Рассказы нашего Деда

[Alehandro]

В общении с дочерью ушедшего от нас поэта и писателя, пограничника Виктора Проскурякова Еленой родилась идея, что наряду с темой "Памяти Виктора Проскурякова" в разделе "Стихи пограничников", было бы неплохо собрать в один сборник и его прозу. Что я и делаю, открывая новую тему "Рассказы нашего Деда"...

"Горы зовут"

Мощной, волосатой рукой, с пальцами-сардельками, выловил из кастрюли сосиски, кинул их на тарелку, на сосиски пришлёпнул столовую ложку горчицы и бросил на прилавок тарелку. Хозяин небольшой забегаловки, на привокзальной площади Тбилиси, занимал своими габаритами, четверть объёма помещения. Для меня место у стоячего столика нашлось; с сосисками и пивом, затолкав под столик чемоданчик, я блаженствовал: охлаждался и утолял голод. А голоден был потому, что на поезде Москва-Тбилиси, в котором я приехал, после Туапсе, отпало всякое желание сходить поесть в вагон-ресторан. Буйный нрав и неудержимый темперамент, а скорее всего распущенность и гордое чувство «хозяина», превратили вагон-ресторан в кабак, в самом плохом понимании этого слова.

Сосед по столику, невысокий, худощавый, пожилой грузин, предупредил меня в отношении чемоданчика: уведут! «Да там ничего нет, - ответил я, - и кто уведёт?». «Они» - коротко и загадочно высказался сосед и вышел. Я ничего подозрительного не видел.

С хозяином, возле прилавка, пил водку на пару, очень солидный капитан гаишник, приехавший на милицейском мотоцикле. На запястье у капитана болтался полосатый жезл.

«Они» обитали за углом забегаловки. На деревянной скамейке сидели трое мужчин, очень громко разговаривающих, почти кричащих. Из их грузинских слов я выхватил одно, вроде русское, - Машка. Машка сидела тут же, покачивалась. Пока я курил, её увели за следующий угол, откуда, через некоторое время появилась в образе воробьихи, только что искупавшейся в грязной луже. Я плюнул и пошёл покупать билет до Кировакана. Поезд местный, Тбилиси-Ереван, отходил через четыре часа, но билетов в кассе не было. Уеду без билета, так я решил, присмотрел скамейку, сел, прикрыл глаза, вспомнил…

Четыре года назад, в Литве, в Рукле, в учебном пункте ВДВ, когда я получал «материальную помощь», подполковник сказал мне: «До встречи на Кавказе» Я тогда не обратил внимания на это, думал «дядя шутит». Снова я новобранец, теперь младший лейтенант, расту. Возраст Христа, пожалуй, придётся оставить «мечту» о беспросветных генеральских погонах, можно остановиться на одном просвете и на самых скромных звёздах.

Перестройка Никиты Сергеевича продолжения не имела, всё начало возвращаться на «круги своя», посёлок Калевала, который получился из бывшей Ухты в 1963 году, стал районным центром старого-нового Калевальского района. От Ухты остались лишь наименования организаций: совхоз «Ухтинский», леспромхоз «Ухтинский», да пожилые продолжали Ухту поминать. Населению стало удобнее жить: собственное правительство под руками.

Пассажирский поезд Тбилиси – Ереван заполнили способом анархо-демократическим: садились, кто хотел и куда хотел, грузили в пассажирский вагон всё, без чего мог прожить Тбилиси и без чего пропадает Армения, и хорошо ещё, что в Тбилиси слоны не водились, их не грузили.

Я впервые был в горах, первый раз ехал в поезде по горной железной дороге. От Туапсе до Тбилиси окно вагона притягивает: море, горы, буйная южная растительность, дома, каким-то образом существующие на крутизне склонов. Я засмотрелся. Сосед по купе спрашивает: «Что думаешь?». «Думаю, как кукурузу садили на такое поле». Сосед ответил: «Зачем надо думать, да? Из рогатки, с поезда. Не надо пустяки думать, иди чача пить». От Тбилиси в сторону Еревана вообще сплошная железнодорожная экзотика. В моей голове плохо приживалась мысль о реальности существования тяжеловесного железнодорожного сообщения в таких экстремальных условиях. Но факт в наличии - мы ехали. Временами со скоростью пешехода. Про один мост, через речную долину, (долины тут не русских полноводных рек – в ширину, а по кавказки – в глубину), на головокружительной высоте пропускающий поезда, ходит предание-легенда. Про инженера, построившего этот мост. О том, что он стоял под мостом во время первого рейса тяжелого состава. Внизу, под мостом, остались следы сапог инженера на свежем бетоне. Вот такая красивая легенда о былых умельцах.

А теперь легенды кончились, скучная проза жизни заставила лезть в карман, искать там затерявшийся смятый трёшник: по вагону ходил проводник. С сопением старого паровоза, выпускающего пар из своего прохудившегося нутра, останавливался около каждого пассажира и протягивал, солидных размеров, ковшик ладони, в который попадали трёшки и пятёрки. Много он не брал.

Я стоял в тамбуре, курил. Присоседился невысокий крепенький светловолосый мужчина, чуть постарше меня, познакомились, разговорились. Валерой его звать. Русак. Вырос на Кавказе. Валера предложил: «Ехать долго, ехать насухую скучно, давай выпьем». Немного помявшись, сказал ему, что у меня в кармане вошь на аркане, да и где найдёшь выпивон. Вагона-ресторана в составе не было. Валера коротко хохотнул, притушил сигарету: «Пошли».

Через два или три вагона, около купе проводников Валера остановился. Дверь открыта, проводник на месте. Быстро, на грузинском языке, Валера договорился. Проводник достал начатую бутылку водки, плеснул полстакана. Валера выпил, без закуски. Я без закуски не умею и стою, и держу стакан. Проводник догадался: «Закусить нада?». Достаёт откуда – то снизу, но не с пола же, лаваш, отрывает порядочный кусок, суёт его мне под нос: «На!». Смотрю на его грязные пальцы, держащие хлебушек, и думаю – с водкой не страшно, выпил. Сидели, стояли, курили, говорили, договорились до того, что Валера говорит: «Бросай ты этот Север, приезжай, доходное занятие найдём. Вот тебе телефон, по нему меня найдёшь». Бумажку с номером телефона взял, сунул в карман. Не впервые становлюсь объектом вербовки, то ли обличье у меня такое, то ли разговор и суждения отдают некоторым нестандартом, что привлекает внимание, то ли ещё что-то.

В Москве было дело. В 1959 году. Отслужил срочную службу. Дружок мой, Толя, у которого остановился, несколько отошёл в сторону. Причина достаточно уважительная: к нему приехала невеста. А моя не приехала, осталась она скучать и ждать меня. Осталась в Карелии. Бродил я как-то по павильонам и аллеям ВДНХ, как неприкаянный, зашёл в летнее кафе, возле фонтана «Золотой колос», взял пару кружек пива. Народу не было. Напротив, за соседним столом, пил пиво мужчина средних лет, в светло-сером костюме.

Сидел долго, спешить никуда не надо, смотрел, как кормят зеркальных карпов в пруду, как наглые чайки участвуют в этом процессе, и не заметил, когда подсел за мой столик, незнакомец в светло-сером костюме. Разговорились. Сказал, что демобилизовался, жизнь устраивать теперь надо. Незнакомец антимонию не разводил: « Хочешь работать у меня, рискованно, но денежно». Мне такой оборот событий не понравился. Я сказал, что рисковать не собираюсь, надо осмотреться, подумать, и, вообще, через двадцать минут у меня назначено свидание около главного входа. Встал и ушёл.

«Звони после сборов, что-нибудь сообразим» - сказал напоследок Валера, но я ничего не ответил, я спешил к армейским крытым «Уралам», стоящим около вокзала. Горный центр подготовки военных альпинистов принимал новобранцев.

Историю создания этого центра поведал, однажды, майор Чуб, начальник штаба сборов. Министр обороны СССР Маршал Гречко навещал Болгарию. На одном из приёмов, устроенных болгарскими братьями по оружию, по случаю открытия центра по подготовке горно-стрелковых войск, Гречко перебрал и заявил: «У нас такой центр уже давно работает!», пригласил болгар посетить учебный центр. Когда маршал проспался, ему доложили об этом. Советские сапёры доказали, что они умеют работать. За два месяца, в нетронутых горах Армении, под Кироваканом, возник лагерь. Приехавшие болгары увидели чёткую работу горного учебного центра.

На высоте 1800 метров над уровнем моря, по правому склону долины горного ручья, раскинулся лагерь военных альпинистов. «Потёмкинская лестница» соединяет хозяйственные сооружения с палаточной террасой. Уже после, когда мы обжились, когда много раз, пыхтя после плотного завтрака, обеда, ужина, одолевали бетонные ступеньки, поднимаясь к палаткам, догадались посчитать – получилось 102 ступеньки.

А пока, мы толкались в штабе, в медпункте получили противоядие от укуса каракурты, фаланги, скорпиона, змеи и прочих гадов, от всего этого, комплексное спасение заключалось в одном уколе, от которого хотелось немедленно лезть на самую высокую отвесную скалу. Была встреча товарищей и знакомых по сборам в Литве, получили обмундирование для военнослужащих южного региона, обмундирование альпиниста, со многими причиндалами: ботинками, кошками, ледорубом, альпенштоком, ну и прочим имуществом, необходимым для покорения горных вершин. Возможного покорения, возможных вершин. Вершины плавали в облаках, и когда вырывались из их плотных объятий, начинали сверкать своей сединой.

Склон нашей горы покрыт низкорослой травой, из которой начинают выстреливать огоньки горных маков, куртины кустарника оживляют неуютную картину каменных веснушек-россыпей. Всё это в безмолвии. Только горный ручей бормочет, непрерывно, непонятным говором.

Нетерпеливые «альпинисты» шастали по окрестностям лагеря. Снизу смотришь, стоит, взобравшись на каменную вершину, покоритель гор. Я удивлялся вначале, как это можно, без всякого снаряжения, влезть на гору; только позже, побывав в тех местах, пешим неспешным ходом «штурмовал» эти каменные выступы. «Армянский иллюзион» получается.

Во время одной из вылазок на «природу», я озадачился следующим видением. С горы, для орошения полей и садов, проложен «U-образный» железобетонный лоток. Спуск с горы – уклон градусов 25, затем короткий подъём градусов 10, и дальше выход на поля. Ходил, смотрел, думал: по идее сообщающихся сосудов, вода в самой низкой части, должна изливаться из лотка. Но она, наплевав на эту идею, стремительно неслась в гору, на подъём. Я не верил глазам своим. Решил - это очередное армянское чудо, но поразмыслив, понял, что центробежная сила скоростного водного потока делает это чудо возможным.

Укомплектовалась наша палатка-группа, кроме меня был ещё один младший лейтенант Володя Патлах, из Николаева. Были ребята с Урала, из Челябинска, из центра России, с Украины. Компания подобралась дружная. Жили весело. После обеда полтора часа сна. Как юные пионеры, только «забавы» посерьёзнее. Привёз кто-то игру карточную, «66» называется. Для нынешнего интеллектуального состояния соответствие имеет. Играли для заполнения пустоты в распорядке дня, а перед выходными, играли на «интерес»: проигравший, забирал большой рюкзак альпиниста и уходил на промысел, за яблоками. Яблоки давал нам, из колхозного сада, приветливый сторож, пожилой армянин, он с охотой разрешал набрать яблок. У него и самогонку, отменного качества, купили на день ВДВ, можно сказать, за символическую цену: один литр – один рубль.

Я, однажды, сходил в эту командировку, посидели, поговорили с порядочно пожилым армянином, невысоким, сухощавым и подвижным, довольно хорошо говорящим на русском языке. В пожилых армянах ещё не пропало чувство благодарности к русскому народу, за помощь против геноцида армян Турцией, в начале прошлого века. Жили они, армяне в горах, без особого достатка, занимались, в основном, скотоводством. Излишеств не было. Да и какие излишества могли быть у трудяги крестьянина.

Преобладающее время военной учёбы занимал альпинизм. Почти ежедневные вылазки в горы, которые необходимо не обходить, это про умного есть присказка: умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт. Так вот мы к данной категории не относились. Мы нахально и упрямо лезли везде. Правда, было тяжеловато, физически и психологически, уже вышли из того бесшабашного возраста, когда всё трын-трава. Осталась та пора в двадцатилетних. Невозможно было штурмовать отвесные стены бойцам, имеющим солидные животы, ну не могли они обнять любимую скалу. Их и не заставляли, наблюдателями служили.

Горный наставник у нас капитан Громов, мастер спорта СССР по альпинизму. Без страховки лез на отвесные скалы, и ещё по дороге работал: забивал в щели железные поддержки для последующих лезущих, уже со страховкой. Веселее было катание на роликах по капроновому канату, натянутому как струна, через глубокое ущелье, без парашюта. До половины пути – под горку, весело, вторая половина – скука, упираться надо, чем ближе к финишу, тем тяжелее руками работать. И это притом, что канат тянули десяток здоровых мужичков, через систему блоков. Инструктор рассказал, как пару лет назад, при натягивании каната, канат оборвался, со свистом прилетел к издевателям, одному из них обвил ноги с такой силой, что ноги пришлось собирать.

На некотором отдалении от лагеря, на лысом пятачке, стоял домик. Заняли его радисты. Круглосуточно, посменно, они несли вахту. Я, теперь уже не радист, тянулся, по старой памяти, к этой профессии. Интересно было узнать о переменах, о новшествах в радиоделах, посмотреть, как работает радист нашей группы. Появилась новая радиостанция, несколько потяжелела, но функциональные возможности возросли, конструктивно продумана до мелочей, до неразборности, до сохранения работоспособности после пребывания в воде.

Ездили стрелять из пистолета Макарова на танковый полигон. Стрельбы проводил начальник штаба сборов майор Чуб, анархистского склада офицер, по поведению и по содержанию неудержимого словоизвержения. Армейского чинопочитания у него не наблюдалось. Министр обороны Малиновский, по Чубу, друг Хрущёва, руководил армией, глядя ему в рот, а Гречко – ни рыба, ни мясо, а так, каша какая-то, гречневая. Главная забота майора на стрельбах заключалась в том, чтобы мы не прострелили себе ноги, в мишень попадёшь- не попадёшь, его не заботило, так как «…Макаров г…но, а Стечкина сняли, жить захочешь – попадёшь». Дополнительно «завёл» майора его зеркальный отраженец – начальник полигона, сержант из местных кадров, ставивший условия майору. Взбесило его, про чинопочитание вспомнил. Ноги мы себе не постреляли, обошлось, но вот при гранатометании «потери» были.

Недалеко от палаток устроили это мероприятие. Бросали из окопа, вниз по склону, гранаты РГ-42 без усиления корпуса рубашкой. Осколки были обязаны разлетаться на 25-30 метров. Зеваки, они везде есть, устроились в ста метрах позагорать. Один из них, особенно упитанный, выставил своё пузо в сторону боя. Дождался. Прилетел осколок, распорол ему кожу на животе, увидел боец свой жирок в натуральном виде и отключился. Позвали доктора, из нашей гвардии, быстро он прибежал, сумку матерчатую с красным крестом приволок и не успел открыть. Взглянул на лежащего, на его рану, не понравилась картина доктору, отключился он, присоседился. К тому времени и скорая из Кировакана приехала, погрузили обоих и увезли.

Верховное командование сборов пришло к выводу: мы созрели для серьёзных дел, пора покорить самую высокую вершину Армении – гору Арагац, 4090 м. Вдохнуть разреженный воздух древних горных вершин, побывать на вечных снегах, потрогать их, полюбоваться подснежниками склонов Арагаца. Попутно совершить культурно-познавательную, ознакомительную поездку по Армении.

