука, с ребенком. А виноват во всей этой драме конечно же я. Не будь того легкомыслия с женитьбой, ничего бы подобного не случилось. Пусть другим будет наука.
На этом рассказ Ивана Кудри о своей женитьбе заканчивается, и я перехожу к освещению диспута среди солдат «Яссы-Тепе».

ДИСПУТ И ДВЕ СТРАНИЧКИ ИЗ ДНЕВНИКА

По поручению бюро комсомольской организации заставы диспут вел член этого бюро ефрейтор Ткаченко. Я присутствовал в качестве приглашенного и какого-либо участия ни в подготовке, ни в ходе дискуссии не принимал. До поры до времени мне было просто интересно послушать суждения двадцатилетних парией в солдатских шинелях по такой сложной и неоднозначной теме, как верность в дружбе и любви. За давностью события я, разумеется, не могу в деталях воспроизвести все, но общее направление дискуссии помню хорошо. В основном оно сводилось к подробному разбору истории женитьбы Ивана Кудри. Мнения высказывались самые разные. Но никто из тридцати пяти – сорока молодых парней не одобрял преждевременной женитьбы Ивана, соглашаясь с ним, что это явная глупость.
– На этот счет, – говорил один из участников диспута, – у Константина Симонова есть меткое предупреждение: «Сначала – в армию, а потом хоть куда». Видимо, это относится и к женитьбе. Иной и не оперился еще, как желторотый воробышек, а ему уже жену подавай...
Мнения по поводу измены жены Ивана неожиданно разделились. Наряду с категоричными обвинениями в ее адрес прозвучала и такая мысль. Ирка виновата, но не настолько, чтоб полностью оправдывать Ивана. То, что она не будет верной женой вообще и тем более женой солдата, было видно с самого начала. Об этом и бабушка Ивана предупреждала. А ему что: была бы постель, а баба найдется. Вот и нашлась. И не надо во всем обвинять только ее. Нам самим в таких случаях нужно и глаза иметь, и мозгами работать, а не только тем, чем мужики работают.
Что касалось сержанта Ковальчука, то здесь все участники диспута были едины в оценках: предатель, циник и наглец.
– Если женитьба Ивана Кудри, – говорил ведущий диспута ефрейтор Ткаченко, – оценивается нами, да и самим Иваном, как глупость, а телодвижения его жены – как предсказуемая измена, то поступки сержанта Ковальчука есть нечто иное, как наглость и предательство. Вы, товарищ капитан, – обратился ко мне Ткаченко, – не знали этого сержанта, а нам о нем старослужащие рассказывали, что он и здесь, на заставе, при увольнении пытался приодеться за счет солдат первого года службы. Но он получил свое и успокоился, а на учебном пункте вновь обнаглел. И нам стыдно, что на нашей заставе служил такой сержант. А за его гнусный поступок по отношению к семье Ивана ничего, кроме презрения, этот мерзавец не заслуживает.
Много говорилось и о другом. Например, о том, что все девчонки – неверные, они лишь обещают ждать, а на самом деле поголовно встречаются с другими парнями. И пока их любимые отдают долг Отечеству, иные успевают не только замуж выйти, но и разойтись. И вообще, если говорить о верности в любви, то сначала надо бы уточнить, а есть ли она, та самая горячая любовь? И не на словах, в книжках и кино, а в жизни. Есть ли она в жизни?
После таких категоричных воззваний пора было и мне слово взять.
– Во-первых, – начал я, – полностью поддерживаю высказанные здесь мнения по поводу истории женитьбы Ивана Кудряшова. И в дружбе, и в любви может всякое случиться. Встречаются такие обстоятельства, при которых и дружба даст трещину, и не устоит любовь. Все можно и понять, и простить, за исключением предательства. Как и во всем другом, предательству в дружбе и в любви нет и не может быть снисхождения и тем более оправдания. Оно – вне закона. Поэтому роль, которую в драме Ивана сыграл Микола Ковальчук, представляется мне самой отвратительной. Кстати, я знал Ковальчука. Когда я принял заставу, он был в командировке, сопровождал ту самую команду, в которой находился его земляк Иван. А после командировки около месяца еще служил на заставе и увольнялся в запас уже при мне. Так что и я в какой-то мере просмотрел его.
Во-вторых, я бы так категорично утверждать не стал, что-де все девчонки только на то и способны, чтобы солдатам изменять. И то, что здесь называли изменой, никак не относится к измене ни в дружбе, ни в любви. Порой ведь как с вами бывает: позволила девушка поцеловать себя да еще пообещала писать и ждать – вот и вся любовь. Нельзя так буднично и расхоже представлять себе это чувство. Не могу понять тех, кто из-за двух-трех строчек в откровенном письме девчонки считает себя жертвой измены, даже до истерики доходит. А ведь каждый из вас имеет постоянный доступ к оружию. К сожалению, большинство несчастных случаев, связанных с оружием, происходит из-за неумения парня держать себя в руках при получении «отказного» письма от девчонки. К слову, хотя мы и считаемся сильным полом, а девчонки, соответственно, слабым, они ни при каких любовных неудачах на суициды не идут, исключая отдельные редчайшие случаи.
Было заметно, что аудитория приутихла – ей как-то стало неудобно, что ли, перед слабым полом. А я продолжал:
– И последнее, с чем я согласиться просто не могу, это резко поставленный вами вопрос: «А есть ли в жизни любовь?» Попытаюсь ответить примером, взятым не из книг и кино, а из самой настоящей жизни.
Взяв со стола общую тетрадь в коленкоровом переплете и показывая ее солдатам, я произнес:
– Это мой юношеский дневник. О его существовании знает весьма узкий круг близких мне людей. Я решаюсь раскрыть его сегодня перед вами, потому что верю вам как очень близким людям и надеюсь убедить вас: любовь существует как раз не в книгах и кино, а в жизни. А книги и кино лишь делают попытки воплотить в образах и сюжетах взятое из жизни.
Открыв нужную страничку дневника, я начал читать.
«25.07.52. Пятница.
Мама! Мама! Мне не к кому больше обратиться... Как часто я вспоминаю тебя и как давно тебя с нами не стало. Ты ушла от нас и ни о чем ты не ведаешь, мама. Мне никогда еще не было так тяжело, как в эти дни, вчера и сегодня. И только тебе, родная, я могу открыться в том, что случилось со мной. Вчера я потерял самого дорогого после тебя человека – Катю Н. Мы расстались с ней. Она оставила наше родное село и уехала на край света, в далекий Киев. Уехала, чтобы больше никогда уже сюда не вернуться. Она поступает в университет. И даже если не поступит, останется там жить у своей родственницы.