Поехали. На кузовных «Уралах». Синоптики сказали, что в это время года, в этой местности осадков не бывает. Мы им поверили и не ошиблись. Свежий ветер движения открывал глазам моим, глазам северного человека, привыкшего видеть спокойные, плавные линии устройства природы, совершенно дикие, хаотичные нагромождения горных массивов. Притягательная картина первозданного мира. Вот почему так различаются характеры горца и жителя русских просторов, лесов и равнин. По крутым откосам дороги, довольно часто, встречались кучи автометаллома, иногда даже похожие на первоначальные изделия. Мы терялись в догадках: их не убирают – демонстрируют проезжающим, что может быть при нарушении ПДД; или «овчинка выделки не стоит»; или ,скорее всего, так избавляются от автохлама.

Мы от своего избавляться не собирались, у нас новые «Уралы», они упорно и прилежно везли по серпантину горных дорог будущих альпинистов СССР, ибо за посещение Арагаца вручают знак «Альпинист СССР».

Как-то внезапно открылась панорама Араратской долины, с утопленным в плавающей дымке Ереваном. Два сторожа висели над долиной, два Арарата, большой и малый, но, увы, это была уже Турция. Сторож со стороны Армении, гора Арагац, выглядел явно менее эффектно: не было вершины островерхой, лишь белизна снегов на склонах подчеркивала высоту и могущество умершего вулкана. Былая островерхая вершина исчезла при извержении вулкана, в стародавние времена, взорвалась. При этом образовались четыре вершины и в кратере – озеро.

Вот на одну из вершин мы и будем подниматься. Колонна остановились на въезде в Бюракан, посёлок, где построена и работает астрофизическая обсерватория, где бюраканский звездочёт Виктор Амбарцумян, днями и ночами, изучает звёзды и галактики, внеземные цивилизации разыскивает. Остановились для того, чтобы решить о тактике «штурма» Арагаца. То ли развернуть палаточный городок на окраине Бюракана и с утра продолжить «восхождение» на машинах до отметки в 3200 метров, до горного озера Кари, то ли заночевать, на этом Кари. Доехали до Кари в темноте. Авангард нашего путешествия установил палатки, при свете костра разобрались кто-куда, получили ужин, нырнули в палатки, в палатках – в спальные мешки. Под спиной что-то хрустело. Нос чувствовал холод, пришлось его тоже забрать в спальный мешок.

Пробуждение-бодрое. Утренний заморозок не даёт ленивого спокойствия, движение- спасение от холода. Вспомнили утреннюю зарядку, неорганизованно, но руками помахали. Под ногами ледок, вот что ночью под спиной похрустывало. На прибрежной отмели озера Кари, за ночь, лёд появился. Озеро Кари, совсем не озеро, по карельским озерным понятиям, но уважение оно вызывало существованием на высоте 3200 метров.

Остались нам какие-то 900 метров высоты одолеть, 3200 м уже под пятой. Позавтракали. Чайку тёпленького хватанули. Разобрались со снаряжением для восхождения. Свитер шерстяной, ботинки, тёмные очки, альпеншток – и вперёд! Я во главу снаряжения поставил шерстяной свитер, толстостенный, из грубой шерсти, так как имел печальный опыт выскочить в горы без него.

Было это пару недель назад. В жаркий июльский день пошли в горы. В рюкзак свитер я не сунул, штормовку натянул на голое тело и пошёл. В тот поход попали, на границе танкового полигона, под обстрел. Стальные болванки из танковых пушек очень весело, с каким-то неимоверным скрежетом и визгом, прощались с негостеприимными скалами и камнями, улетая в неизвестном направлении. Мы тоже, только без визга, рванули за гору, поднялись на неё по другому склону, попали в слепой снежный заряд. Моментально от мокрого снега образовывалась корка на всех частях тела, открытого или закрытого. По мере нарастания корка отваливалась, но не на долго. Штормовка моя, намокла, прилипла к телу, зубы застучали. У ребят нашёлся запасной свитер-спасение. На голое, замёрзшее тело, пришлось натянуть грубошерстный свитер, представляете? Всё обошлось, даже нос не соизволил выдать внеочередную порцию продукции. Так вот: свитер в первую очередь.

Ни каких скал, препятствий, которые требовали преодоления, не оказалось. Равномерное, неспешное движение. Дёргаться не надо. Разреженный воздух высокогорья не рекомендует это делать. Прошли таким образом несколько километров по склону, а в высоту поднялись на 900 метров, буднично и незаметно, оказались на самой высокой горе Армении Арагаце. Для порядка «Ура!» покричали. «…А я еду, а я еду, за туманом…» пропели. Без гитары. Уставились на горного инструктора нашего, мастера альпиниста, капитана Громова. Стоял он на самом краю ущелья бездонного. Спросили мы: - зачем это нужно?. Был ответ: «Чтобы не потерять чувства опасности». Я ближе метров пяти до края земли, или камня, не имел желания подойти.

Панорама горного великолепия не давала отдыха глазам. Вид обозримых окрестностей беспрерывно изменялся: облака, сгустки солнца, тени, не ведали покоя. Расцветка гор, далёких и близких, менялась: то они были тёмно-коричневыми, то сплошная сирень заливала их, то фантастически-странный фиолетовый оттенок набрасывался прозрачным покрывалом на вершины и склоны. Солнце, поднявшись в высоту, приступило к исполнению своих основных обязанностей, приносить тепло роду человеческому. Изрядная толика этого тепла приходилась на гору Арагац, и поэтому, зажурчали ручьи из запасов снега на склонах горы, жадно ловили тепло и влагу подснежники. На трёх точках опоры: две – широко раздвинутые ноги в горных ботинках, оседлав альпеншток, как в далёкие детские годы, при езде на «лошадке», поехали по заснеженному склону. Приятное катание. Но всё кончается. Прощай, незабываемый Арагац, наяву тебя больше уже не будет.

По твоим склонам спускаемся на «Уралах», не выдерживают тормоза, а у нас ещё неблизкий путь: Ереван – озеро Севан – Севанский перевал – Дилижан – Кировакан. До Севана забываем, что такое горная дорога. Одностороннее движение по пустынной, сравнительно прямолинейной дороге, отличного качества. «Урал» показал на что он способен, и когда блеснула водная гладь Севана, устало сбросил обороты двигателя. Неспешно ехали по побережью Малого Севана. Вода Севана ушла на нужды народного хозяйства . Вытекающая из озера река Раздан, крутила турбины ГЭС, «отработанная» вода орошала сады, виноградники, поля Араратской долины. Уровень озера понижается.

Для спасения уникального высокогорного моря, как называют Севан армяне, пробивается 48ми километровый тоннель в горах Армении, по которому река Арпа поделится водой. Мы искупались, пообедали, знаменитую форель – ишхан ловить не стали; без происшествий проехали оставшуюся часть пути.

На естественном склоне устроен кинотеатр. Бетонные скамейки, образующие подобие амфитеатра, очень прочные, но не особо приятные в эксплуатации: она, хоть и не думает, но тепло любит, беречь её надо, в хозяйстве всё пригодится. Ночи в Армении приходят без раздумья. Было солнце –светло и тепло, спряталось в горы – идеальное время крутить кино, но в присутствии весьма ощутимой прохлады. Поэтому смотрим фильмы в спальных мешках. Смотришь на смотрящего фильм спального мешка и удивляешся: мешок то подпрыгивает, то хохочет, а то и дым из него выходит.

Когда ложились спать, то без молитвы, краткого подведения итога дня, было невозможно заснуть. Самый громкоголосый, в абсолютной тишине лагерного городка, ждущего этого момента, торжественно начинал: «Двадцать пятому дню лагерных сборов…- тут следовала пауза, за которой, единым выдохом всего состава, вылетало – пи…ец!».

Менялись дни, в сторону увеличения, но не менялся штатный ночной дежурный по сборам, майор Григорян, который не мог спокойно относится к ежевечерней молитве, с бранным окончанием. Стремительно вылетал он из штаба, одним махом одолевал 102 ступени Потёмкинской лестницы, начинал бегать по фронту палаток, с криком: «Кто сказал пи…ец ?! Зачем сказал пи…ец?! Встать! Смирно!» Постепенно, майор пар возмущения сбрасывал, бегать около безмолвных палаток надоедало, удовлетворённый наведённым порядком Григорян уходил в штаб, где так хорошо спалось. После привычной процедуры сборы тоже засыпали.

Сегодня учимся преодолевать препятствие, в виде горной реки Памбак, подручными средствами, т.е. ногами. Неизвестно, какие промпроизводства или химпроизводства, расположены по этой реке, но когда я увидел воду горной реки, расхотелось лезть в эту муть, несмотря на усиливающуюся жару полдня. Один из альпинистов, представляющий среднеазиатские республики, напился этой воды. «Что ты делаешь? Разве можно пить такую воду?» - спросил я у него. «Мы всегда пиём вода из арык,- ответил он,- здесь чистая».

Вот ведь как распределил господь при обустройстве мира: кому солнечная благодать, но отсутствие воды, а кому и Север, с изобилием чистейшей воды, пока ещё. На берегу тренируемся, как надо проходить стремительное водное низвержение. На берегу получается. Изображая народный танец Кавказа, крепко обняв соседей за плечи, образовав, таким образом, мужской военный хоровод, из нескольких единиц личного состава, входим в бурный поток. Вода имеет намерение сбить нас с ног, но благодаря хороводной связке и вращательно-поступательного движения временного воинского подразделения, всё получается. Мы умеем преодолевать горные реки вброд. Теперь бы и помыться не грех. Это делаем по приезду в лагерь, в палаточной бане – душе, нормальной водой горного ручья, протекающего по территории центра.

Подошёл День ВДВ, 2 августа. Приехал поздравить нас командир дивизии ВДВ, год назад, в августе 1968 года, захватившей, так выразился он, город Брно в Чехословакии. День сделали свободным от занятий, хотя, надо признать, на этих сборах мы не напрягались. Свободны от занятий, но не свободны от праздника. Купили чачи у знакомого, яблочного сторожа-армянина, поваляли дурака, посмотрели дежурный фильм о десантуре, дружно прокричали здравицу прошедшему очередному дню нашей службы, уснули.

Наша группа получила стратегическую задачу: погулять по горам, выйти к определённому сроку к поселению N, найти там газопровод, в живой натуре-кусок трубы диаметром 400 мм., вывести из эксплуатации. Проще пареной репы задание. Уходили мы днём. Получили необходимое для выполнения задания. Впервые снабдили продовольственным пайком в суточном картонном исполнении. В пайке всё в миниатюре, все в культурной упаковке, веса небольшого, но с необходимым количеством калорий. Будем снимать пробу. Карманы наши, от бумаг, удостоверяющих присутствие наше в бренной жизни, почистил выпускающий подполковник.

Армения не перестаёт удивлять. Если в Литве, на перекрёстках дорог лесных, стояли громадные деревянные кресты с распятиями и иконками, то здесь, при дорогах, в тех местах, где из тяжёлого камня гор пробивал выход родник, с непременно газированной водой, устанавливались изваяния. Сотворены они с любовью. Это не дежурная «Девушка с веслом». Из камня вырублены небольшие фигурки или женщины, или ребёнка, были и орлы с распростёртыми крыльями. «Сторожили» они драгоценное достояние – воду, угощали утомлённого проходящего.

Поспела ежевика, кавказская малина-гигант, с непонятным приятным ароматом и кисло-сладким вкусом. Гигантский лес из лиственных деревьев: дуба, бука, граба, клёна, ясеня и других незнакомых пород, создавал зелёный сумрак на лесной дороге. По этому сумраку шли мы до настоящего сумрака. Недалеко от дороги приметили поляну со скошенной травой. Поужинали модернизированным пайком. Съедобно, но мало. Старинная каша с мясом, из банки, была существеннее. Заночевали. Ранним утром, в неверном свете начинающегося дня, с ужасом обнаружил, что ночевали на краю обрыва в глубокое ущелье. Передвигались мы по глухим, ненаселённым местам, что способствовало скрытности передвижения и успешному выполнению задания «боевого похода». Расстояние до поселения N, по карте было небольшим, но если учесть горную местность, то ещё шагать и шагать. Всё же, после полудня, добрались, разобрались в обстановке, нашли трубу, обозначили заложение взрывчатки. Отошли к месту встречи с «Уралом». Ехать лучше, чем идти – самый первый вывод нашего путешествия. Разбор учений завтра.

Нас рассчитывают, не на первый-второй, а домой. Пока считают рубли, мы время не теряем, сдаём альпийскую амуницию, моемся перед дорогой в палаточной бане, влезаем в свою привычную цивильную поверхностную «шкуру». Расчет притормозился. Бдительные офицеры штаба обнаружили хорошую недоплату, жульничество, со стороны прикомандированных военных финансистов, с единицы по тридцатке. Можно и на «Волгу» набрать. В конце-концов расчёт произведён, последний раз едем на таких привычных «Уралах» в Кировакан, на железнодорожный вокзал, где покупаем билеты, и в пристанционном кафе отмечаем окончание очередных сборов.

Когда был последний разговор с представителем Центра, он сказал: «До свидания на острове Змеином!», пояснил, - десантироваться будем из подводной лодки.

«До свидания на острове Змеином!» - крикнул я ребятам при расставании.

Виктор Проскуряков (С)

[Alehandro]

БИЛЕТ В ОДИН КОНЕЦ

Но судьба моя военная, «карьера: доберусь до генерала, первый шажок – лычка ефрейтора на погоне, осталось чуть-чуть», на этом не закончилась. При явке в военкомат, после дембеля, куда я пришёл в цивильной распашонке, получил вначале выговор, к ним за три года я привык, затем получил приглашение работать в милиции, с присвоением высокого звания «младший сержант». Не устроило меня это предложение и оскорбило : в Калевальском погранотряде в ходу была поговорка – северный ефрейтор это южный генерал. Прошли годы. Отшумели грозы и ветры хрущёвской оттепели, порождение оттепели – шестидесятники, продолжали будоражить начинающийся застой общества зацветающего социализма. Жизнь в стране приобрела признаки устойчивости, уверенности: устойчиво низкие зарплаты, железная уверенность в том, что безработица – бич загнивающего капитализма, и такая же уверенность в том, что мы идём верной дорогой.

У нас двое детей. Родила Айно вначале, по обоюдному согласию, сынишку, а затем, когда мужчина встал на крепкие ножки, появилась, опять же по заявке, дочка. Преклоняюсь перед женщиной – матерью, создающей семью, дарящей жизнь человеку. Великий подвиг, чудо совершает женщина при этом, низкий ей поклон.

Июнь 1965 года. Мне 28 лет. Вызвали в военкомат. Военкомат вручил километровую портянку-направление на медкомиссию по причине призыва в ВДВ. Как-то до меня сразу не дошло – ВДВ, тогда ещё не было такой широкой популярности и авторитета у ВДВ. Только у хирурга, когда он подробно расспрашивал о переломах, о ногах, а ноги, в ту пору, были на хорошем ходу: пограничная эпопея, когда карельские сопки и болота, поддавались без сопротивления, ещё не забылась, понял вдруг – что обозначает ВДВ. Оторопел. С какой стати? Надолго ли? Медицина одобрила выбор военкомата. Я примирился: такова судьба, от неё никуда не денешься. Ветер перемен играет нашей жизнью. Любопытно. Надо попробовать. Времена юношеского романтизма не прошли.