Откроюсь тебе, мама: мы любили друг друга. Впервые мы поцеловались, когда тебе после операции стало легче дышать, ты окрепла, повеселела лицом и разрешила мне идти на первый наш с Катей новогодний вечер, где мы и открылись друг другу в нашей первой любви.
А вчера, у вагона поезда, у нас были наши последние пять минут и наш прощальный поцелуй. Очень легкий, с едва заметным касанием губ, как будто и не наш с нею поцелуй.
Она поднялась по ступенькам вагона, обернулась последний раз, и для меня ее больше не стало. Поезд тронулся. В глазах зарябило, замелькало. Подошли друзья Кати, и мы оставили площадку перрона нашей немилосердной разлучницы – станции Кардаил. Вот почему я открываюсь тебе, мама. Ведь только ты, и никто другой, способна понять меня и хотя бы едва-едва успокоить. Я знаю, ты поняла меня, и мне немного легче стало. А скоро я тоже оставлю и наше село, и наш отчий с двумя окошками домик, и тоже – навсегда. И пролягут между нами с Катей годы и расстояния, события и обстоятельства, и сумеем ли мы преодолеть все это не только в мечтах и обещаниях – покажет время. Но какие бы расстояния нас ни разделяли, какие бы обстоятельства ни складывались вокруг нас и как бы судьба ни распорядилась нами, свет нашей дружбы и нашей любви не погаснет никогда на нашем долгом и светлом пути». Закончив чтение и сам внутренне подрасстроившись, я некоторое время не знал, что делать дальше, но, тут же собравшись, заговорил:
– Я впервые прочитал эту запись вслух. Надеюсь, вы правильно поймете меня, и ваше представление, что любовь существует лишь в книгах и в кино, изменится. Я уверен: многие из вас обязательно встретят ту, единственную, которая подарит вам настоящую любовь.
Время диспута подходило к завершению, когда мой ближайший помощник по комсомолу и инициатор этого диспута ефрейтор Николаев обратился ко мне:
– Товарищ капитан, от имени всех наших ребят спасибо вам за откровенный разговор. Он пойдет нам на пользу. Но согласитесь и вы, что в большинстве своем девчонки все-таки нас не ждут.
Не раздумывая, я тут же ответил:
– Нет, не соглашусь. Не ждут, когда не любят, – и, выдержав паузу, спросил: – А мы, парни, в том числе и солдаты, что, так уж навсегда и остаемся верными? Конечно, на «Яссы-Тепе», в песках да барханах, девочку не встретишь. А в других местах, в том же Серахсе, солдаты бобылями сидят? Вы лучше меня знаете, сколько ребят остаются на сверхсрочную и на местных девчатах женятся. А наш старшина Грущак и в песках нашел свою любимую. А вы говорите – вас не ждут. Кто кого не ждет – это очень проблемный вопрос. К сожалению, нам пора заканчивать с диспутом, а как-нибудь в другой раз я открою вам еще одну страницу моего дневника.
Как только я это сказал, ефрейтор Николаев и все остальные стали просить меня продолжить наш разговор. Я согласился. Пояснил, что дневниковая запись – это выдержки из письма девушки к другу ее любимого (парни служили в одном воинском подразделении), и начал читать:
«Ой, Ванюша, Ванюша, даже не знаю, с чего и начать. Алексей во время отпуска много и ласково говорил о нашей дружбе, о любви, о том, что мы обязательно поженимся и у нас сложится хорошая семья. Если б ты только знал, Ваня, как я была счастлива тогда, как верила ему. И если б можно было знать тогда же, насколько я буду несчастна теперь.
Господи, какое коварство, но я поняла это лишь потом. А в ту ночь, в нашу последнюю с ним ночь... Ванюша, милый, дай успокоюсь. Сердце заколотилось, и сама дрожу... Отдышалась немного и теперь скажу... скажу... В тот вечер произошло такое... Нет, нет, не скажу, когда-нибудь потом... И все-таки, пишу, терзаясь: тогда я перестала быть девушкой, надеясь принадлежать только ему.
После всего, что случилось, я просила Алексея сохранить нашу тайну, а сама вот не выдержала и рассказываю тебе. Почему я это делаю? Потому что я не только Алексея презираю, но и к себе уважение потеряла, потому что не могу простить себя за то, что отдалась тому, в кого поверила, не распознавши его, и не смогла сберечь себя для истинно достойного настоящей любви человека...
Я до такой степени мучаюсь, переживаю сейчас, что не будь у меня убеждения в том, что самоубийство есть глупость и слабоволие чрезмерное, я, честное слово, погубила бы себя. То есть я и так себя погубила, но я же живу. И пусть терзаясь, пусть мучаясь, но надо жить! Нельзя и жизнь свою отдавать так же безалаберно, как свою невинность. И я буду жить!
А сама плачу. Ванюша, милый, погоди – проплачусь... Расплакалась теперь вот – баба. А чего, спрашивается, хныкать, если можно было не соблазняться и дать себе же отпор... Низко, низко, самая последняя ступенька низости для честной девушки. Ниже – только пропасть. Девушка... Девка... Баба... Эх... А как верили все мои близкие ребята в твердость и чистоту моего поведения. Как они оберегали меня, сколько доброго сделали, а я размазней оказалась.
Тот вечер был последним. Назавтра мы уже не встретились, за три дня до окончания отпуска Алексей оставил меня. И вот прошло уже почти четыре месяца, а он все молчит и не пишет, будто с той ночи меня для него совсем не стало.
У меня было намерение обратиться к вашему командиру, справиться об Алексее, но, видимо, сил не хватило. И вот набралась смелости и пишу тебе. Напиши хоть ты за Алексея, ведь у меня, кроме него, никого нет и не будет. Прости за путаницу и в письме, и в мозгах. Я такая несобранная до сих пор, в голове сплошной хаос, глаза туманом застилает, и по сердцу терновым венком царапает. Ванюша, если Алеша так и будет молчать, я, наверное, погибну. Я бы простила ему все. И может быть, мне еще будет чему улыбнуться...»
Закончив чтение странички, я устал, как от тяжелой физической нагрузки. Что-либо продолжать говорить в плане нравоучений ребятам мне уже не хотелось, да это и не нужно было. Николаев вновь стал благодарить «товарища капитана», обещая при этом учиться на примерах старших и дружбе, и любви, и жизни вообще. А ведущий диспута ефрейтор Ткаченко в заключение заметил: «Когда девчонка любит, она будет ждать, и если парень по-настоящему в девчонку влюблен, он будет верен ей и непременно к ней вернется».