Никто из демобилизованных не хотел поступать учиться, военная хитрость, которая на следующий год, перехитрилась, чиновники из Министерства Обороны предписали : демобилизацию производить после зачисления в ВУЗ. У Толи Булгакова приехала из Калужской области подружка Лида, а меня, в Калевальской карельской глубинке осталась ждать моя одинокая карельская берёзка – Айно. Кредо Митрофанушки торжествовало. После безуспешной попытки устроиться на проживание в Вологде, я, с лёгкостью необыкновенной, согласился с предложением Айно: ехать в Вокнаволок. Тройная влюблённость «заставила» меня сделать это: к жене, к сынишке, к незабываемому краю голубых озёр, как теперь принято говорить о Карелии. На исходе жизни, не жалею об этом, возможный повтор был бы тот же самый, в большей степени мы – дети природы. Теперь в отделении связи Вокнаволок стало два начальника: почтовой связи - Айно Проскурякова и электросвязи – Виктор Проскуряков. Семейственность. Но делу не помеха. Производственной, экономической зависимости не было.
Опять Кемь. Калевальского района нет больше в природе Карелии. Кемь съела, из-за хрущёвских реформ: укрупнять то, что можно укрупнить, а то , что не имеет перспективы – ликвидировать. Опять военкомат. Работники шифрованно переговариваются: « У кого он на учёте, у Любы или Маши?», совсем меня за несмышлёныша принимают. Выписали предписание до Каунаса, суточное денежное довольствие, стал я вновь казённым человеком. Ехал на паровозе, через Питер. В Каунасе выхожу на перрон – оркестра нет, нет и ликования и восторженного гула встречающих. Утро. Шесть часов. На привокзальной площади – европейская чистота и порядок. Около парадного входа на вокзал – живописная фигура уставшего человека, на асфальте. В раздумье скребу затылок: что делать? Искать резиденцию военного коменданта, решил. Пошёл от вокзала по улице. Вывески не читаю, не могу по-литовски читать, говорить тоже. И потому обратился приветливо, к прохожему мужичку, с вопросом, на русском языке, о комендатуре. Не получил ответа, спросил другого, махнул он неопределённо рукой. Пошёл в ту сторону. Надоело топать, спросил ещё – отправили в ту сторону, откуда пришёл. Плюнул я на это свинское отношение, сел на скамеечку привокзальную. Ради чистоты эксперимента, спросил пожилую женщину. Она , с видимой охотой поговорить, почти без акцента, рассказала мне, что работает на камвольном комбинате, у неё сын только пришёл со службы, и, к сожалению, не знает она адреса комендатуры. Тут и машина воинская подошла, оказалось требуемая, подождали следующего поезда, сняли ещё двух «партизан» и уехали через Ионаву в Руклу, на место назначения.

Начало сорокапятисуточных сборов перенесли на три дня, из-за какой-то армейской «организованности», кому сообщили об этом, кому не сообщили. Один из тех парней, с которыми я ехал из Каунаса, Юрий, имел некоторое практическое представление о десантировании. Срочную служил во флоте, в Северном флоте. В конце службы, его дембельским аккордом, было неожиданное перевоплощение из мореплавателей в воздухоплаватели.

В нашей действительности таких случаев море. Работал на радиоузле Вокнаволок монтёром Михаил, работавший ранее начальником почтовых организаций районного масштаба. Проштрафился. Сняли. Стал монтёром. Очень доволен. Говорит, жизнь начальником связи проработал, не знал, что есть такая хорошая должность. Всю войну, Великую Отечественную, воевал начальником полевой почты, на Карельском фронте. Рассказывал, о том, как один раз за войну пострелял из пулемёта: « Иду по траншее, вижу пулемёт и около него солдат. Я спрашиваю – пострелять можно? Солдат махнул рукой в сторону противника, туда, куда направлен пулемёт. Я к-а-а-к приложился, да к-а-а-к дал очередь. И… ушёл дальше». Ещё он вынес с войны – стойкое отвращение к гороху: продолжительное время кормили гороховым концентратом. После выхода Финляндии из войны, по какой-то директиве, отправили его не на фронт, а в Свердловск. Когда стали собирать силы на Японию, то его вызвали и сказали, что поедешь корейским переводчиком. Михаил говорит – я карельский переводчик, ему ответил военный чиновник: « Один хрен, что карельский, что корейский, езжай»

Так и в случае с Юрой, один хрен – плаватель. Вручили радиостанцию ему, посадили в самолёт, там объяснили суть задания, надели на него парашют, преподали урок приземления и сбросили на Новую Землю. « Не помню, как покинул самолёт, а вот как приземлился помню, и нос прочистился от насморка» - такое короткое резюме о первом прыжке. Мы слушали, разинув рты, набирались опыта.


Учебный городок ВДВ около Руклы, литовского местечка, на берегу довольно полноводной реки Вилия. Мы обосновались в полустационарных палатках, учебные классы, штаб, столовая, санчасть – всё в капитальном исполнении. Прошли ещё одну медкомиссию. Народ прибывал. Переодели. Дали обычные галифе, обычную гимнастёрку, кирзовые сапоги и пилотку. Всё новое. На прыжки выдали х/б комбинезоны и шлемы. Стали вызывать в штаб, знакомились, определялись по специальностям, попал в радисты, привычное дело. Удивили другие роты: рота сапёров, рота переводчиков, причём переводчиков довольно широкого круга языков. Начальник сборов, молодой и ретивый полковник, решил сразу взять быка за рога, захотел ввести дисциплину «курса молодого бойца». Нам это, естественно, не пришлось по вкусу. Посоветовавшись, решили игнорировать и полковника, и его стремление к введению «железной» дисциплины в наших немолодых, моральноустоявшихся рядах. При общих построениях, надо было здороваться с полковником, а мы дружно не стали. Он снова, а мы молчим. Повторяли неоднократно. Приехали разбираться вышестоящие. Нас поняли . Полковник поехал в другое место наводить порядки.

Начались занятия. Радиодело в классе, укладка парашюта на плацу, общефизическая – где придётся. Тренажёры Ан-2 и Ан-12 не простаивали. На вооружении – парашюты Д-1-8, круглые; квадратные ПД-47 почти отошли в прошлое. Многочасовое висение в «сбруе» парашютиста, становилось привычным, пожалуй, и надоело. Всё чаще взгляд упирался в небесную голубизну, романтика неба, простора неизведанного, воздушного, звала поболтаться в этом просторе, между небом и землёй. А земля не отпускала: ещё не все дела земные были переделаны. Сегодня меня выгнали из дневальных. Обязательный атрибут палаточного военного городка, а также пионерского лагеря –грибок, местонахождение временного начальника, пустовало. Подходил рассвет, настоящий рассвет, после ночи бархатной темноты. На светлом фоне восхода, чётко прорисовывались силуэты сосен, с сидящими на них нахохлившимися воронами, ждущими очередного шумного дня, мечтающими перекрыть этот шум своим вокалом. Ночью меня донимала какая-то сумасшедшая лягушка, нормальные лягушки летом молча живут. Бросил я свой ответственный пост и полез в заросли искать певунью. Среднего калибра, с коричневой спинкой лягушку, я привязал ниткой десятого номера за лапку к ножке грибка. Вдвоём веселее коротать нудное ночное время. Позёвывая и потирая глаза, пришёл дежурный по сборам, капитан. В недоумении остановился. « Это что такое?» - указал он перстом на лягушку, молча сидящую рядом со мной, стоящим. «Пограничная собака, товарищ капитан, я бывший пограничник, (не станешь же объяснять капитану, что пограничники не бывают бывшими) и потому, ну никак нельзя нести службу без собаки». А про то, что пограничники всегда привлекают местное население к делу охраны, сообщить не успел: дежурный по роте, под бурным негодованием дежурного по сборам, отправил меня спать. Дело обошлось малым, без дураков. А то, во время срочной службы, подменял я кого-то на коммутаторе. Позвонил батя, полковник Цуканов: - дай мне 18 заставу. Связи с ней не было. Обрыв. Я доложил, соответственно, полковнику. Он изволил выразиться таким образом: «Уберите этого дурака, дайте другого». Культура, однако.

« Значит, время такое пришло,
Значит, ветер в дорогу позвал.
Ты всегда, непоседа,
Променяешь тепло
На любой попутный самосвал.»
Слова эти – Танича М. вполне подошли бы к моему повествованию в качестве эпиграфа, но Я. Френкель сотворил музыку для стихов «Непоседа», получилась прекрасная песня, для тех, кто любит ветер странствий. Нам, партизанам, именовали нас так, волей или неволей, приходилось любить и время, и ветер, и армейский самосвал. Десяток лет назад, на учебке в Калевальском погранотряде, в тяжёлые дни для новобранцев, поддержкой для неоперившихся солдатиков, был незабываемый «Мишка, Мишка, где твоя улыбка…», а теперь – « Значит, время такое пришло…». Сборный шлягер.

Первый прыжок. Накануне, под руководством и присмотром инструктора ПДС (парашютно-десантной службы), очень тщательно, для себя любимого, уложил парашют, основной и запасной, повисели за компанию на подвеске, повторили, потроили технику прыжка и правила приземления, ибо приземление – ответственный момент при прибытии человека, в солдатском образе, с небес на землю, а так же и самолёта. Бывают при этом неудачи. Донимали вопросами и подначивали, главного специалиста по прыжкам на Новую Землю, моряка Юру. Он не обижался, он понимал, что всё это – нервное возбуждение первого прыжка. Юра совершил его, Юра – практик, остальная масса обитателей палатки – голые теоретики. Пока что. До завтра.

Синоптики постарались. День по заказу: утренняя прохлада бодрила, но по окраинам громадного пустыря начинали переливаться воздушные потоки. Настроение у новобранцев ВДВ хорошее, стараются юморить, но напряжённость в ожидании, всё равно заметна. Привезли парашюты, приехала буханка медицины, газики с начальниками. Нет только трудяг АН-2, с которых будем прыгать. На один самолёт одна палатка. По весу вываливаемся, начинает Юра, я где-то в середине. Ждать надоело. Надели парашюты, пэ -дэ -эсник проверил, одобряюще похлопал по ранцу основного парашюта, а транспорта воздушного всё нет. Я думаю, задержка была с умыслом: мужички изведутся, злее станут, лучше прыгнут, психология. Когда пошли к самолёту, вслед нам донеслось: « Memento mori», шутник какой-то поупражнялся, вовремя. Прицепили карабины вытяжного фала на потолочный трос самолёта, расселись вдоль бортов, взлетели. Пока самолёт набирал высоту, я сидел с закрытыми глазами, когда открыл, посмотрел на лица ребят, стало неудобно в организме, собственном. Лица, втиснутые в овал шлемов, кажутся одутловатыми, покрасневшими или побелевшими, глаза широко раскрыты, беспокойный, бегающий взгляд. Очень хорошо, что я не вижу собственной образины. Пишу подробно потому, что не бывал в такой ситуации, всё внове, и следующие односторонние экскурсии в стихию перелётных птиц, по полочкам раскладывать не буду. Заревел ревун, загорелся зелёный глаз, выпускающий открыл дверь. Надо было хорошенько оттолкнуться, прыжком вылететь из самолёта, но мои ноги вдруг ослабли, так на ватных ногах, в кампании следующих за мной, я нырнул в сияющий июльский полдень. Я летел самостоятельно! Отдельно от самолёта! Конечно, не так, как совершал полёты во сне – спокойные и такие же естественные, как ходьба или бег, но летел и считал: 1021…1022…1023… Встряхнуло. Парашют открылся. Кусок перкали превратился в купол совершенной красоты. Автоматически, руки мои, уж они- то знают что сделать, крепко ухватились за ремни подвесной системы, было страшно поправить съехавший шлем: вдруг оторвешься от такого надёжного купола. Адреналин кипел, избыток выплескивался наружу. Так написали бы теперь. А тогда он не был ещё в ходу, жили без адреналина. Просто, в этот момент, было чертовски хорошо находиться между небом и землёй.

С гордостью неимоверной, стою я, широко раздвинув ноги, на земле, смотрю, как приземляются товарищи. Собственный момент приземления чуть не проворонил, засмотрелся, но спохватился, и вовремя сгруппировался, как учили. Воздушные извозчики трудились, приземлялись, подкатывали к месту загрузки, заглатывали очередную порцию, и набрав высоту, освобождались. Вездесущее племя мальчишек шныряло среди приземлившихся и неуспевших собрать парашюты, для переноски. « Дяденька, дай резинку» - неслось справа и слева, сверху не канючили. Если доставалась резинка, моментально исчезали, если не доставалась, начинали очень быстро и громко, на родном литовском языке, возмущаться; а на русском добавляли: «Оккупанты. Вот скоро придут сюда американцы, они вас выгонят».

Правы оказались маленькие провидцы. Не так уж скоро, через четверть века, но пришли. Теперь в учебном центре ВДВ, в Рукле, новые хозяева – натовцы. Позорно-поспешное «бегство» военных из Европы, горбачёвско-ельцинский вывод армейских частей, не добавил авторитета российской армии, он добавил «авторитета» первому-последнему президенту СССР и первому президенту России в среде лидеров Запада. Наиболее боеспособные воинские соединения России были выведены из строя.

В полевом штабе оживление: прыжки закончились, ЧП нет, переломов нет, пятки отбиты только у одного, отказник один. Сидит, рядом неиспользованные парашюты, отсутствует парень, невидящим взглядом уставился за линию горизонта, на обращение не реагирует, лишь на обещание политработника – сообщить по месту жительства и работы, проявляется что-то человеческое. А пятки отбил моряк Юра, представитель нашей палатки, нашей группы; приземлился на какую -то неудобь и отбил пятки, увезли в санчасть, смазали и забинтовали ступни, стал он вечным дежурным в палатке. Мы потешались: прыгать тебе только в снега Новой Земли.

Оказывается, на страхе можно деньги зарабатывать. Нам, перворазникам, деньги за прыжок дают, прямо сейчас, в поле. Распишись в ведомости и получи три рубля, не велики деньги, но бутылку водки с малым закусоном, сообразить можно. Можно сказать – с неба свалились. Кадровики получают за прыжок десятку и стараются прыгнуть пару раз, чтобы в кабаке посидеть, так сказать, побочный доход на культурное мероприятие. Жёны об этой статье дохода не знали, ибо она не фиксируется в бумагах для дома, для семьи, а когда узнали – зашумели. Рассказывал капитан ПДС сборов о том, что жена предъявила ультиматум: деньги за прыжки - в домашнюю кассу. Согласился он на условии, что супруга прыгнет с парашютом и деньги заработает таким образом. Прыгали тогда с аэростатов. С него, психологически, прыжок труднее, чем с самолёта, дольше висишь над бездной, более продолжительная пытка высотой. – Да, - сказала жена, - хоть сто раз прыгну. Преподал капитан жене основу прыжковую, на очередные прыжки пригласил. «Ой, как интересно!» – в начале подъёма аэростата, с неподдельным восторгом вскрикнула жена, но по мере удаления от земли- матушки, начала скучать. Обхватила мужа-капитана, с закрытыми глазами прижалась к нему, когда раздалась команда: пошёл! Следующим действием, была короткая, но выразительная речь: «Пропивай ты эти деньги, выпусти меня на землю!». Так было сказано, первое пожелание свято соблюдается.

Десантирование с АН-2 продолжилось. Прыжки отличались друг от друга: высотой, снаряжением, временем суток, использованием запасного парашюта. На закуску оставили АН-12. Это уже после дня ВДВ. На Руси, 2 августа, праздновали Ильин день, а теперь, в нагрузку небожителю Илье-пророку добавили десантников, солдат, идущих в бой с небес. Идущих без тени сомнения: победить или умереть. Иного не дано. На праздничном обеде, перед каждым посетителем столовой, стояла бутылка пива, не для созерцания, а для употребления. Кормили нас очень прилично, как по набору продовольственному, так и по качеству приготовления и обслуживания. После такой кормёжки, можно было и с радиостанцией, по литовским лесам и перелескам, побегать. Тем более, что вес носимой радиостанции, существенно уменьшился. Тактико-технические данные радиостанции несопоставимы со старыми знакомыми, «родными» РБМ и Р-109. Та же самая повозка: четыре колеса, но для одной ещё лошадку надо, а другая сама бегает, да и скорость возросла. Назначение радиста и аппарата оставалось прежнее: передать необходимое сообщение, за N-ое количество километров, и принять информацию оттуда. Но появилось новое в работе радиста: можно обходиться без умения работать ключом при передаче, клавишный предварительный набор шифровки на магнитофон, всё это встроено в приёмо-передатчик, и только работа «слухача» осталась без изменения. Меня насторожило, и заставило крепко задуматься, одно новшество в радиостанции: весьма сокращённое время работы на передачу, достигалось это при помощи магнитофонной записи. Считанные секунды уходили на вхождение в контакт с абонентом и передачи солидной шифровки. Это очень усложняло работу противнику в пеленгации.

Кроме этих раздумий, добавились факты соседствования переводчиков, сапёров, нарушавших идиллию литовской, устоявшейся жизни, гулкими всплесками тугих взрывов. Состав «наук» изучаемых нами, практических занятий, при несложном додумывании, привёл к соображению, что пора пограничная: охранять границу от нарушителей, окончилась, наступила пора не замечать границы.

Мы тогда не знали о существовании «Жуковских гвардейцев». В «Правде» и в «Комсомолке» не писали про них. Только при очередном разоблачении Хрущёвым, очередного культа личности – армейского культа Жукова, в октябре 1957 года, промелькнуло упоминание о «тайной школе диверсантов», якобы подготавливаемых Жуковым для совершения государственного переворота. После отставки Жукова с поста министра обороны, работа по созданию воинских подразделений специального назначения, разведывательно-диверсионных, была продолжена, ибо в армии США имелись уже Войска специального назначения.

Получается, что я попал в эту компанию, и потому громада самолёта, с широко открытым ртом-задом, неприлично кувыркается. Обдаёт теплом с керосиновым привкусом. Вспомнил, что считать надо: 1021… 1022…, тут и парашют основной открылся, не надо больше скакать с квадратными глазами по бесконечному брюху АН-12, сиди себе спокойно в «кресле-подвеске» да поплёвывай. Пинай кирзачами упругий воздух, благо, что они с ног не слетели. Привязаны. За матерчатые ушки, которые внутри голенищ пришиты. До прыжков не знал их назначение. А у соседа белый флаг: на одной ноге сапог, на другой – портянка развевается, сапог полетел без парашюта в неизвестном направлении. Последний прыжок на этих сборах. Прыгать хорошо, а не прыгать ещё лучше, всё же человека сотворили для земли, это его стихия. На аэродром, под городком Кедайняй, приехали около полудня. Городок не видели, привезли сразу на военный аэродром. Почти без задержки сунули нас, человек по сорок, в этот сарай на колёсах, ворота захлопнулись, сарай взревел, затрясся от избытка лошадиных сил, взлетел. Катали нас около двух часов. Лётчики, наверно, полетное время набирали, а мы сидели и страдали.

Пожалуй, надоела уже казённая, армейская жизнь. Была она не в особую тягость, но большинство призванных на сборы, люди семейные. Оторванность от семьи, жены, детишек, заставляет пересмотреть, переосмыслить всё прошедшее, и с новой «кочки зрения» рассмотреть происходящее. Все мы люди, все мы человечки: всем нам присущи такие человеческие состояния, как скука, тоска, печаль. Первое сразу отпадает, скука – удел бездельников, тоска тоже не подходит – слишком жирно обозначить состояние данного времени, а вот печаль, дальний отголосок тоски, лёгкая, светлая печаль, то что надо. Это скрашивает жизнь, делает её более эмоциональной.

Мы всё перепрыгали, из всего что стреляет, перестреляли; даже из невиданных ранее ружей с ночным прицелом. Это когда ты ночью стреляешь в противника и думаешь, что он тебя не видит, а он думает и делает обратное. По уши загрузили «Центр» очень необходимой «информацией», озадачились важностью момента истории на регулярных политзанятиях. Стали ли мы готовы к «походу и бою»? Проверка пригодности нас к этому, стала заключительным этапом краткой, но насыщенной, одиссеи.

Группу, в которой мне отводилась обязанность радиста, естественно, с боевой радиостанцией, забросили в ночное время, в болотисто- лесной уголок Литвы. Продовольствия - на трое суток, командира выдали из нашей братвы, переводчика, сапёра, прочих боевых хлопцев- подобрали штабисты. Они же придумали задачу для группы и вооружили картой, для того, чтобы мы не заблудились и выполнили «боевое задание». А задание такого характера: в пятидесяти километрах от места высадки, по прямой, функционирует ракетная база, надо сделать так, чтобы она не существовала. C тем и пошли. Пока ночь. «Враги» ночью спят, а мы, пользуясь темнотой, будем делать свои тёмные проделки. Я, с рацией, в центре поспешно-шагающей группы, командир сказал, что меня надо оберегать. Как и положено, по военной науке, у нас есть и авангард, и арьергард, мы являемся воинским подразделением, находящимся в перемещении. Группа работает на «чужой» территории. Двигаемся бесшумно, вернее, стараемся двигаться; разговаривать, зажигать спички, чихать, кашлять и издавать другие неприличные звуки, категорично запретил командир.

Начало светать. Восток розовел, обещая хороший день, хорошую погоду. Увертюра, наступающего дня, в исполнении разнокалиберного птичьего населения, бодрила нас, как бодрил и предутренний холодок. Лесная дорога кончилась, впереди, на травянистой поляне – хуторские сооружения: жилой дом с подсобками. В доме окна не занавешены, огонёк керосиновой лампы чуть колеблется от комнатного сквознячка. Авангардные бойцы прильнули к окнам и не уходят. Призывно машут руками, подзывая нас. Чудесная картина: в полумраке деревенской избы, на массивной деревянной кровати, белеет обнажённая женщина. Кто-то из нас легонько поскрёб по оконной раме, женщина пошевелилась, потянулась, сладострастно прогнувшись; всё женское было при ней, и притом, в лучшем виде. Молодая женщина явно ждала кого-то: на столе, рядом с лампой, стояла бутылка, стакан и стопочка, еда, закрытая от мух вышитым полотенцем. Мы бесшумно ушли. Мы были на карантине больше месяца. Думы о былом захватили наши военные головы. С тяжёлым вздохом выходило сожаление: «Ох, и баба!». Усталость и, некстати случившийся рассвет, загнали нас в островок лиственного леса среди сжатого хлебного поля. Я на передачу не работал, нам никаких наставлений из «Центра» не последовало. На холодную закусили. Последовала краткая, выразительная командирская команда: «Не храпеть!», и все дружно, от пережитого и от устатку, захрапели. Один сторож мужественно хлопал глазами.

Коллективное созерцание карты привело к тому, что нашли безлюдную, предположительно, дневную дорогу в нужном направлении. Правда, дорога эта, прибавляла дополнительные километры, но не сидеть же, сроки выполнения задания поджимают, а силы молодые играют. Так шли до тех пор, пока не уткнулись в колючку, в забор из колючей проволоки, высотой в три метра, похожий на пограничный забор, идущий вдоль границы. За этим прозрачным забором, забор из железобетонных плит такой же высоты. И за этими заборами собачки лают. Сторожевые. Я, как теоретический знаток пограничных заборов, во время моей службы их не было, ребятам сказал: « Давайте отсюда рвать когти, нас тут не ждут». От непродолжительного преследования мы оторвались успешно, благо, что собачки были сторожевые, остались сторожить непонятное сооружение.

В следующую ночь, вернее, в наступившие сумерки, на нас напал бык. Черно-белый, громадный. Боевая группа наша мирно передвигалась, в среде литовских хуторов, по засыпающей литовской земле. Наших намерений не понял хозяин стада из трёх коров. Утробно рыкнув, опустив к земле рогато-чубатую, очень массивную голову, тяжело задышал. Это он разводил пары перед внезапным и стремительным нападением. Сорвался с места. У нас было преимущество в инерции: мы были легче и находились в движении. Спасительная изгородь рядом. Перемахнули, отдышались, посмеялись. По ту сторону изгороди было не до смеха. Пошли дальше. Вздохи про «бабу» кончились, началось сплошное удивление: «Ну и бык!».

Мы потеряли ориентировку. На местности нет никаких определяющих зацепок. Хутора не обозначены, характерных водоёмов, водонапорных башен нет. Решили узнать у местного населения. Население давно спит, но в одном из домов светится окошко. Занавески закрыты. Постучали. Вываливается весёлый человек, оказавшийся парнем лет двадцати пяти. На весёлых ногах, весёлыми руками и вполне сносным русским языком, пытался нам объяснить, что он тоже служил в армии, и идти вам надо в ту сторону. Тут он показал, куда надо идти, но его качнуло, развернуло, и рука оказалась в противоположном направлении. «А-а-а, - сказал он – пойдём лучше ко мне, я выродился сегодня!»

«Мы, долго молча, отступали…» - так писал Лермонтов в «Бородино». Мы тоже делали вынужденную ретираду. За истекшие сутки трижды. Первая ретирада – наша порядочность, вторая – стремление избежать ненужных разборок, третья – уход от непроизводственных потерь. Пора и в наступление переходить – решили мы и шагнули вслед за хозяином. На большом дощатом столе стояло эмалированное десятилитровое ведро, закрытое крышкой. На столе были ещё, две эмалированные кружки, маленький тазик с килограммами колбасы, домашнего приготовления и лежала лохматая голова напарника хозяина. Хозяин указал на ведро. Там была самогонка. Пару часов, очень приятно посидели, колбасу уели, самогонку распробовали, одобрили, разрешили с хозяином вопрос нашего местонахождения, и так как ночь не кончилась, под её покровом отправились к месту назначения.

Подходы к поляне, где располагалась «ракетная база» охранялись. Весь день наблюдали за охраной подходов, за охраной самой базы, за часовым, топтавшим землю около «ракеты» - деревянного столба, поставленного на попа и заглублённого в землю. На «военном совете» решили: молниеносный боевой налёт, уничтожение базы, быстрый отход на 15-20 километров. Штурм начали в пору неполной темноты, одновременно с двух направлений, с применением стреляющего и взрывающегося оружия. Успешно пошумели, потерь с нашей стороны не было. Отошли на ранее намеченную стоянку. Я первый раз поработал на передачу, доложили в «Центр» о выполнении задания и сообщили место временного лагеря. У нас кончался запас продовольствия, требовалось подкрепление. Через пару часов, в обозначенное место, АН-2 сбросил на парашюте мешок с продуктами. А мы варили и жарили грибы, росли они повсюду, брали на выбор. Подосиновики. Горожане, ошалевшие от грибного изобилия, пытались сушить их на костре. Дальнейший путь во-свояси прошёл буднично. Мы устали, настала пора закончить военные похождения. Психологически сборы были трудны. Вот и заключительная часть подводила к выводу: диверсия безнаказанной быть не может. Finita la comedia.

Мне присвоили воинское звание «младший сержант» Ещё одна ступенька на пути «доберусь до генерала» преодолена, причём за короткое время, за полтора месяца. Если за ефрейторскую лычку, в пограничниках, пришлось три года служить, то тут виден натуральный прогресс. Представитель штаба «от Любы», подполковник, за оказанную материальную помощь, в образе пятидесяти рублей, получил от меня расписку, с автографом.

В далёком северном карельском селе Вокнаволок, меня ждали: жена Айно и двое детишек, сын и дочка.

[Alehandro]

Первое житие в Коми. Часть 1
Виктор Проскуряков

Вхождение в другую жизнь началось с многчасового ожидания парохода из Котласа. Дебаркадера в Ирте, в это лето, почему-то не было. Пассажиры разбрелись по знакомым. Я сидел на бревне. Пустынная река, знакомые заросли ивы на Лопатинском берегу, песчаный клин острова Харлова, отсекающий от Вычегды «добрый кусок» воды, для Вадьинского полоя, и неожиданная грусть расставания с родными местами, порой неласковыми, но такими привычными.

Вычегда мелела, а тут ещё полой воду забирал. Решили речники закрыть полой. Делалось это по - советски: «…Изменит русла старых рек…». Наплели ивовых корзин, набили их камнями, и зимой в прорубь побросали, соорудили баррикаду-плотину поперёк русла полоя. Пришла пора большой воды, которая частично раскидала плотину, но основной удар пришёлся на Харлов остров: пробил себе новое русло могучий водный поток под его берегом. Неизвестна эффективность этого преобразования природы, счётчика расхода воды не поставили.

Ночь, хоть и летняя, но северная, прохладная, хотелось крыши над головой. Недалеко от пристани, за песчаным бугром старого кладбища, колхозный коровник. На территории коровника – изба, существовавшая, вероятно, раньше. После уже к ней коровник присоседили. Мы жили бедно, но изба жилой выглядела: кут занавеской прикрыт, на окнах занавески, кровать, одежонка какая-то, на полу тряпка-половичок. Тут же одно дерево, и на гвозде, около двери, телогрейка. Всё. Сестра попросилась посидеть до парохода, хозяин, не вылезая с печки, буркнул: сидите. Пришла хозяйка. Молча напилась, залезла на печку. Я уснул сидя. Долгожданный гудок парохода позвал на пристань. Предрассветная прохлада заставила поплотнее запахнуть полы материнского пиджака, с одной большой рельефной пуговицей, но зато глаза открылись сразу. Отовсюду тянулись сонные пассажиры.

Пароходу, наверно, было стыдно за опоздание: внутри у него что-то клекотало и булькало. По узкому наклонному трапу спускались приехавшие, взамен им полезли мы. Прокричав прощание Ирте, пароход вздохнул: паровая машина приняла добрую порцию пара, натруженные колёса нехотя шевельнулись – мы поплыли. До свидания, родные места ! Но они не хотели, так разом, отпустить. По правому борту уплывали знакомые берега Лопатины, Пасты, Кересага. Сестра поставила фанерный чемодан, со всем нашим добром, на тёплый ребристый пол около машинного отделения: через стёкла видна работающая паровая машина, блестящие рычаги, шатуны, колёса – всё работало слаженно на то, чтобы мы приплыли на Межог. Межог-пристань на Вычегде, а есть ещё Межог-станция на железной дороге Котлас-Воркута. Сестра достала из чемодана домашний хлебушек, пучок зелёного лука с молодыми молочными луковичками, тряпицу с солью. Поели, вкусно, впервые как ушли из Кулиги. Спать уже не хотелось, пошёл бродить по пароходу. Я чувствовал себя бывалым, плавал в Котлас на пароходе, прежде, на экскурсии, с Туробовым Иваном Михайловичем.