[Воронин Иван Александрович]

Глава 17. ВОТ ТАКИЕ БЫЛИ ПАРНИ

Поздней осенью и с началом зимы отслужившие срочную службу пограничники уходили домой. Долгих три года жили ребята единой семьей под общей солдатской крышей: взрослели, мужали, познавали цену настоящей дружбы – по-мужски открытой и прямой; полностью выкладывались на службе и никогда не расслаблялись даже в минуты отдыха, любили «заочниц», скучали по дому и мечтали о жизни на «гражданке».
И вот он ворвался в их отлаженную жизнь, этот последний для них приказ – об окончании воинской службы и предстоящем возвращении домой.
На своем офицерском веку мне немало пришлось проводить отслуживших установленные сроки и убывающих в запас пограничников. Казалось бы, вся эта процедура с проводами давно уже должна была превратиться в обычную формальность, ан нет. По существу, уход каждого солдата в запас – это тяжелое для него и для заставы испытание, когда радость, улыбка, печаль и тревога, а нередко и скупые мужские слезы – все перемешивается разом. С кем-то прощаются рукопожатиями, с кем-то в обнимку, кого-то несут на руках до машины, но в каждом случае, в любое время дня и ночи, ни один солдат не останется в стороне от тревожных минут прощания; и даже те, кому выпало находиться часовым на участке границы, найдут возможность передать последние пожелания убывающим с заставы сослуживцам.
А у меня с каждым отъездом очередной группы дорогих моих пограничников все сильнее и сильнее щемит сердце, словно кто-то невидимый выщипывает и выщипывает из него по кусочку. Но ничего, оно у меня огромное – мое командирское сердце, и его хватит на каждого из них и еще на многих и многих, кто будет после.
Спасибо тебе, солдат-пограничник! Ты честно выполнил свой долг защитника Отечества на его дальних рубежах и с достоинством возвращаешься в свои родные края. Как-то сложится твоя жизнь... Счастья тебе и удачи!
А на смену уволенным в запас на заставу прибывало новое, еще совсем не обкатанное в боевой обстановке пополнение. Как скоро сумеют эти молодые воины войти в коллектив заставы и овладеть опытом службы предшественников, насколько суждено им будет уйти вперед – эти вопросы всегда занимали меня прежде всего при встрече с молодым пополнением.
Какой-то особой методикой, отличной от общеизвестных методик работы с молодежью, я не располагал. Но твердо был убежден: прежде всего нужно как можно ближе расположить молодых людей к себе, и начинал это делать с неторопливых и тщательно подготовленных встреч с каждым из них. Я старался выстраивать эти встречи на максимальной взаимной откровенности, полагая при этом, что не кажущаяся, а естественная простота с обеих сторон может самым положительным образом влиять на весь ход дальнейшего становления молодого человека как настоящего солдата-пограничника. Конечно, это не всегда удавалось – вызвать молодого солдата на откровенность. Но уж когда беседа с парнем получалась и он шел мне навстречу, отвечая взаимностью на мою отцовскую доброжелательность, можно было с уверенностью сказать: из такого новичка будет толк. И вот тому примеры.
Рядовой Темирбай Темиров прибыл на заставу с учебного пункта. Впервые идем с ним на службу. (Как правило, с каждым молодым солдатом я непременно бывал во всех основных видах пограничных нарядов.) Ситуация для солдата, прямо скажем, необычная. Всего три-четыре дня прошло, как прибыл. С обстановкой еще как следует не освоился, только-только ознакомился с участком границы, с распорядком дня заставы, и вот выход в самый настоящий боевой наряд «часовой границы», ночью, по основному рубежу, и не с кем-нибудь, а с самим начальником заставы.
Конечно же, этот выход на службу запомнится солдату надолго. А для меня это не только форма практического приобщения молодого пограничника к боевой службе, но и дополнительная возможность ближе познакомиться с ним, составить о нем мнение, попытаться определить его перспективу.
Ничего курьезного, что нередко с молодыми солдатами в их первых выходах на границу случается, в нашем наряде не произошло. И вместе с тем Темирбай открылся для меня той ночью одним оригинальным признанием. Он сказал:
– Когда отец провожал меня в армию, он говорил: «Сын, ты идешь на службу. Исполняй все по совести. Приказ командир дает – приказ исполняй. Донгуз повар кушать дает – донгуз кушай. Арак кушать надо – арак кушай». (Интересная при этом вырисовывалась деталь: в словах «донгуз, арак и кушай» ударения резко падали на последний слог).
Для не посвященного в мусульманские обычаи признания Темирова – обветшалая, тривиальная фраза. Но нельзя забывать, для мусульманина дать сыну наказ – есть свинину и не отказываться от вина – это равносильно тому, как если бы воронежского мужика принудили питаться верблюжатиной и кобыльим молоком. Не каждого потянет.
Меня та фраза Темирбая поразила и окрылила одновременно. Ибо после такого откровения можно было не сомневаться: из этого молодого солдата вырастет настоящий пограничник.
Увольнялся в запас Темирбай Темиров в звании ефрейтора, со всеми знаками отличника на груди и с билетом кандидата в члены партии в кармане.
Володя Дмитренко на учебном пункте готовился стать связистом. Раскрылся он передо мной так же в одной из наших первых встреч.
Обычно во время первой беседы с молодым солдатом я, коротко представившись, просил его в порядке знакомства подробно рассказать о себе. Не торопил, задавал наводящие вопросы, возвращался к началу, просил что-то уточнить. Причем не формально, а с явной расположенностью к собеседнику, откровенно показывая, что все, о чем идет речь, мне одинаково важно и интересно. Никаких записей в его присутствии или пометок не делал, а что нужно было знать для дальнейшей работы с ним, записывал уже после окончания беседы, когда оставался один. Таким первым встречам с молодыми солдатами я придавал особое значение, так как на собственном опыте все более убеждался в справедливости вычитанного когда-то у Юрия Трифонова: впечатления от первой встречи с человеком, как правило, наиболее верные и устойчивые. Во всяком случае, у меня в основном так и было.
На той первой встрече Володя Дмитренко открывался мне:
– Об отце я ничего не знал. Только перед армией мама рассказала и назвала адрес, где он проживает, и я поехал к нему.
Мы с мамой жили в Богдановке Полтавской области, а он далеко от нас. Но я поехал. Нашел дом. Назвался мастером по ремонту резиновой обуви. Дома была хозяйка с пацанами. Согласилась на починку двух пар галош. Клеить-то я умел, а все равно руки дрожат, не слушаются. Злюсь, и слезы давят. А тут как раз и хозяин пришел. Остановился около меня и в лицо мне заглядывает. А когда я закончил, предложил полстакана самогонки, и сам хозяин со мной. Выпили, и тут он как бросится ко мне: «Сынок!» А я сам в слезы и к нему: «Папа!..»
Володя замолчал. Ему было нелегко сдерживать себя, вспоминая о первой встрече с отцом. Я неподдельно сочувствовал солдату, видя, как ему хотелось поделиться своей радостью.
– Сейчас мы переписываемся, – сообщил Володя, – после армии зовет к себе.
Вот скажите: можно ли после такого признания допустить хотя бы малейшее сомнение в том, что из этого молодого человека вырастет отличный пограничник? О нем можно многое рассказать, но я ограничусь тем, что отмечу одну необычную черту его характера. Володю нельзя было принародно хвалить – от простой благодарности в свой адрес он приходил в такое состояние застенчивости, что, казалось, и к следующим суткам не оправится. Поразительного трудолюбия и честности человек. Не случайно в соответствующей главе воинского устава не осталось, наверное, ни одного вида поощрения, которое не объявлялось бы этому солдату.
А братья-водители Назаров и Назаренко? Правда, причем тут «братья», когда один – Сапар Очилович из-под Бухары, а другой – Иван Кузьмич с Украины? И тем не менее – братья! Разве только не по крови. А вот по духу и по отношению к делу –настоящие братья.
Прибыли они на заставу вместе – после подготовки водителей границы на сборах. Молодые, только что начинавшие службу, они тем не менее сразу же получили автомашины: Назаров – легковую, ГАЗ-69, Назаренко – строевую, ГАЗ-63. По итогам уже первого года службы оба оказались отмечены в приказе среди лучших водителей отряда. А к концу второго года Сапару было присвоено звание водителя первого класса, а Иван заслужил краткосрочный отпуск на родину.
Это при их активном участии на заставе был построен гараж – на две машины, с осмотровой ямой и с верстаком, оборудованы склад ГСМ и заправочная с самым настоящим ручным насосом. К слову замечу, что на большинстве застав машины находились пока еще под открытым небом, а заправка шла самым примитивным приемом: шлангом с присосом из бочки, а то и вовсе – ведром из открытой цистерны. Без малого три года службы «братьев» за рулем застава практически не знала случаев невыхода или задержки с выходом автомашин на участок. Как и когда они отдыхали, где и как обслуживали технику и доставали запчасти к ней, чем заправляли, охлаждали или, наоборот, подогревали двигатели – чаще всего об этом знали только они. Но зато одно знали все: никогда «тревожная группа» или резерв заставы, поднятые по тревоге, ни на одну секунду не задержатся с выходом на участок по оплошности водителей. Практически коэффициент готовности их автомашин был равен единице, что означало абсолютно высокую готовность к действиям по обстановке.
Случались с ними и курьезы. Так, например, Иван Кузьмич и в отпуске побывал, и одновременно на гауптвахте отсидел – по дороге домой утерял военный билет. И военный комендант ж/д станции Баку не преминул сделать соответствующую отметку в отпускном билете с припиской об аресте на трое суток с отбыванием наказания по месту службы. А уж Сапар Очилович вообще без юмора обойтись не мог. Привезет, бывало, с соседней заставы кинофильм, ну и, естественно, к нему солдаты с вопросами:
– Сапар, какой фильм смотреть будем? И Сапар, довольно улыбаясь, отвечает:
– Девушек, это, как его, с аккордеоном.
– Кинокомедия, что ли?
– Ву-ву, кинокомедий, – хохочет Сапар. А когда фильм начинается, в титрах читаем: «Дочь Стратиона». И тут же взрыв солдатского смеха по поводу сапаровской «девушки с аккордеоном».
Или опять же привозит фильм и объявляет:
– Сорвалась.
– Что – сорвалась?
– Фильм так называется – «Сорвалась», – уточняет Сапар.
– Ну ты даешь, Сапар, а ну давай посмотрим карточку. Подает. Читаем название фильма – «Сорванец». И вновь хохот.
Вот такой он был – Сапар Очилович, заставский водитель первого класса и будущий семинарист Бухарского медресе. Стать служителем культа – это была его тайная мечта. Когда он все-таки открылся мне, я был немало удивлен. До его увольнения оставалось месяца два-три, и я попытался как-то переубедить Сапара, но то ли не нашлось достаточно веских аргументов, то ли по другим каким мотивам Сапар, ссылаясь на путь, избранный его старшим братом, остался тверд в своем решении поступить в медресе. К сожалению, после его увольнения из войск связь наша не возобновилась. Однако у меня нет ни малейших сомнений: какой бы путь ни избрал водитель пограничной заставы Сапар Назаров, он останется человеком чистой души.
Окончив среднее специальное учебное заведение и успев поработать в лаборатории макеевского НИИ, рядовой А. В. Токарь прибыл на заставу уже зрелым человеком, хотя и молодым солдатом. По-девичьи целомудренный в душе, он и внешне старался быть аккуратным, подтянутым, чистым и бережливым. Само собой, такой человек не мог не оказаться ближайшим помощником старшины заставы по части ведения войскового хозяйства, учета всех видов довольствия личного состава и отчетности. Эти два Анатолия Васильевича – Токарь и старшина Чайка – лучший пример совместимости людей и по взаимоотношениям, и по результатам работы в моей долголетней заставской практике.
Случилось так, что после отъезда с заставы замполита меня предупредили: другого офицера-политработника не будет около года. И тогда созрела вот такая идея: назначить ефрейтора Токаря помощником руководителя политзанятий с присвоением ему сержантского звания. Политотдел меня поддержал, и назначение состоялось.
Справляясь с новой, нелегкой для сержанта должностью Анатолий Васильевич практически исполнял и обязанности замполита заставы. Да как исполнял! Вот примеры. На инспекторской проверке, проводимой главком, его группа получила высшую оценку – пять баллов. Застава, одна из немногих в округе, участвовала в заключительном туре всесоюзного смотра-конкурса ленинских комнат и художественной самодеятельности и в итоге была удостоена третьего места, соответствующей грамоты и денежной премии.
Работая с сержантом Токарем как с непосредственным помощником по политико-воспитательным вопросам, я не раз ловил себя на мысли, что он, по сути рядовой пограничник, всего-то с сержантскими галунами на погонах, мало чем уступал иным трехзвездным замполитам. В звании старшины и членом партии с годичным стажем он уходил в запас, оставаясь в памяти заставы порядочным и деловым человеком. Кстати, о членстве в партии – мне было далеко не безразлично, когда пограничники из числа рядового и сержантского состава с заставы «Яссы-Тепе» уходили в запас коммунистами.
На заставе шел диспут «За что люблю я эту песню». Но так получилось, что один из ведущих солистов самодеятельности солдат второго года Яша Ященко еще не вернулся из наряда, а диспут уже начался. Сидим в ленинской комнате, вроде бы и говорим, бросаем реплики, но без огонька. Погода, что ли, мешает: за окнами сыро, идет густой прохладный дождь.