Впервые, разглядывал яренских пассажиров с палубы парохода, пристань с надписью «Яренск», причаленную к высокому берегу около устья Кижмолы, на котором когда-то, в далёком детстве, стоял, смотрел пароходы, вытирая нос одной рукой, а другой, поддерживая штаны. Последняя архангельская деревня Выемково осталась позади, впереди Коми край, с лагерями, заключёнными, с нефтью и неизвестностью…

Неизведанные места: пристань Межог, нефтебаза и железнодорожный мост через Вычегду, высокий, ажурный, как же он выдерживает тяжесть паровоза и вагонов? С этим после разберусь, а теперь надо поскорее хватать свои вещички и бежать три километра, по рельсам и шпалам, на вокзал станции Межог. Гудели и дрожали рельсы: быстро вырастал паровоз, грохот и пар отлетали от него, тугая волна воздуха ударила в меня, пролетающие, тяжело нагруженные воркутинским углем, вагоны закружили голову. Вокзал оказался деревянным домом. Никогда не думал, что деревянный дом, прокопчённый до черноты паровозным дымом, может быть вокзалом, с небольшим прокуренным залом ожидания, с обшарпанными деревянными диванами с надписью «МПС», с бачком по имени «КИПЯТОК» и охранником на цепи, кружкой – собачкой.

Поезда ждать до вечера, но это меня не убивает: грохочущие составы зовут на улицу. Станционный посёлок – несколько домов, смотреть на них нет интереса. За железной дорогой штабеля брёвен. Поезда что-то не идут, обед наверно. Прохладно. Пойду и я пообедаю, съем хлебушка с луком и солью. Сестра сидела и читала мою любимую книжку, «Дальние страны» Аркадия Гайдара, которую сама же купила и подарила мне; в моей библиотеке появилась первая книга. Пожевал. Посидел на диване. Почитал книгу, о приходе новой жизни на захолустный полустанок. Совсем как у меня, новая жизнь начинается. Новую жизнь, надо по - новому встречать. Решил стихи написать. Голова есть, карандаш есть, бумаги нет. Есть книга, которая моя, в ней напишу, карандашом можно.

Время – час,
В вокзале холодно,
Нос замёрз,
Зато, не оводно.

Больше ничего не сочинялось, стёкла вокзальных окон начали позванивать, приближался тяжёлый состав, я выбежал принять его. Без остановки, прогибая рельсы и шпалы, промчался товарняк с воркутинским углем. За большой железной дорогой, среди штабелей брёвен, обнаружил малую железную дорогу. В придачу к ней – тележка, тяжёлая, но если хорошо поднатужиться, то можно сдвинуть её с места, потом-то идёт легко. Это занятие заняло времени пару часов, про паровозы и вагоны, временно забыл, насмотрюсь ещё, вот такой игрушечной железной дороги не будет.

Сестра уже забеспокоилась: скоро поезд придёт. Я каким-то местом сообразил, что пора менять малую железную дорогу на большую. Вышел вовремя, с юга приближался пассажирский поезд Котлас – Воркута. Сбылась моя очередная мечта: поезд тронулся. В общем вагоне, под стук колёс, появилась собственная песня. Вагон изрядно мотало, невнятное кряхтение сопровождало это. Деревянные перегородки и полки издавали дополнительный скрип разболтанности. Но зато на стенках вагона – пепельницы, чем и пользуются пассажиры: сизый дым захватил верхнюю половину вагона, слоями плавает на уровне второй полки. С такой скоростью я ещё не ездил. Мелькают бесконечные ели и берёзы, телеграфные столбы, провода странно ведут себя: снизу – вверх, сверху – вниз, так и плывут в засаженном окне вагона. Чем руководствовался машинист паровоза, непонятно, но останавливался не около каждого столба, стоянки были коротки, и вновь, вагон, на железных колёсах, катится по железным рельсам. Редкая остановка не начиналась или оканчивалась забором из вертикальных, вплотную стоящих брёвен, с паутиной колючей проволоки, с фонарями по забору, со скворечниками сторожевых вышек на углах ограждений зон.

На станциях побольше, поезд стоял десяток минут, пассажиры поезда выскакивали, шныряли, выискивали кто –чего, ларьков не было, бабки, снабжающие горячей картошкой с молодым зелёным луком, огурцами или грибами, ещё не вошли в моду. Только оштукатуренные и побелённые будки с надписью «Кипяток» преподносили удовольствие пассажирам, чайниками и, даже кружками, запасались популярным продуктом, до следующей солидной остановки. Я пристроился у открытого окна в туалетном тамбуре. Тёплый воздух, в куски разорванный «курьерской» скоростью поезда, влетал в окно, вместе с ним паровозная сажа, кусочками со спичечную головку, била по лицу. Правый глаз у меня вышел из строя, горел и слезился, кусок какой-то паровозной дряни сидел в нём. Ладошкой я прикрывал глаз, так было легче, левый продолжал исправно работать, поезд мчал меня в неизвестное, за 4р70коп. – такая цена нарисована на картонном прямоугольничке, с дыркой посредине. Написано ещё Межог – Ухта, это для того, чтобы не забыл, на какой станции сел и на какой вылезать надо. Забота.

Странная гора показалась на горизонте, правильный конус, террикон нефтешахты, догадался я. Сестра рассказывала, про такой интересный способ добычи нефти. А с шахтами знаком: любимая песня – «… Там, на шахте угольной, паренька приметили…», - про шахту и шахтёров. Местность становилась холмистой, поезд изгибался змеёй, мне не по себе: вагон бросало то в одну сторону, то в другую. Сестра сказала, что скоро вокзал ухтинский, надо готовиться. А что готовиться? Нищему собраться, только подпоясаться – ходила в нашей деревне поговорка. Закинул на спину мешок-котомку и готов. Поезд сбавил ход, дёрнулся несколько раз, остановился. Хорошей погодой встретила нас Ухта, но плохим вокзалом: деревянный дом, ни чем не лучший межогского. Но Межог – остановка, Ухта –город. Приехавшие начали потихоньку редеть: у кого не было поклажи, пешком отправились, грузовые машины подбирали других. Мне сестра сказала: сиди на чемодане, пойду узнаю. Я сижу и смотрю, люди, вроде, такие же, может быть, более шумные и суетливые, одеты лучше, заплаток на верхней одежде нет. Осмотрел свой материнский пиджак с большой фигурной пуговицей, что-то стеснительно мне стало, прикрыл её ладошкой. Над вокзалом и железной дорогой нависла гора, в левую сторону посмотреть – подходит она ближе к дороге и становится круче, вправо – уходит в сторону и превращается в обычное равнинное состояние.

Пришла сестра, сказала что поедем на городской автовокзал. Везёт мне с этими вокзалами: за сутки третий будет. Теперь уже нормальный – городской. В кузове грузовой машины, с тёплым ветерком, хорошо едем в город. На мосту через реку, массивные деревянные кружева заставили, невольно, ужать голову в плечи, заставили оглянуться после проезда. На площадке, отсыпанной гравием, машина остановилась, вылезли: наконец-то мы в Ухте. Ехать нам на Вой-Вож, за сотню километров, ехать нечем, автобус будет завтра утром. Солидное здание железнодорожного техникума, свысока смотрело на нас, на самом верху фасада – барельеф И. Сталина, в обрамлении красных знамён. А где же автовокзал? На краю площадки (на месте нынешнего почтамта) сооружение из досок, под общей крышей: закрытый, с окном и дверьми, закуток и площадка со скамейкой. Тут мы и заночевали. Пассажиров не было, только всю ночь, тёплую и ещё светлую, бродил какой-то пожилой, заросший и грязноватый, мужичок. Я его спросил: «Что вы ищите всю ночь ?». «Историю партии, - ответил он, - как я её потерял в 35-ом году, так и найти не могу». Утром пришёл автобус, мы сели и поехали на Вой-Вож, а мужичок остался продолжать свои розыски.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

[Alehandro]

Первое житие в Коми. Часть2
Виктор Проскуряков

Дорога на Вой-Вож с песчано-гравийным покрытием, ровная, старенький автобус, с фанерным кузовом, старательно убегает от облака пыли. Но оно, это облако, всё-таки добивается своего: попудрить пользователей. Получается такое при остановках на перекур. Пассажиры курят, кто не курит - пыль глотает, водитель, водой из кювета, поливает шины, они шипят. Вдоль дороги, метрах в пятидесяти, подвешена, на деревянных опорах, толстая труба. Цвет её такой как у противогазной маски. Сестра сказала, что это газопровод. Я понимающе кивнул головой. Мне были известны первые газопроводы: Дашава – Киев, Саратов – Москва, но тут перед глазами живой газопровод. Только непонятно, откуда набрали столько резины для труб. Газопровод не хотел идти прямо, всё время делал какие-то зигзаги и лихо перелетал через отходящие дороги.

Сестра Валентина, год назад, окончила Горно-нефтяной техникум в Ухте, получила звание техника – лейтенанта и направление на нефтепромысел ВВНПУ. Посёлок и база нефтепромысла располагались в пяти километрах к югу от Вой-Вожа, поэтому, без всякого сомнения, посёлок получил наименование – «Южный». На Южном жилья не было, поселили трёх выпускниц техникума Конюхову Зину, Надуткину Аню, Проскурякову Валю в дом лесника, за километр до посёлка. Дом почти пустовал, лесник Николай Уляшов, большую часть времени проводил в тайге, и когда он уходил, девчатам становилось страшно. В какую сторону ни посмотри – везде ОЛПы, отдельные лагерные пункты. Малочисленное вольнонаёмное население было щедро разбавлено освободившимися заключёнными, бесконвойными (день на работе вне зоны, без охранника, ночевать - в зону) заключёнными. С наступлением темноты, поочерёдно играли на гармошке лесника, изображая гулянку.

Дали Вале и Зине комнатку в новом щитовом доме-бараке в самом посёлке Южном, Аня заневестилась и сошлась с Николаем Уляшовым. Попасть в свою комнатку девчата не сумели: ограбили лихие парни, или позаимствовали у кого-то барахлишко, запрятали этот товар в плиту кухонки незаселённого дома. Капитально развалили печку дознаватели: искали улики. Обещали отремонтировать к сентябрю.

Временами дорога подбегала к жилым поселкам, деревянными мостами соединяла берега быстрых речек. Около сажевого завода, дым которого, виден за десятки километров, попали в сажевые сумерки. Я спросил у сестры: «Как же сажу собирают, если она на окрестности падает?». «Хватает её на всё, - ответила она, - видишь, машина идёт, сажу в бумажных мешках везёт, уже собранную» Я крутил головой, стараясь увидеть небывалое – бумажные мешки, бумага ненадёжный материал, а сажи я насмотрелся за свои четырнадцать лет. Странный посёлок по имени ЦАРБ, так было написано на арке, перед какими-то сооружениями, проехали, и вот, в низине совсем, Вой-Вож, посёлок, куда мы ехали и, наконец, приехали.

Автобус остановился на площади около Дома Культуры. С гордым видом поглядывал культурный дом на своих низкорослых соседей справа и слева: на Большой магазин и на столовую под номером 1, больше их и нет, столовых общепита. Народу на площади много: воскресенье, кино крутят и днём, сеанс только что закончился, идёт обмен зрителей. Несеверная жара загоняет в прохладу зрительного зала, дополнительных зрителей. За Большим магазином жилой оштукатуренный дом, на два хозяина, с решётками на окнах. Вместо одного из хозяев вошли мы.

Жил в этой квартире Мордовский А.И., заведующий нефтепромыслом. Уехал он в отпуск, бесприютных девчат оставил «домовничать», до окончания ремонта новой квартиры, в новом бараке на Южном. Назавтра сестра уехала на Южный, а я остался привыкать ко всему новому и необычному. К телефону, например. Чёрный, массивный, изредка напоминающий о себе слабым позвякиванием. Снимал трубку, слушал: кому-то женский голос, что-то объяснял, потом разговор убыстрялся и переходил в ругань, на свой счёт это я не относил, но трубку убирал на место. Напротив, через улицу Комсомольскую, стоял такой же домик. Жили в нем Бедины. Родителей я не видел, работали-служили они, сыны их, мои сверстники, дневали на улице. Валерой старшего звали. Потихоньку, бочком, познакомились, стали совместно решать свои ребячьи проблемы. Было у них в квартире пусто, никаких излишеств, только необходимое для жизни. Самым шикарным явлением был, конечно, радиоприёмник «Мир». Не на всякий стол могла поместиться эта громадина и не каждый стол мог выдержать вес этого исполина, который, действительно ловил весь мир, хитро подмигивая при этом единственным зелёным глазом.

Август 1951 года ударил по Вой-Вожу безветренной жарой. Пыль стояла столбом, ночная прохлада была не в силе осадить её вниз. Я не мог представить себе, как можно жить в такой жаре без воды, без купания, но приходилось жить. Старожилы, Бедины, повели меня на речку Войвожку. По продолжению дороги Ухта –Вой-Вож, мимо зоны и промышленного угла Вой-Вожа, вышли на склон к речке. Справа, на склоне посёлок Речной, Спецпосёлок ещё его называли. Жили там «власовцы», под комендантским присмотром. Но нам не это нужно было, а искупаться. Внизу, в самом деле, крутил русло ручей. На высоте двух-трёх метров низину пересекала труба газопровода Южный – Вой-Вож, стальная звонкая труба. Ходили мы по ней, когда ломался единственный старенький автобус, с кузовом из фанеры, и прямая тракторная дорога была спасением. Во время весеннего разлива, невзрачный ручеёк превращался в стремительно несущийся водный поток в сотню метров шириной, с завихрениями и воронками от затопленного кустарника, елей и бугров. Перейти в эту пору по трубе было экстримом, вид беснующейся воды под трубой, неизменно сталкивал ходока в холодную, но, к счастью, мелкую воду. В одну из вёсен, работники аппарата нефтепромысла, поиграв в волейбол, волейбольная площадка была оборудована возле барака-конторы нефтепромысла, отметив какой-то юбилей, возвращались на Вой-Вож пешим ходом по газопроводу. Весело плавали и ловили друг друга все, под руководством плавающего Мордовского.

Быстрая вода ручья, или содействие человека, образовали в одном из завитков русла небольшую бочажину, в которой мы, по очереди, отмокали. Травянистая поляна принимала всех желающих. Голод выгонял нас на посёлок. Сестра купила треску сухого посола, 12 килограммов , без головы, с янтарного цвета мякотью. Чем дольше эта трещИна сидела, тем вкуснее становилась. Я отрезал кусок рыбы, кусок чёрного хлеба – мой обед. После обеда – работа по созданию паровой машины. По приезду на Вой-Вож у меня глаза разбежались: такого богатства железок, проволочек, консервных банок использованных, не ожидал увидеть. Необходимый инструмент: молоток, плоскогубцы, напильник был у хозяина. Поэтому немедленно стал устраивать паровой двигатель. Работа подошла к концу. Теперь осталось испытать. На улице не будешь – слишком оживлённое место Вой-Вожа. Идти за посёлок – не развалится ли машина паровая от дальней переноски? Может и ребята засмеют: больно неказистый вид получился у машины. Решил обкатать её на плите в кухне. Заправил котёл водой, залепил горловину котла жёваным хлебом, продул и поставил на место дымовую трубу, свёрнутую из многих слоёв бумаги. По моим расчётам, она не должна загореться: установлена на дальнем краю топки и огонь буду держать небольшим. Крупного пожара не было. Когда тушил мелкий, руками хватал горячие жестянки, выскочили небольшие пузыри – единственный итог творчества.

Через несколько дней сестра повела меня в школу. Не за руку, как первоклассника, а так, показывая дорогу, и для переговоров с директором. Директор школы Клавдия Яковлевна Баранова, низенькая плотная женщина, землячка – в 1911 году окончила Яренскую женскую гимназию, была приветлива: порасспросила, поговорили, вспомнила учёбу в Яренске. Приняли меня в 7 «б» класс. Школе шёл второй год, новенькая, подремонтированная за лето, запах свежей краски стойко держался в высоких светлых помещениях. В вестибюле, на квадратных колоннах, великолепные картины маслом – времена года. Творение неизвестного художника из заключённых, сама школа тоже творение заключённых, как и всё прочее на Вой-Воже и окрестностях.