Вдруг дверь распахивается – и в комнату врывается Ященко. Он только что сдал после наряда оружие, едва привел себя в порядок и бегом в ленкомнату, на диспут. «Вода-вода, – с ходу затянул он свою любимую мелодию, – кругом вода»... Зал оживился, а Яша продолжил:
– Ну разрешите! Да кто же не знает, что такое песня? Без песни нет и души у человека, а значит, нет и самого человека. Не обязательно петь, но обязательно любить...
Его остановили, поправляя:
– Яша, у нас разговор идет не вообще о песне, а о песне любимой, конкретной, чем она тебе дорога.
– А-а-а, о конкретной? Могу и о конкретной и любимой, – и вновь запел: – Вода-вода, кругом вода... А вообще, – остановился он, – я послушаю пока других, – и прошел за столик на свободное место.
И кто бы из нас в тот вечер мог предположить, что через два-три месяца этому боевому, по-детски шустрому и влюбленному в границу и в песню молодому человеку в середине второго года службы вынесут страшный госпитальный приговор: по состоянию здоровья – комиссовать. Казалось бы, после такого Яша должен был замкнуться, уйти в себя и, проклиная пустыню, поспешить с заставы. А Яша?
– Товарищ капитан, я же здоров! Ну за что они меня так? Не отправляйте меня, товарищ капитан. Я не хочу таким домой...
У меня дрогнули губы, а он, не стесняясь, заплакал...
Передо мной в альбоме – фотокарточка, памятная, редкая. На фоне распустившейся весенней зелени заставы большая группа пограничников. Это – мы, коллектив «Яссы-Тепе». А среди нас и руководство всех высших инстанций войск: начальник пограничного отряда майор Геннадий Федорович Ламбрианов, начальник войск округа генерал-лейтенант Федор Семенович Кузьмичев и начальник политуправления погранвойск генерал-лейтенант Григорий Иванович Заболотный. Подобное созвездие чинов на заставах среднеазиатской границы собиралось не часто. А поводом к этому представительному собранию послужило знаменательное для нас событие: вручение заставе грамоты за призовое место во всесоюзном смотре-конкурсе на лучшую постановку работы ленинских комнат и художественной самодеятельности застав.
Рядом с начальником войск на снимке запечатлен один из виновников того торжественного события – ефрейтор Володя Курысь. А «вина» этого рослого, стройного и симпатичного парня заключалась в том, что на нем как на ведущем солисте заставской художественной самодеятельности «сошелся клином белый свет»: исполняемые им любимые в то время песни – «Черемшина», «Червона рута», «Рушничок» – производили неизгладимое впечатление. Песен он знал много и охотно пел не только на сцене, в той же ленкомнате, в беседке, в солдатском «кубрике». Естественно, он же был правофланговым и запевалой в строю. И когда Володя запевал: «Веселей, солдат, гляди» или «Не плачь, девчонка», тут не только весь строй дружно и разом во всю грудь подхватывал, но и сам начальник заставы не мог устоять – любил я строй и хорошую песню.
Но не одними песнями был примечателен Володя Курысь. Его портрет неизменно присутствовал на стенде «Лучшие люди заставы». Да и в отпуске на родине он побывал не только как активный участник самодеятельности. Сравнительно рано он получил право возглавлять пограничные наряды, и почти сразу же отличился по большому счету: его наряд обнаружил признаки нарушения государственной границы и задержал нарушителя. Можно себе представить, какой это был успех для солдата, только что назначенного старшим пограннаряда. О его отношении к делу можно судить и по такой характерной детали. Если мне надлежало выехать в глубокий тыл, когда мое отсутствие на заставе могло затянуться на восемь-десять часов, командовать заставой поручалось старшине Чайке, а ему в помощники в качестве дежурного непременно назначался ефрейтор Курысь. Кстати, и на упомянутом снимке он опять же с повязкой дежурного на левом рукаве. Судя по веселому выражению его лица, у генералов не было серьезных замечаний к дежурной службе, как и в целом к заставе «Яссы-Тепе».
Можно вспоминать и вспоминать одного пограничника за другим – каждый по-своему хорош и оригинален.
Это и старший сержант Анатолий Безруков, и ефрейтор Толик Торбоков, своими решительными действиями предотвратившие ЧП, связанное с хамским поведением одного из сержантов заставы.
И ефрейтор Иван Рекечинский, старший повар, для которого солдатское «спасибо» было высшей наградой за его стремление как можно аппетитнее приготовить обед и досыта накормить товарищей.
И ефрейтор Гриша Паскаль, сапер и любитель плотничьего дела, построенный им учебный городок стал образцом даже для учебной заставы погранучилища.
И рядовой Кандыба, не только отличный солдат, но и отличный спортсмен, ведущий игрок окружной футбольной команды «Пограничник», за которую «болел» сам начальник войск и которая не раз становилась победителем в республиканском первенстве по футболу.
И рядовой Гончаров, как нештатный «лошадиный доктор» со своим другом Геннадием Котлецовым – отменным мастером ковкузнеца, авторитет которых был всегда на высоте у кавалеристов заставы. И пока они несли свою ветфельдшерскую и подково-ковочную нагрузку, ни одна лошадь ни на одни сутки не была выведена из строя.
И сержант Валерий Атмакин, командир отличного кавалерийского отделения и одновременно студент-заочник факультета журналистики госуниверситета в Ташкенте. Это был исключительный случай, когда сержанту срочной службы командование войск округа разрешило учиться на заочном отделении вуза.
Но разве назовешь всех, кого бы хотелось, из той большой команды молодых ребят, с кем пришлось однажды на заставе встретиться и затем долгие месяцы идти рука об руку, выполняя священный долг воина-пограничника! Именно они, вот такие ребята, определяли лицо заставы, характер коллектива. И никакие другие – хлюпики-нытики (были и такие) – не могли скомпрометировать нас никоим образом.
Кто-то резонно может возразить: «Позвольте, вы здесь рисуете идеальных солдат. Да были ли такие?» Отвечаю: «Были. Вот такие были парни!» Как они такими становились, ответа дать не могу, не знаю. Вся наша жизнь, наверное, была другой...
А чтобы не упрекали меня в предвзятости и тенденциозности, приведу еще одну колоритнейшую фигуру – рядового Володю Арпиульева.
С первой же встречи он обратил на себя внимание национальностью – эвенк. В Туркмении и эвенк?.. С учетом, как мне казалось, его прирожденного умения обращаться с собаками Арпиульев был зачислен в отделение службы собак на должность вожатого. А через полтора-два месяца его вызвали на отрядные сборы специалистов служебного собаководства. В день его возвращения на заставу мне поступила команда: рядового Арпиульева отправить на гауптвахту – будучи на сборах, участвовал в групповой пьянке.