Жара продолжалась. Пахло гарью, очень противно, горели торфяники. На РеМЗ, территорию которого мы ещё не освоили, мешал сплошной забор и охрана на проходной, привезли трофейный самолёт Юнкерс, так известило «сарафанное» радио. Надо было срочно выяснить, так ли это. В самом деле, рядом с проходной. На земле, лежало гофрированное алюминиевое туловище самолёта. Зелёная краска почти вся облезла, но откидные сиденья внутри фюзеляжа, ещё были не оторваны, мы ими пощёлкали и ушли. Для какой надобности и откуда привезли самолёт, для нас осталось загадкой.

Великолепный Дом Культуры, ложи отделаны зелёным бархатом, позолоченная лепнина стен и потолков, люстра зрительного зала, удобные кресла – делали уютным это заведение. Часто, с концертными программами, выступали заезжие и местные артисты. Взяла меня сестра на одно такое представление представителей московской эстрады. Два артиста: мужчина и женщина. Сначала мужчина играл на аккордеоне, а женщина пела; потом они поменялись местами: женщина заиграла, а мужчина очень громко песни пел.

В середине августа пришла разрядка природной аномалии: небывалой, продолжительной жаркой погоды. Под вечер, с запада, полезли на небосвод плотные тёмные тучи, в потемневшем, притихшем посёлке перестали лаять собаки, притихла детвора. Ждали. Беззвучно играли далёкие зарницы. И когда уже совсем стемнело, неожиданный резкий разрыв полотна спрессованного воздуха и одновременный блеск, неизвестно куда ударившей молнии, встряхнули притихший посёлок. Порыв теплого ветра закрутил и погнал по улицам и дворам посёлка пыль, мелкий мусор, пересохшие пучки трав. Гроза занялась всерьёз и надолго. Я сидел дома и ощущал, как трясутся стены и пол, от ударов дикой стихии. Всё это было без капли дождя. Сухая гроза невероятно впечатляет, тревога не проходит. Приехала сестра, стало спокойнее. Привезла она с собой дождь. Ливень. Я сразу вспомнил о мамином пиджаке с единственной пуговицей. Резко похолодало. Осень. Печаль по родным местам пришла вместе с ненастьем.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

[Alehandro]

Первое житие в Коми. Часть3
Виктор Проскуряков

Крохотная кухонька, в четыре квадратных метра, пришлась «ко двору»: на улице слякотно, сыро, косой нудный дождь бьёт в окна. Дома тепло, уютно сопит газовая горелка кухонной плиты, топить можно день и ночь, о дровах заботы нет. Квартиру в бараке на Южном отремонтировали. Мы переселились с Вой-Вожа. Проблемы с переселением не возникло, чемодан и узел с тряпочками переехали с нами в автобусе. Проблема с обстановкой, ничего нет. Магазина мебельного нет, есть жильцы и комната с кухней, комната – 9 кв. метров, кухня – около четырёх. Ещё есть общий коридор, метровой ширины, на восемь комнат – квартир. Есть в нашем бараке отдельная квартира, с отдельным собственным входом. Занимает она четверть площади дома. Заселила её многодетная семья Ляшко, рабочего нефтепромысла.

В нашем общем коридоре – кого только нет. Есть Петриашвили. Низкорослый, чёрный, упругий, чрезвычайно подвижный грузин. В противовес к нему судьба подобрала супругу: вологодская деваха, объёмистая и спокойная, с волосами цвета спелой ржи, так любят говорить поэты. Напротив нашей коридорной двери – дверь в такую же квартиру. Живёт там Тихонов Жора, Георгий, бывший офицер армии, за что-то отсидевший порядочный срок. Где-то есть у него семья со взрослыми детьми, а здесь живёт с Елизаветой Аранович, представительницей коренного населения. Эта пара, копия предыдущей, по весовым и объёмным соотношениям. Совсем по иному смотрится хозяин следующей комнаты Иван Никишин, солидный мужчина, с розовым гладким лицом человека благородных кровей, главбуха нефтепромысла. Жена у него Нина, худенькая, в сравнении с ним, вологжанка. Встречал я её в Вологде, на городском рынке, через пару десятков лет, узнал сразу, не изменилась внешне за прошедшие годы. Когда перебрались на Верхнюю Омру, на большую нефть, в щитовом доме, уже не барачного вида, а квартирного, то снова оказались с Никишиными соседями. Внутренняя стенка общая. Соответственно и туалеты рядом, одна выгребная яма. Слышимость отличная. Подрастали у Никишиных два сынка, Витька и Жорка, то ли близнецы, то ли погодки. Эти пацаны караулили: когда соседи в туалет пойдут. Я на них тоже попадал, и когда они переговариваясь, занимали с боем и вознёй позицию, начинал рычать, сначала слышалось падение, затем раздавался рёв и громкий хлопок туалетной двери. Наступало временное вынужденное перемирие.

Самым интересным однобарачником и собеседником был Василий Моисеевич Питеряков (может быть фамилия неправильно написана). Служил на Кавказе в пограничных войсках, на солидной должности, разжалован и примерно наказан в 30-ые творческие (творили что хотели) годы. Работал экономистом на нефтепромысле. Конечно, он остерегался рассказывать о своём прошлом, процентов девяносто оставалось неподъёмным, но и то, что было доступно нам, было очень интересно. Квартировали они с женой Надеждой в маленькой комнатке, даже без кухни; прижили дочку Раечку. Барачное соседство было мирным и доброжелательным. Спиртным никто не увлекался. И вообще надо признать: народ того времени был лучше, человечности, отзывчивости больше; хотя люди шли по тяжёлым дорогам жизни, в разных условиях приходилось быть.

Зона, и бараки приложение к ней, вне зоны, располагались в полукилометре от базы нефтепромысла. При свороте с дороги Вой-Вож – Вежаю, на зону-посёлок Южный, работала нефтяная скважина: размеренно клевал носом станок-качалка, с каждым качком доставая очередную порцию нефти. Первооткрыватели рассказывали про эту скважину: первоначально она фонтанировала, давая при этом до 400 тонн нефти в сутки.

Автобус остановился около проходной в зону. Стандартного исполнения ограждения зоны от прочего мира, с рядами колючей проволоки и вышками-скворечниками на углах, с запретной полосой по периметру забора. Высота и плотность ограждения, закрывали от любознательных, внутренний мир зоны, и заключённые были отрезаны от внешнего мира. Несколько бараков вольнонаёмного населения расположились по квадрату гравийной дороги и внутри него. Индивидуальные хибарки образовали собственное сообщество. Тут свирепствовали разнокалиберные заборы: кто во что горазд, или – если у кого была какая-либо деревяшка, подходящих размеров, то она немедленно находила себе место на заборе. Заборы – это границы кусочков земли, на которых построены деревянные, в заборку, дома, отштукатуренные изнутри и снаружи. К каждому дому подведён газ. У каждого дома небольшое поле, на котором росла картошка. Деликатеса такого в магазине нет, там всё в сушёном виде, картошка тоже. Магазин маленький, если зайдёт человек пятнадцать, то, пожалуй, больше и не влезет.

Кроме жилых домов для людей гражданских, был ещё штаб чекистов- вохровцев и два щитовых дома для охранников. Недалеко от нашего дома жили в питомнике собаки-овчарки, помогавшие охранять заключённых. Песни собачьи звучали круглосуточно. А ещё, между жилыми домами Южного и нефтепромыслом, жили лошадки. Заведение это именовали – гужтранспорт. Вот такая житейская смесь объединялась названием Южный. Такая структура характерна: где производство, там зона, где зона, там посёлок вольнонаёмных. В таком, своеобразном тройственном союзе, развивалась и существовала нефтяная промышленность Коми.

У меня, на Южном, оказался одноклассник – Боря Векшин, чернявый парнишка, моего роста, с мандолиной в руках. Казалось, что этот пузатенький восьмиструнный инструмент, разрисованный цветами и покрытый лаком, Борис выпускает из рук только ночью и во время еды. Родился и вырос Борис в Воронежской области, отец, Сергей Кузьмич, с войны отсутствовал: вначале воевал, потом в плену был, на исправление и проверку загнали в край лагерей – Коми. Проверяли долго и упорно, жил на вольном поселении, работал машинистом котельной. Котельные работали на газе, кочегарами были девчата и женщины из высланных немок Поволжья. Многие находили суженых в этом неласковом краю, устраивали нормальную жизнь. Котельных на нефтепромысле было множество, нефть парафинистая, чтобы качать её по трубам надо сначала греть, а климат требовал дополнительного тепла.

Построил Сергей Кузьмич дом в одну комнату, выписал жену Ефросинью с тремя детьми к себе. Трое парней, Борис средний, старший - Алексей, ученик оператора, на нефтепромысле. Было у нефтяников такое гордое наименование рабочего нефтепромысла: оператор. Младший сын, Вася, шалопутный парень, душа у него нараспашку, как и одежда. Помолчать для него – мучение. Сама Ефросинья, нестарая ещё, крепкая женщина, круглолицая, черноволосая, бойкостью не отличалась. Устроилась уборщицей в магазин и тихо, незаметно вела хозяйство с четырьмя мужиками. Сам Сергей Кузьмич выглядел очень потрёпанным жизнью человеком, был роста небольшого, обычно сидел согнувшись, или это казалось так из-за спины колесом. Говорят: грудь колесом, а у Кузьмича – спина. Сидел он молча, смолил махорочную самокрутку. Только при выпивоне оживал Кузьмич, становилось понятным, на кого похож Вася. Укатали Сивку крутые горки, нелёгкая судьбина выпала на долю Сергея Кузьмича, согнула она его , но не сломала.

Я пишу о семействе Векшиных подробнее по причине моего дальнейшего постоянного нахождения в этом семействе. С Борисом я подружился, делать одному в квартире было нечего. Сестра купила мне мандолину, только плоскую, как гитара. Теперь мы вдвоём с Борисом «услаждаем» слушателей нашими музыкальными изысками. Болели подушечки пальцев от струн, о нотах понятия нет, самоучки, но что-то начинает получаться. Конечно, собачий вальс, в первую очередь. Сосед Павлик Петриашвили показал «Сулико», любимую песню Сталина, и я заиграл её с грузинским акцентом.

Школа раскрыла двери на первый полный учебный год. Наш 7-ой «б» представлял сборную Союза. Не успели мы привыкнуть друг к другу, а уже пришлось провожать одноклассника на Речной. Там было поселковое кладбище. Проводили Лёху Моторина. Для каких-то целей понадобился ему бензин. Через открытый люк цистерны стал набирать в бутылку. Как видно дыхнул лишку паров бензиновых, голова поплыла, упал в цистерну.

В школу возил нас промысловый автобус. Я и Боря Векшин сидели на одной парте. У меня была потрепанная сумка из кирзы, сестра взяла на время у кого-то, Борис таскал громадный портфель с двумя замками. Портфель «съедал» пару больших кусков чёрного хлеба, сдобренного маргогуселином, Борис брал завтрак в школу. Я обходился без еды. Буфета, тем более столовой, в школе не было. Ездили в школу и другие ребята и девчонки, но они учились в классах младших, я и Борис c нисхождением поглядывали на них.

Жизнь потихоньку налаживалась, в комнатке и кухне появилась «мебель», самая необходимая, бывшая в употреблении: кушетка, фанерный кухонный стол, пара табуреток. Новая кровать, производства предприимчивых людей, сооружённая из стальных трубок, уголка и украшенная завитками проволоки, заняла почётное место. Матрас набил полувысохшей порыжелой осокой, этого добра в окрестностях Южного было много. На некрашеном дощатом полу лежали какие-то половички, под которые любили заглядывать вохровцы, ловившие, почему-то по ночам, беглых заключённых. Зона работала, для этого она и создавалась. Заключённых, каждое утро, вывозили на работу в пульманах, прообразах нынешних фур, в летнее время на открытых кузовных машинах. Работали, в основном, на земляных работах. Бегали. Ловили их, добавляли сроки, круговорот жизни работал без устали. Бывали побеги и из самой зоны: копали подкопы под всеми заборами или штурмовали эти заборы. Проиграли одного в карты, объявили: если не убежишь, прикончим на зоне. Пришлось бедолаге штурмовать полосу препятствий, на удивление получилось. Вышел он на соседнюю зону, объяснил, оставили его там.

Дома-бараки не имели никакого благоустройства, туалеты уличные, вода на посёлок подавалась из скважины, работал станок-качалка. Колонка водяная в ста метрах от дома. Проблемы не было: воду принёс, воду вынес. На колонке установлен кусок трубы большого диаметра, в этом стакане горит газ, спасение от морозов. Около этой «печки» устраивали мы зимние постоялки: нос греет, рукавички посушить можно, наболтаться вволю тоже не было помех. Это было одно культурное мероприятие. Раз в неделю пускали нас , мальчишек и девчонок, к солдатикам, в казарму, там крутили фильмы. На Вой-Воже можно было смотреть кино, но после него надо пять километров до Южного бежать, в темноте, по лесу. Неуютная прогулка.

В 1951 году в продаже появились ламповые радиоприёмники. Работали от сети электрической, имели два диапазона волн, длинных и средних. Стоимость приёмников была невысока. Приёмники эти именовались – «Москвич», «АРЗ». Позже появился «Рекорд» с дополнительными короткими волнами, которые собирали к «Рекорду» весь белый свет. Это удивительное занятие: светится шкала приёмника, приёмник потрескивает, непонятный шорох исходит от него, если погнать по шкале стрелочку-указатель волн, то из динамика приёмника польётся музыка или новости будут выкладывать на любом языке. Увлекательная штука – приёмник, я часами мог с ним общаться. А ещё в эту осень я оказался в великой армии футбольных болельщиков. Никому неизвестная футбольная команда армейцев города Калинина вышла в финал розыгрыша Кубка СССР ! Иван Никишин, у него был куплен один из первых «Москвичей», устроил прослушивание репортажа в конторе нефтепромысла, принёс свой приёмник. Репортаж вёл комментатор Вадим Синявский, один из пионеров этого племени.

[Alehandro]

Кулига. Повесть в рассказах.

Виктор Проскуряков

Предисловие

Кулига – ровное место, чистое и безлесное. Вот что я выяснил при чтении «Толкового словаря живого, великорусского языка» Владимира Даля. Кулига - так называлась архангельская деревенька, в девять домов, добротных, срубленных из звонких сосновых брёвен, мастерами плотниками. Было и другое название, официальное: деревня Яковлево – Запольская, Ленского сельсовета, Ленского района. И ещё были названия, происходившие от того, к кому в деревню гость направлялся, с кем водился. В деревне три микрорайона: Капустины, Помылевы, Торковы. Так и говорили на стороне, в Лене, например: пошёл к Капустиным; или – из Ирты пошёл к Торковым. Была, правда, одна «неправильная» фамилия – Юринские, но общего порядка в деревне это не нарушало.

Деревня старинная, нашёл я упоминание о деревне Яковлевской погоста Лена, в «Сотной с писцовых книг И.Г.Огарёва и подъячего Ф.Юрьева на город Яренск с уездом» за 1585 – 86 годы.

Почему место ровное, чистое и безлесное? Почему люди охотно селились на этих землях? Наволок - заливной луг, созданный самой гуляющей в России, в пределах своей долины, реки Вычегды. Весенний разлив, большая вода по - местному, половодье, делало добро, но и зло чинили немалое. Деревни в пойме реки, в лучшем варианте, находились на клочках суши, среди стремительного потока воды, шириной в несколько километров, в иные годы – даже «плавали». Лодки, у кого они были, привязывали к крыльцу; живность загоняли по взвозу, наклонному бревенчатому настилу с земли на повети, на второй этаж хлева, куда зимой завозили на лошадях возы сена. Нижняя часть дома, от земли до пола, строилась высотой 1,5-2 метра. Вода до пола не поднималась.