Приглашаю Арпиульева, справляюсь, что же там произошло, на сборах? Стоит, сопит. Сапоги – носками внутрь, гимнастерка на поясе в сборку. Голова с челкой на низком лбу опущена. На меня изредка поглядывает косо и, конечно, молчит. Делаю попытку привести солдата в порядок и требую что-то вроде: «Товарищ Арпиульев, заправьтесь и станьте, как положено». Однако «товарищ Арпиульев», как говорится, и ухом не ведет и лишь пуще прежнего сопит. Ничего путного не добившись, я отправил его на гауптвахту.
Отбыв свою арестантскую норму, вожатый возвратился на заставу. Это было поздно вечером, и потому на службу в эти сутки он запланирован не был, а занимался наведением порядка в питомнике. На другой день перед построением на боевой расчет дежурный доложил, что Арпиульев не здоров. Долго разбираться не понадобилось – от солдата несло спиртным. Как? Когда? Где? «Ну, ротозей, ну балда!» – это я о себе. Солдат прибыл с гауптвахты, а тебе – «бир-бар». Почему ни командир отделения, ни старшина не встретили его сразу же у машины? Почему не осмотрены оказались его личные вещи? Почему, наконец, сам затянул с ним встречу? Вот теперь и расхлебывай. Одной пьянки было мало – получай другую.
Бутылку «Ашхабадского» Арпиульев приобрел после выхода с гауптвахты через серахского мальчишку-туркмена. Прибыв на заставу, спрятал ее в клетке закрепленного за ним кобеля Акбара. И теперь, наполовину распитая, она колом торчала у моих ног, под столом канцелярии, а сам виновник, сопя и плотно сжав губы, сидел передо мной.
И все-таки он заговорил. На мой вопрос: «Ты и на гражданке этой дрянью увлекался?» – Арпиульев с неожиданной горячностью выпалил:
– Нет! Я много гонял собачью упряжку, много нюхал вонь собачью и шибко много пил спирт.
Вот так, товарищ начальник, получил? А теперь отправляй солдата на гауптвахту, успокойся сам и настраивай на «персональное дело» общественность.
Арпиульев вновь побывал на гауптвахте. И хотя для учетных показателей воинской дисциплины вторая пьянка солдата – это уже тревожно, меня обеспокоило другое: как из этого погонщика собачьей упряжки солдата сотворить?
В последующем мы ближе сошлись с этим человеком. В сущности, он не был так испорчен, как могло показаться из-за двух грубых нарушений воинской дисциплины. Мы глубже стали вникать в характер Володи, интересовались его заботами, подробностями жизни на гражданке, личными проблемами.
Я всегда был сторонником активного привлечения общественности к работе среди нерадивых солдат. Но в случае с Володей удивлялся сам, как это у меня хватило ума уберечь его от «проработки общественностью» даже после двух пьянок. Так принято не было. Однако, сделав в отношении Арпиульева исключение, думается, я поступил правильно. С ним была нужна кропотливая индивидуальная работа, чтобы расшевелить его, не дать еще глубже уйти в себя. А такие вещи «проработкой общественностью» не решаются.
Мне пришлось месяца три – изо дня в день – ломать голову над одним и тем же вопросом: с кем он выйдет на границу? Кому поручить его на сегодня? Ефрейтору Николаеву? Темирбаю Темирову? А может, на себя взять? Это на сегодня. А на завтра? А на послезавтра? И это лишь одно направление – служба. А сколько других с ним связанных вопросов... И на этот счет у замполита свои планы, у комсомола свои. Все это, к нашему удовлетворению, не оказалось напрасным. Нам удалось все-таки приблизить Володю к себе, ввести в общий круг общения. Да и мы сами больше узнали о нем: неприхотлив, неизбалован, трудолюбив. Органически не терпит фальши, чувствует ее с намека и тут же уходит в себя. Ему трудно давались такие, казалось бы, элементарные солдатские, да и просто житейские упражнения, как, скажем, подмести веником пол или поработать шваброй, заправить постель и держать подтянутым ремень на гимнастерке. Крепко сложенный, он в то же время был неуклюже косолап, что, кстати, нисколько не мешало ему быть выносливым на службе. И чем больше мы узнавали о Володе, тем он ближе становился нам и все более откровенно шел нам навстречу.
И однажды на очередной встрече со мной Арпиульев без какой-либо рисовки, очень скупо и спокойно заявил:
– На «губу» больше не попаду.
Уже зная его относительно близко, я истолковал его слова как заверение, что он не допустит каких бы то ни было грубых нарушений. Так оно и случилось: всю свою последующую службу Володя оставался верен тому обещанию, как твердый на слово солдат.
Надеюсь, поучительная история о Володе Арпиульеве поможет читателям окончательно поверить в показанных мною «идеальных парней» с заставы «Яссы-Тепе».

НА ЧЁМ ЛУКАВЯТ НЫНЕШНИЕ ПРИЗЫВНИКИ

Чем дальше и дальше уходят годы, посвященные службе на пограничных заставах, тем большая гордость вселяется в мое сознание оттого, насколько мы были бескорыстны и обязательны в своем отношении к выполнению священного долга защитников Отечества.
Когда я говорю «мы», то конечно же подразумеваю поколения пограничников, которым выпала честь стоять на страже государственных границ когда-то великой и могучей страны – СССР И, видимо, не преувеличу, если замечу: мы были людьми чести и долга.
К сожалению, ныне – в условиях так называемых либеральных российских реформ – эти высокие понятия среди потенциальных защитников Родины ушли на задний план, уступив место откровенно меркантильным и материальным понятиям: корысть, лицемерие и цинизм.
По моим наблюдениям, молодых людей, пытавшихся каким-либо способом отвертеться от службы в армии, в народе не любили, а нередко и презирали. К сожалению, так было в СССР, но не так сегодня в России. Ныне открыто можно бахвалиться, что ты богат и откупился, что ты плутоват и прикинулся больным, пойдя даже на ложную язвенно-желудочную операцию, что ты хитер и сумел-таки укрыться от армейского призыва.
Совсем недавно мне пришлось общаться с председателем призывной комиссии одного из городских районов, и вот что я услышал от него:
– У меня растет сын, и я еще подумаю: отдавать ли его в армию, в том числе и в погранвойска, или лучше пусть футбол гоняет.
Надо полагать, что у этого, с позволения сказать, председателя призывной комиссии да плюс к тому же и одного из ведущих чиновников райадминистрации есть возможность выбирать, и он, несомненно, сделает все, чтобы его сын не попал в армию.