Настоящая благодать перепадала сенокосным угодьям. Все они были на наносных песках, от излишка влаги не страдали, а ил, принесённый большой водой, хорошо удобрял, травы росли в рост человека. Больше всего доставалось обрывистым песчаным берегам: круговерть половодья с легкостью съедала их, не могли защитить родные берега деревья и кустарники, живущие на них.

Закон природы: ничто не исчезает бесследно. Река работает – в одном месте забирает грунт, на другое место откладывает его. По какой прихоти производится перемещение земляных масс, неизвестно, только река-матушка знает. Вот по такому стихийному проекту, за одну весну конца 40-х годов, на берег торковского микрорайона, Вычегда стала намывать песчаную косу. Проект был с изюминкой: до коренного берега коса, после первоначального примыкания, не доходила на полсотни метров. Образовался глубокий залив, без речной быстрины, богатый рыбой.

В летнюю межень, деревня занимала луга своеобразного полуострова. С северо-западной стороны протекал вадьинский полой, направляясь к Лене; с юга – Вычегда блистала полуденным солнцем. Между полоем и рекой, восточная граница полуострова, – водная перемычка, Ручей называют местные жители, хотя по ширине это добрая река. Сухой путь только в другие деревни Ленского Наволока. Сплошные луга занимали обозримое пространство. На лугах много мелких озёр, не пересыхающих в летнюю жару, родной дом утиного народа. Есть одно порядочное озеро, с хорошим именем – Лукинское, место обитания упитанных, красномедных карасей. Несколько вековых берёз, заросли ивы, черёмухи, рябины, с приложением шиповника и смородины – представляли лес благословенного уголка Севера, наволокской деревеньки – Яковлево-Запольской, Кулиги.

Здесь, в 30-х годах прошлого века, организовали колхоз. Назвали его мудро: "Северное Сияние". С таким именем жил и работал до своего скончания. Соседи были не так дальновидны, назвали они колхоз именем Берии, пришлось печати переделывать и думать: кто будет дальше на знамени колхоза? Решили - Маленков, но и он долго не продержался. Ещё крепче задумались колхозники, мало того что ненадёжный товарищ, так и уполномоченным районным в выступлениях перед колхозниками, не надо будет нести крамолу: «Маленков должен сдать государству 8 тонн картошки…» А откуда у Маленкова 8 тонн картошки? Пришла, наконец, здравая мысль: назвали колхоз «Родина», отныне навеки.

Колхоз «Северное Сияние» получился неплохим и для государства, и для членов колхоза, колхозники не были голодными даже во время войны. Небольшое хозяйство легче справлялось со сдачей продукции государству. Толковому хозяину – председателю, бригадиру, счетоводу – всё в одном лице, всегда можно было выкроить из произведённого продукта необходимую, для прожития колхозников, долю заработанного. Пашня и сенокосные луга, небольшие по площади, обеспечивали кормами двадцать коровушек с приплодом. Услугами МТС колхоз не пользовался, обходился пятком лошадей, механизаторам за работу пришлось бы отдать добрую долю урожая.

Вот в такой необыкновенный и «богатый» край, весной 1950 года, переехала наша семья. Время жизни в этой деревне, осталось в моей памяти, лучшим временем юношеских лет. Я впервые, в своей, ещё малой жизни, почувствовал тяжесть в желудке от натуральной пищи. Нет, мы ещё не ели хлеб из чистой муки, добавками шла картошка, ягоды шиповника, цветущие метёлки дикого щавеля, клевер, но про мох, ягель и сфагнум, про солому, про ворон, с их совершенно безвкусным мясом, имеющим потребительские свойства сырой резины, начали забывать.

Место действия подготовлено, время определено, действующие лица и волнующие их заботы повседневной жизни, будут описаны в виде коротких рассказов.

[Alehandro]

КУЛИГА.
Рассказ 1. Письма

Виктор Проскуряков
Мы поселились в микрорайон Торковых. Три жилых дома поставлены не по-деревенски, в одну линию, лица домов обращены на юг. Широко раскрытыми глазами-окнами, дома разглядывают водную гладь Вычегды, нетронутые песчаные намывы заречья, буйную зелень сенокосных лугов и засилья лиственных деревьев. Крайний дом, Торкова Михаила Ивановича, пожилого, спокойного, что не такая уж и редкость в среде северных мужичков, смотрит подслеповато, копируя хозяйку, Васильевну, которая тоже разглядывает мир чистыми голубыми, всегда прищуренными глазами. У северных женщин в возрасте, имя пропадает, остаётся отчество. Нам досталась зимовка богатого дома, две передних избы и комната скрытого, под общей крышей, мезонина пустовали. Пустовала и горница, встречающая восходы солнца. Окна в нашей избе выходили на запад. Все огненные тревожные закаты доставались нам, от отсутствия утреннего и полуденного солнца, страданий не было: живая природа – наш летний дом. Лишь ненастье и ночь загоняли нас в избу.

Хозяин этого дома, Торков Фёдор Иванович, скоропостижно скончался перед началом Великой Отечественной войны, оставив двух дочерей и жену Парасковью, которая была сестрой моего отца. Война «съела» младшую дочь, Тоню; нянчила детей старшей сестры Зинаиды в Ухте, простудилась, не могли вылечить, умерла. Парасковья уехала на замену. Многие девчата из нашего края уехали в Чибью - Ухту. Кто правдами-неправдами бежал из колхоза, из колхозного крепостничества, кто искал счастья на стороне: в колхозах война забрала и выбила почти всех парней и мужчин, брони колхозникам не полагалось. Оставшиеся в живых войны искали работу и устройство жизни на стороне, где дают карточки и зарплату. Моя двоюродная сестра Зинаида нашла в Ухте чекиста Панюшкина. Так они, охранники многочисленных лагерей в Коми, себя именовали гордо – чекисты. Впоследствии, я познакомился с одним из них, бывшим капитаном МВД. Когда он заходил в пивнушку рабочего посёлка, то первым делом, после пропущенного первого стакана водки, он сообщал, как его вызвал Лаврентий Павлович и сказал: «Денис Сергеевич, поезжай на Север и наведи там порядок». Правда, вскоре Берии не стало, а Денис Сергеевич продолжал посещать весёлое заведение, но уже с другими песнями.

Ближе к реке, к востоку от нашего дома, жила Михайловна, старая женщина, крупногабаритная, еле передвигалась с палочкой. Не знаю, как она обходилась, пусть и с небольшим, но необходимым хозяйством. Жила одна. Дочка в Ухте. Когда мы стали соседями, то по случаю грамотности моей, окончил 6-ой класс в Иртовской школе, был приглашён на написание письма. «Зятю нашему Соломону Абрамовичу и дочери нашей Ираиде Константиновне шлю низкий поклон…». Михайловна сидела напротив меня, за столом, накрытым старенькой клеёнкой, тяжело отдувалась и неспешно говорила. Я слушал и записывал. Очередной зять – чекист, получит от архангельской тёщи поклон. Конверты треугольником сворачивать умел, и пока Михайловна путешествовала в кут, за занавеску, сложил. Аккуратный получился треугольник, красивый. За работу отблагодарила старая соседка молодого соседа порядочным куском прямоугольной формы, цвета застывающей сосновой живицы. Дома никого не было. На самое красивое блюдечко, с рисунком красного мака на фоне зелени, пристроил мармелад. Так решил. Читал много, читал всё подряд, что попадало в руки, читал где-то и про это лакомство, городское, довоенное. Очень хорошо смотрелся мармелад. Разглядывать небывалое больше не было сил, но тут хлопнула дверь, пришёл отец. Я ждал. И дождался… «Откуда мыло?» - спросил отец, - взял в руки и понюхал – «Настоящее хозяйственное мыло». У меня пропало настроение праздника. Может быть, в довоенное время, я и был знаком с мылом, но был слишком мал, теперь заново открывал этот «продукт». Сколько помню, мылись щёлоком, водным настоем древесной золы. Детское горе отходчиво: вскоре, напрочь забыв о казусе, я бежал с удочкой ловить сорогу.

Под окнами дома кишел лягушками пруд. Каждую весну вода в нем интенсивно обновлялась. Лягушачье племя оставалось, оно было неистребимо. Кошка Мурка, жившая в летнюю пору совершенно независимо от дома родного и хозяев, решила устроить смотрины: привела в избу котика, сынка, размером превышающим родительницу. Забился он сразу и надолго под кровать. Все попытки достать его оттуда заканчивались знакомством с острыми когтями, диким воем и злобным шипением. Дикий зверь поселился у нас в доме. Он успешно отлавливал лягушат, закусывал ими, и когда переедал, начинало рвать. Увидев такое безобразие, Мурка крепко била лапой по морде сынка, тот зажмуривал глаза, прижимал уши и тихо постанывал. Я много раз пытался ловить рыбу в пруду. Безуспешно. Так и остался служить пруд инкубатором лягушат, да ареной небывалых морских сражений самодельного парусного флота.

Я пишу очередное письмо в Ухту, Соломону и Ираиде. Содержание посланий не разглашаю, даже среди своих. За сохранение тайны переписки, за интеллектуальный труд писаря получаю очередное вознаграждение: банку консервов. Блестящую банку. Сколько из неё можно наделать блёсен на щуку! Красивой картинки на банке нет. Есть только рядок цифр и букв на крышке банки. Тут уж я не пролечу: в банке наверняка съедобное. Дождались, когда на выходные из Яренска приехал брат Борис, который был учеником в районной типографии. С торжеством вскрыли банку. Кусок разочарования опять не минул, по крайней мере, меня. Кислое, красное содержимое банки, с твёрдой недоваренной фасолью, с первого распробования было малосъедобным. Совсем непривычная еда. Картошка с солью лучше.

Жила Михайловна тихо, была незаметна. Так же незаметно исчезла она из жизни моей. Не могу вспомнить: то ли дети её забрали, то ли в богодельню она угодила доживать оставшееся, но в истории Кулиги похороны её не зафиксированы.

[Alehandro]

КУЛИГА
Рассказ 2. Комсомолец
Виктор Проскуряков

Брат Борис привёз из Яренска картонную коробку. Из серого полудеревянного картона. Была раньше бумага бумажностружечного исполнения. Печаталась на ней районная газета «Ленский колхозник». Я любил выковыривать стружки острыми детскими ноготками. В школу ещё не ходил, но читать умел. Читать было нечего. «Ленский колхозник» прочитал весь. Начал освобождать его от древесины и увлёкся так, что не заметил как почистил полстраницы. Получился сплошной кроссворд. Занятно.

Покупок за все военные и послевоенные годы в нашей семье не было, поэтому появление картонной коробки, да ещё с находившемся внутри детекторным радиоприёмником «Комсомолец» - стало событием № 1 из всех событий. Оказывается, в нашей деревне Кулиге, проживают радиоволны, средней длины, и длинным волнам места хватает. Надо повыше антенну подвесить, заземление устроить, при помощи медного самовара, так в инструкции написано. А где его найдёшь? Пока старого медного самовара нет, приходится разглядывать, изучать, осваивать технику ХХ века. Я был знаком с радио. Когда жили в Яренске, на стенке в кухне висел чёрный круг непонятного устройства. Он, время от времени, начинал булькать, хрипеть при попытке прорваться с разговором, какого-то мужика, весело дребезжал и покачивался в согласии с весёлой песней.

В картонной коробке чёрного круга-тарелки не было. Я озадаченно поглядел на брата. Он протянул мне наушники, точно такие же, как у папанинского радиста Кренкеля. Если осторожно взять в руки, это лёгкое и хрупкое устройство, надеть на голову, закрыть глаза, хорошенько прислушаться, то можно услышать всё что хочешь: и неясный шорох, и треск, и далёкую музыку. Это без подключения к приёмнику. А что будет при поимке таинственных радиоволн!? Самовар, условие успешной работы радио, нашли, правда не медный, латунный. Антенный медный канатик-проволоку натянули на установленные вертикально жерди, всё строго по инструкции. С незатейливым грозопереключателем антенны пришлось повозиться, инструкция тут сплоховала, непонятно толкует, но без него ни в коем разе нельзя радио слушать. Опасно для жизни! Так написали в инструкции. Мы народ неиспорченный, деревенский и потому строго следуем указаниям и наставлениям учёных людей.
Наконец, антенное хозяйство в порядке, провод заземления не оторван от глубоко закопанного самовара, грозопереключатель прибит на стенку и рубильничек его установлен в положение «антенна-приёмник». На подоконнике стоит приёмник. Чёрный эбонитовый ящичек формы ларя, большого деревянного ящика для хранения муки. Но тут интереснее: выдавлен рисунок кремлёвской кирпичнои стены, башни со звёздами, правда чёрными, и на этом фоне надпись «Комсомолец». Есть рубчатая ручка, для улавливания волн длинных и средних, на все одна, есть блестящие гнёзда для установки главного - «Детектора», так как мы были ученики, то со страхом и уважением относились к всесильному директору, ну а тут что-то родственное.

На пробное прослушивание, кроме нашей семьи, собрались почти все деревенские ребятишки. Капустины и Помылевы. В благоговейной тишине заработало радио! Нет, его не было слышно без наушников, наушники на голове, при помощи наконец-то изловленных волн, исходящих из далёкой Москвы, непонятным образом передавали разговор и музыку. С этим после будем разбираться. Теперь слушаем, по очереди. Досталось и мне. «О-о-ох недаром славится, русская красавица… Мы передавали выступление хора Пятницкого». Я, наверно, имел довольно глупый вид , так как с глубоким непониманием, неотрываясь, смотрел на чёрный маленький эбонитовый ящичек с надписью «Комсомолец», выдающий такие звонкие песни.

Конкуренция в слушании радио, грозила перерасти в семейный скандал. Отец, железной рукой, навёл порядок: установил график прослушивания радиопередач. Теперь появились новые страдания: у природы и у меня, в «дежурные дни» мы были в разлуке. В ночное время радио не работало, радиопередачи заканчивались в 12 часов ночи. Вот такой и получался раздрай: или радио слушай, или гуляй. Без того или другого жизнь теряла смысл.

В скором времени радиомонополия нашей семьи закончилась. Юренскому Михаилу, инвалиду Великой Отечественной войны, у него нет ноги, дали новенький ламповый радиоприёмник «Родина-47». Это было чудо. Большой деревянный корпус, шкала, где обозначены города, которые можно послушать, и не надо никаких наушников: кричит и поёт на всю избу, на любом языке. Одно плохо: батареи надо доставать, туго с этим делом в деревне.

Переметнулись наши слушатели к Юренскому, да и я время от времени забегал к ним. Рассаживались на широкой лавке, вытесанной из расколотой на половинки сосны. Лавка занимала две стены избы. Михаил спрашивал: «Ну что сегодня слушаем? Китайцев или немцев?». Мы смущённо хихикали и пожимали плечами. Да, это был хороший приёмник.

Были потом самые разнообразные приёмники, сам собирал приёмники, усилители, цветомузыку, но детекторный приёмник «Комсомолец» с башнями Кремля, принимавший три радиостанции: Москву, Архангельск и Сыктывкар, был самым памятным и ценным.