И стоит ли после этого удивляться, что разговоры о том, как «отмазаться» от армии, уже перестали носить сугубо конфиденциальный характер и ведутся на обычном бытовом уровне. Сегодня можно без проблем навести необходимые справки: кому и сколько полагается дать, чтобы сфабриковать «непризывную крышу» для отпрыска. Хотя нередко бывает и так, что «отмазанный» от армии сынок становится либо неуправляемым, либо невменяемым и начинает деградировать как личность, а то и погибает от передозировки, от кайфа за рулем, а в лучшем случае попадает в тюрьму.
Даже такие страшные последствия не останавливают родителей, ищущих всевозможные способы рискованного «отмазывания» сыновей от военного призыва. И, видимо, поэтому в последние годы во властных структурах и особенно в средствах массовой информации довольно остро ставится вопрос об альтернативной службе в рядах Вооруженных сил. Наверное, для определенной категории призывников такая служба нужна. Но кто и как сможет определить, кому в самом деле необходима альтернативная служба? Судя по сообщениям СМИ, первыми на такую службу претендуют призывники, которым по так называемым «религиозным убеждениям» запрещается брать в руки оружие. Вот на этих «кандидатах», игнорирующих свой священный конституционный долг перед Отечеством, я и хочу остановиться несколько подробнее.
Как-то в одной из телепередач пришлось наблюдать шустрого парня призывного возраста, который не очень внятно, но с завидным упорством лепетал, что он де не хочет идти в армию по религиозным мотивам. Его родители, объяснял он, верующие люди, и его на Библии воспитали. А в Библии устами Бога сказано: «Не убий». Бог запрещает идти одним людям против других с оружием в руках. Бог провозгласил мир и согласие между всеми людьми.
Не хотелось бы сомневаться в искренности экранного толкователя библейских заповедей, однако плохо верится, что этот молодой человек воспитан на заповедях Библии. Иначе он не мог бы не знать, скажем, и о такой Христовой заповеди: «Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч» (Евангелие от Матфея, глава 10, стих 34).
Не правда ли, интереснейшее откровение Христа? И таких «меченосных» откровений по страницам Библии – не десятки, а десятков десятки. Вот, к примеру, еще одно, уже самого Иеговы: «Когда ты выйдешь на войну против врага твоего и пойдешь к городу, чтоб завоевать его, и если же он не согласится на мир с тобою и будет вести с тобою войну, то осади его и порази в нем весь мужской пол острием меча; только жен и детей и скот и все, что в городе, всю добычу его возьми себе и пользуйся добычею врагов твоих. А в городах сих народов, которых Господь, Бог твой, дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души» (Второзаконие. Глава 20, стихи 1, 10, 12–16).
В который раз прочитав эти страшные строки, молчу – потрясенный. И лишь опомнившись, хочу продолжить мой разговор с вышеупомянутым телеэкранным толкователем Божьего завета «не убий». Я всецело за этот завет, за его непреходящее значение в жизни прежних и грядущих поколений. И вместе с тем стоял и буду стоять на том, чтобы этот великий завет не толковался схоластически, не считаясь с реалиями жизни. По этому поводу в Законе Божьем говорится так: «Нельзя приравнивать к преступному убийству сражение на войне... Убийство на войне святая Церковь не рассматривает как частный грех человека... Каждый воин готов по заповеди Христовой положить душу – отдать жизнь свою за друзей своих, для защиты веры и отечества» (Закон Божий. Московская патриархия, 1967 г.).
Может быть, я не очень подготовлен для глубокого анализа библейского Пятикнижия Моисея; но ни в одной его книге, ни в одной главе и ни в одной строке я не обнаружил мысли, которая оставляла бы надежду на безнаказанность зла. Вот лишь отдельные примеры наказания зла по Моисею. Противишься идеям Бога – смерть. Не исполняешь законы – смерть. Лишил по злому умыслу жизни человека – смерть.
Ведешь непотребный образ жизни – смерть... И так можно перечислять десятки вариантов зла, и почти каждый раз бунт один и тот же приговор – смерть. Реже – «ужас, чахлость, горячка, проказа...»
И еще. Хотя Библия и священная книга, это все-таки - миф. Пусть даже великий, местами правдоподобный, но – миф. Когда же речь заходит о защите Отечества, у русского народа достаточно оснований ссылаться не на библейские мифы, а на сво к> историю, на ее реальных, а не мифических героев.
Ярослав Мудрый и Иван Калита, Александр Невский и Дмитрий Донской, Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский, Иван Грозный и Петр Великий, Александр Суворов и Михаил Кутузов, Федор Ушаков и Павел Нахимов, Михаил Драгомиров и Михаил Скобелев, Василий Чапаев и Семен Буденный, Никита Карацупа и Алексей Лопатин, Александр Матросов и Георгий Жуков... Их имена в числе сотен и тысяч других имен золотыми буквами высечены на скрижалях российской истории.
Одни были царями и князьями, дворянами и боярами, полководцами и флотоводцами, другие же – и званием попроще, и сословием – из низов. Одних православная церковь канонизировала в святые, другие остались простыми смертными. Одни верили в Бога, другие – в судьбу, а иные ни в то, ни в другое. У них была своя вера – в добро, в совесть и честь. Словом, во многом они были не похожи, но в одном едины: все они были солдатами России, защитниками земли русской. И потому для нынешнего поколения истинных защитников Отечества герои российской истории куда бтиже, дороже и понятнее, чем герои мифов и легенд, в том числе библейских.
Закончить заметки об «отказниках» и «альтернативщиках» мне все-таки хочется библейским напутствием: «Жены ваши, дети ваши и скот ваш пусть останутся... А вы все, могущие сражаться, вооружившись, идите пред братьями вашими и помогайте им» (Книга Иисуса Навина. Глава 1, стих 14).
И еще одна – последняя для этой главы и почти крамольная мысль. Мне думается, что мало кто из моих ребят с заставы «Яссы-Тепе» имел хоть какое-то представление о Законе Божьем. И тем не менее застава в целом к своим обязанностям по охране рубежей Отечества относилась так, будто всех ее солдат, сержантов и офицеров сам Всевышний целенаправленно и бережно вел за собой.
В нынешнее же время все больше становится библейски просвещенных молодых людей призывного возраста, но вместе с тем заметно возрастает и число «отказников» от священной обязанности защиты Отечества. И напрашивается в этой связи вопрос: а так ли трактуется в нынешних условиях Библия, как она была придумана изначально? Или ее можно приспособить к чему угодно, лишь бы это было выгодно ее толкователям? Однако, я могу только задаться этим вопросом, а теоритизируют пусть богословы и всякого рода политэксперты. Моё же дело – госграница и её погранзаставы.

[Воронин Иван Александрович]

Глава 18. НЕ ДАТЬ ПЕРЕРАСТИ СЕБЯ

Заканчивался седьмой год моего командования заставой «Яссы-Тепе». Общие итоги заставы продолжали оставаться высокими, и командование отряда ни ко мне, ни к заставе в целом сколь-нибудь серьезных претензий не имело. И тем не менее длительное пребывание у руководства одним и тем же подразделением начинало давать сбои в моем движении вперед.
Нет, я не охладел к работе начальника заставы. Но уже и не находил в ней того морального удовлетворения, которое стимулировало бы мою перспективу. Меня все навязчивее преследовала мысль: здесь, на этой заставе, мне делать больше нечего. И это не шло от зазнайства или от поиска дела полегче – ни тем, ни другим я не страдал. Тут, очевидно, назревало нечто другое, более закономерное и естественное. А именно: всего того, в чем я ранее находил явное удовлетворение, организуя, сколачивая, сооружая, добиваясь, радуясь, переживая, загораясь, поощряя и наказывая, и пр. и пр., – всего этого, как остро для меня необходимого, на заставе не стало.
Мне могут возразить: на заставе всегда дело найдется. Ну а если это дело – в полсилы? Да от него порядочному начальнику заставы скулы свернет. А я причислял себя все-таки к порядочным начальникам.
За годы службы на «Яссы-Тепе» по-разному складывались события. Но в любом случае требовалось и голову поломать, и руки приложить. Остановлюсь лишь на некоторых фактах.
– Прежде всего, на заставе давно уже сложился прочный, здоровый и по-настоящему дружный коллектив, все звенья которого так были отлажены и отработаны, что, казалось, все здесь решалось само собой, без особых усилий и громких команд. Меня ведь вряд ли можно заподозрить в панибратстве, но я полностью доверял многочисленным помощникам: офицерам, старшине, сержантам, коммунистам, комсомольскому секретарю, активу да и просто солдату, без которого – убежден – ничего путного добиться невозможно.
– За все эти годы ни одному нарушителю не удалось безнаказанно преодолеть линию государственной границы – все они задерживались пограничными нарядами заставы.
– Реконструировано инженерно-техническое оборудование границы, переоборудована связь и возведен новый опорный пункт.
– Произведен капитальный ремонт заставы; пробурена скважина, и на заставе появилась своя вода; обновлен дувал-забор вокруг городка заставы; асфальтированы дорожки и площадки двора, удались попытки его озеленения. А на некогда пустынном дворе отыскался удобренный уголок из-под бывшей конюшни, где жена начальника заставы Нина Воронина разбила грядки, и можно было лишь удивляться, но каждый сезон к солдатскому столу на дополнительное питание выдавалось до двадцати ведер свежих, прямо с грядок, овощей.
– Переоборудовано стрельбище с возведением командного пункта и летнего класса; обновлены спортивный городок и полоса препятствий; оборудован принципиально новый учебный городок следопыта, копия с которого была снята для наглядного обучения курсантов пограничного училища.
– На заставе регулярно выступали самодеятельные артисты, их приглашали даже в гарнизон отряда. По итогам всесоюзного смотра-конкурса ленинских комнат, библиотек и художественной самодеятельности застава заняла третье место и была отмечена грамотой и именной библиотечкой на сто рублей.
– Застава прочно и стабильно занимала одно из ведущих мест среди подразделений отряда.
– И не последнее: приняв «Яссы-Тепе» в звании старшего лейтенанта, я уже более года носил погоны майора. Здесь же, кстати, мною было получено и последнее на всю оставшуюся службу дисциплинарное взыскание.
Приобретенные мною знания и опыт, новые интересы и запросы, дефицит, скажем так, проблем на «Яссы-Тепе», хорошая, наконец, зависть – все это сформировало во мне стремление достичь более высокого положения и значимости. Я почувствовал, что способен на большее, и эта способность пришла в противоречие с возможностями моей родной заставы. О человеке, оказавшемся в подобной ситуации, можно сказать, что он начинает перерастать себя. И как важно соответствующим командирам и начальникам вовремя заметить начало этого явления и не дать своему подчиненному оказаться в положении переростка.
Ну и потом, не пора ли было тридцатипятилетнему майору с его верной спутницей-супругой и одним большим фанерным ящиком выбираться из этих черных, хотя на самом деле – желтых и серых песков?
И тут произошло сразу два неординарных события.
Первое – очень короткое и лестное для меня: в одной из центральных газет 7 июня 1967 года был опубликован Указ Президиума Верховного Совета страны о награждении орденом Красной Звезды группы пограничников, среди которых значилась и фамилия начальника заставы «Яссы-Тепе».
Этот же радостный для меня день оказался последним днем моего пребывания на родной заставе. Дело в том, что недели за две до награждения мне позвонил начальник отряда подполковник Данилушкин. После обычных официаль-ностей с докладом по обстановке и взаимных приветствий он начал так:
– Иван Александрович, я не жду от тебя немедленного ответа – понимаю его сложность. Но мы перед тобою в долгу не останемся.
Я недоумевал, о чем идет речь. А Иван Петрович, словно извиняясь, продолжал:
– Поработаешь с год и заберем тебя в штаб.
– Товарищ подполковник, – вставил я, – я же никуда не прошусь.
– Знаю, но еще год, – он выждал секунду-другую и произнес: – Принимай «Акча-депе», – и поспешил продолжить: – На один год. За это время наведешь там порядок, и, даю слово, будешь в штабе. Мы и сейчас готовы тебя забрать, но нужно вытянуть «Акча-депе».
Отказать Данилушкину при любых обстоятельствах я бы, наверное, не смог. А тут – даже не предложение, а скорее просьба, да еще обнадеживающая. Она лишила меня всякого сопротивления. К тому же застава «Акча-депе», образованная три года назад слиянием двух чаачинских застав, была на особом счету в отряде по традиционно сложной обстановке и проблемам руководства коллективом. Последние год-полтора ее преследовали серьезные неудачи, и там надо было хорошо поработать. То есть мне представлялся случай практически показать, сумею ли я осилить более сложный участок работы. И я согласился оставить мой «курган на ровном месте».
Вот так началась – падением с коня – и так закончилась – высокой боевой наградой – без малого семилетняя полоса моей офицерской жизни на заставе «Яссы-Тепе». А затем я прибыл на «Акча-депе» – с желанием и надеждой. Однако, как это нередко случается в армии, слова своего – перевести меня в штаб отряда – Ивану Петровичу сдержать не удалось. Не прошло и полгода моего пребывания на новом месте, как мне вновь предложили перевод, теперь уже в другую часть и вроде бы на повышение. Я дал согласие и тем самым привел к завершению мою затянувшуюся заставскую повесть, вобравшую в себя более чем двенадцатилетнюю романтику серахской границы.
Я был назначен замполитом пограничной комендатуры «Койне-Кесир» – в престижном, как тогда считалось, Бахардене.

Продолжение следует