[Alehandro]

КУЛИГА.
Рассказ 3. В половодье
Виктор Проскуряков

Вода быстро убывала. За сутки уровень упал на полметра. Ещё пару дней назад, затопленный краснотал, мотался и вибрировал в неудержимом потоке верховой воды, а сегодня он отдыхал. Трудолюбивые медуницы, земляные пчёлки, спокойно гудели около пожелтевших серёжек. Продолжительное похолодание сменилось благодатным теплом. Зеленела земля: стремительно, с напором лезла молодая трава.

Подъём вешней воды превзошёл всё ожидания. Старики говорили, что подъём воды выше уровня 1914 года, максимального на их памяти. Плавало и уплывало всё, что не успели прибрать. Баня наша, собралась было сменить место стоянки: в один из тихих вечеров, закряхтела, что-то внутри её утробно булькнуло, нехотя, под напором течения, стала разворачиваться. Отец всполошился. В лодке, трёхупружке, захватив крепкий еловый кол, топор и верёвку, поплыл, поймал баню, забил крепко-накрепко кол и привязал беглянку. Так и болталась на привязи, вода начала падать, межа оголилась, баня с большим перекосом села на землю. Пол и печка вошли в число трофеев половодья.

Весна в 1951 году началась необычно рано. В начале апреля круто погнало снега. Ночных заморозков не было. Обрывистый берег Вычегды подсох, мы, мальчишки Кулиги, близнецы Помылевы, Веня и Володя, братья Капустины – Володя, Геня, Витя, и Проскуряков Витя, не уходили с берега до глубокой ночи. Ещё одни, Помылевы, с нами не водились, у них и была единственная девочка в деревне, Санька, Александра. Вот и хорошо, что не водились, была бы проблема с купанием: ни у кого не было трусов, так и жили. Купаться начинали с момента появления открытой воды. На берегу устраивали костёр, так как особым шиком было взобраться голышом на плавающую льдину, с воинственным воплем попрыгать на ней. Бесследно проходили такие аттракционы, не смотря на нашу худобу, не болели, даже не осопливели. Сплошным потоком неслись льдины. Изредка попадались с сюрпризом: старая лодка, брёвна, непонятный хлам, пни с перевитыми корнями, другие необходимые в хозяйстве вещи. Мы старались, то, что было под силу, волокли на берег. Приходили взрослые. «Река пошла» - одинаково возбуждало малого и старого. Это были своеобразные проводы зимней поры. Тёплое дыхание берегового, нагретого за ласковый день, воздуха, вздохи зимы с движущегося льда, чередовались, напоминали о том, что весна ещё не устоялась.

Через несколько дней мы встречали первую посудину. Редкие куски льдин неслись по реке, и все в Котлас, навстречу им, натужно рыча, застоявшимся за долгую зиму, мотором, шёл буксирный катер. Неизвестно, разведочный рейс или деловой, был у этого первопроходца, но гордо развевающийся флаг сообщал о том, что река начинает трудовой сезон.

На отцовской лодке, трёхупружке, уплыл я в тальники, ещё стоявшие по колено в тихой воде. Что такое трёхупружка? Это лодка-долблёнка, из осины, дерева мягкого, легко поддающегося обработке, и, как ни странно, не боящегося воды. Вырубали лодочные мастера своеобразное корыто, горячей водой распаривали его, распирали, придавая необходимую форму. Форму в дальнейшем поддерживали упруги – дуги по внутренней форме лодки, три штуки, отсюда и название: трёхупружка. Располагались они – по центру и на равномерном отступе, в носу и корме. Как защита от волн и для большей грузоподъёмности, по бокам, лодочными гвоздями, подшивались широкие доски. Я, в детстве, находил кусок старой лодки, с подшитыми, корнями деревьев, досками. Но особенно интересно выглядела привязка берестяной лентой фиксирующих упруг к корпусу лодки. Теперь, по такой технологии, лодки не делают, используют листовую сталь. Остаётся добавить, что длина трёхупружки не превышала четырёх метров.

На удочку рыба не ловилась, я ехал с надеждой зацепить и притащить домой бревно на дрова. Сорочий базар привлёк внимание. Над самой водой, среди деревьев, летали стрекочущие скандальные птицы. Они явно что-то не могли поделить. На нижних ветках деревьев висела рыбная икра, ровно кто-то развесил портянки на просушку. Эта икра и взволновала сорочье племя. Она и меня взволновала: что делать? Сбросить в воду, бесполезное дело: через пару дней обсохнет икра, да и лёгкой добычей окажется для тех же сорок. Решил сплавать за ведром, собрать икру и поселить будущих рыб в бестолковый, безрыбный пруд под окнами дома. Обрадованный таким мудрым выходом из трудного положения, с песней – «Раскинулось море широко…» рванул к дому. Пока искал ведро, что было невероятно трудно: найти ведро, когда его нет, лодка, вместе с отцом уплыла. Пришлось ждать, слушать детекторного «Комсомольца» и думать о том, что икра высыхает, и проклятые сороки клюют её. В самом деле, когда через несколько часов, лодка освободилась, спешным образом поплыл я на место, где висели будущие новосёлы домашнего пруда, икра «высохла». Не было её. Дочиста сороки подобрать не умели, кто-то более «разумный», как видно, побывал тут. Пропали все мои наполеоновские планы.

В весну эту я особенно привязался к близнецам Помылевым, Володе и Вене. Отец у них находился на казённой работе, фонарщиком на Вычегде. Плавал по своему участку реки, на вёслах, на тяжёлой, неуклюжей лодке, в любую погоду. Измерял глубину фарватера, устанавливал бакена и вехи. В тёмное время зажигал керосиновые фонари бакенов. Избушка фонарщика находилась в двух километрах от деревни. Аккуратно построенная, она украшала и оживляла высокий берег реки. Получал Николай Семёнович небольшую зарплату, но ведь это было в деревне !

Прослышали мы про цирк Дурова, самим захотелось попробовать, зверьё научить чему-нибудь. Подходящей скотины в хозяйстве не было. Придумали хором: поймать воронёнка, нелетающего, обучить его. В прибрежных кустах найти будущего артиста несложно, весна была ранняя, воронята уже покинули гнёзда и жили на земле. По непрерывному пению ворон, наставлявших своих неслухов, мы определились, быстро вышли в район вороньего детского сада. Когда начали отлов, вороны взбесились, на подмогу родителям, летели вороны-соседи, а у тех были свои соседи. Крики ловцов, вороний гам, взбудоражили идиллию тихого весеннего возрождения. Своего мы добились, воронёнока поймал Володя, получив при этом производственную травму: руки были заняты, отмахиваться не мог, вороны изловчились, сбили шапку и клюнули в голову. Стойким парнем Володя оказался, добычу не выпустил, только с перепуга, очень заболела голова. Теперь осаде подвергся дом Помылевых: добычу мы закрыли в нежилую избу. Воронёнок взгромоздился на подоконник, вороны видели его и приступили к круговой осаде. Беспрерывное карканье разъяренных ворон, пожалуй, и нам надоело. Разрешил кризис Николай Семёнович. Приплыл он на лодке домой, увидел этот цирк и выпустил несостоявшегося артиста. Тот от перенесённого стресса, забыл, что не летает, а взял, да и улетел.

[Alehandro]

КУЛИГА
Рассказ 4. Ловись рыбка...
Виктор Проскуряков

Где находится кошка Мурка неизвестно, но стоило взять удилище, стоящее у стенки дома, кошка начинала немедленный подхалимаж проявлять: довольно урчала, усердно чистила мои штанины, тёрлась об них. Из каких источников узнала она, о связи длинной палки, с мягкой и вкусной рыбкой, неизвестно, но факт таких знаний установлен точно. Дистанция три метра, впереди кошка, хвост трубой. Я иду следом, удилище на плече, банка с червями в руке. Мурка ведёт к тому месту, где лучше всего ловится плотва.

Отец тоже идёт на маленькую войну со щуками. Он любит с ними повозиться, чем крупнее щука, тем она неохотнее расстаётся со средой обитания. Снасти рыбацкие самодельные, льняная нитка скручена веретеном, блёсны сделаны из консервной банки, тройники не пропаяны, нет припоя и кислоты, просто-напросто крючки проволокой тонкой скреплены.

Валялась в ящике обеденного стола, среди нужных и ненужных семейных ценностей, небольшая медная блесна с непонятной штампованной надписью «Политкаторжанин». На блесну эту, в её молодые годы, несмотря на политическую сущность, без всякого почтения, брали молодые щуки. Это и решило её судьбу: отец хотел поймать щуку небывалых размеров.

В Вычегде большие щуки водились. Раньше мы жили на Шордыни, сосед наш Паша Павликов, Павел Афанасьевич Тучнолобов, любил, да и необходимость была, бродить - рыбачить бреднем, малогабаритным неводом. Только напарников у него не было. Ходил со своими малолетними ребятишками: они по берегу тянули бредень, а сам Паша Павликов глубину осваивал. В разгар лета, в сенокосную пору, тихие, тёплые июльские ночи сереют. Эти волшебные ночи притягивают рыбу к берегам курьи, Шордынской курьи, далеко зашедшего на пойменные луга залива Вычегды. Поздним вечером, после ухода за малиновый занавес небосклона, уставшего за долгий день, солнца, отправился Паша с сыновьями рыбу бродить. Через некоторое время, с плачем и воплями: «Ма-а-ма, тятьку чёрт забрал !» ворвались в избу, всполошив многочисленное семейство. Все кинулись спасать Пашу. Берег был рядом, добежали быстро. Паша лежал на бредне, собранном в кучу, около самой воды, обхватив эту кучу руками. В бредне кто-то вёл неспокойную жизнь. Семейным коллективом бредень с чёртом был оттянут от кромки воды. В мотне буйствовала громадная щука. Взвесили её после, 22,5 кг. потянула.

Не было в ту пору бумажных комбинатов, с их пакостными испражнениями. В сельском хозяйстве пестициды и минеральные удобрения не применялись. Не было вседозволенности российской «демократии», разрешающей любые виды и способы браконьерства. Рыбы в реке было ещё много. Вот и хотелось отцу щуку большую поймать. Ловил он дорожкой. Плывёт на трёхупружке неспеша, в зубах у него поводок, на конце поводка, метрах в двадцати от лодки, самоделка блесна рыбку изображает. Схватит щука блесну, почувствует хватку рыбы рыбак, поддёрнет поводок, зацепит щуку и начинается игра: кто кого перехитрит.

К тому времени, когда я и Мурка, или Мурка и я, пришли на берег курьи, отец уже поймал щуку килограмма на три. Валялась она в лодке, изредка вспоминала родную стихию, и тогда звонкие шлепки мощного хвоста нарушали мир и спокойствие.

На берегу Мурка села на влажный песок, с видом бывалого рыбака, уставилась на поплавок. Рыба не клевала. Может свирепые щуки разогнали мелочь, может просто отдыхала от дневной жары. Кошке надоело так рыбачить, хвост её нервно подёргался, прошла она по берегу туда-сюда, решительно полезла в воду: бить когтистой лапой поплавок, не дающий желанной рыбки. Экзекуция поплавка результата не принесла, всё так же невозмутимо спокойно плавал он на поверхности воды. Мурка вылезла, посмотрела на меня с зелёным презрением и отправилась домой.

Тем временем, у отца попалась вторая щука, покрупнее. Я бросил удочку и побежал к тому месту, где отец щуку вываживал. Трёхупружка лодка маленькая, неустойчивая, трудно в ней совладать с сильным противником, поэтому отец ткнул лодку носом в крутой песчаный берег и решил выйти на него. Берег надёжнее. Только встать успел, лодка отошла, этот момент подкараулила щука-противник, рванулась, неустойчивое положение отца кончилось: упал в воду, лодка перевернулась. Поводок ослаб, щука ушла, вслед за ней, вяло, но в водную глубину, устремилась и бывшая в лодке. Никогда не ругавшийся отец, ещё барахтаясь в воде, громко вспомнил мат и мать. Я упал на спину, босые ноги мои пинали облака, с пяток сыпался песок на лицо, не обращал внимания на это, мне было очень забавно в тот момент.

Уже в августе, после первого Спаса, проснулся утром, слышу, отец ходит, довольно хмыкает. Спал я на полу, на соломенном тюфячке. Чую, пахнет рыбой, свежей. Рядом стоит деревянное узкое корыто, для проращивания ржи на солод. Это, когда пиво варят, то влажную рожь, тонким слоем насыпают в корыто. В тёплом месте рожь пускает росточки, сладкой становится, сушат её и мелют. Получается солод, сладкая ржаная мука, из которой варят домашнее пиво, чудесное, архангельское, хлебное пиво. Густое. тёмное, имеющее вкус хорошего хлебного кваса, с лёгкой горчинкой. Но в то время было не до пива, корыта использовались по любому назначению. В это утро отец поймал на блесну, ну не совсем желанную, но что-то около того, щучку весом в полпуда и ростом около метра. Вот и пригодилось пивное корыто.

Напротив Кулиги, за Ручьём, Харлов остров, родной брат Наволокскому острову, только меньше порядком. Заливные луга его богатство. Могучее разнотравье, заросли рябины, черёмухи, калины, море шиповника, смородины, чёрной и красной – не оставляли без внимания людей эти места. Росли и хвойные: сосны, пихты, ели, можжевельник, но они организованно росли, наверно ежегодное половодье, заставило представителей вечнозелёного племени, занять места повыше, по веретиям. Так здесь называют местные жители возвышенности, вытянутые по направлению движения вешних вод. Многочисленные озёра привлекают рыбаков. То ли пожня, то ли озеро, имеющее выход в реку, называлось Золотым. Название, того и другого, оправдывало: заготавливать сено приезжали из Наволока, озеро кормило рыбой.

Я случайно нашёл это место. Поднимался на лодке против течения быстрой Вычегды. На «Бермудском треугольнике», в месте слияния Вычегды с Ручьём, меня подкараулил низовой ветер. Всё время, место встречи двух мощных водных потоков, заставляло воду «кипеть», а при, умеренном даже, ветерке против течения, вода холмилась, белые гребни венчали беспорядочные, крутые волны. Попал я на выдох низового ветра, лодка моя для тихой воды, гребец малосильный – все предпосылки для печального исхода, но, видимо, судьба была выплыть. Что я и сделал. Когда пригрёб в протоку на Золотой, этот подлый низовик утих. Отдышался, в затишье обогрелся, забросил удочку и начал бесхитростно съедобную рыбу ловить. Ельцы, рыба называлась, что-то среднее между плотвой и сигами. Хороши они свежепросольные. Вытащил десятка три калиброванных ельцов. Такая удача и радость победы над коварством вычегодской стихии - толкнули меня домой. Рыбу предъявил домашним, про штормягу умолчал. Брат Борис испортил эйфорию удачи: «Ты чью ловушку обчистил?» Это он уже хватанул цивилизации Яренска, райцентра, взгляды на жизнь меняться начали.

[Alehandro]

КУЛИГА

Рассказ 5. Кто о чём, а я про охоту
Виктор Проскуряков

Я сделал очень хороший лук. Из полусухого можжевельника. Вот со стрелами дело хуже обстояло. Стрелы были наструганы, но какая убойная сила может быть у деревянной стрелы? Наконечник железный требовался, а где его возьмёшь. Железо было только около колхозного амбара, да и то в виде конных плугов, грабель, сенокосилки. Было ещё железо: на высоком, обрывистом берегу Вычегды из земли, выглядывал на полметра, пушечный ствол. Так мы предполагали. Был он из железа и внутри отверстие. Прямой, круглый и не ржавый. Ну натуральный пушечный ствол. Фонарщик, Николай Семёнович, сказал нам: «Это речники забили трубу, для швартовки барж и буксирных пароходов». По всей морской науке объяснил, он был специалист в этом деле, даже носил форменную фуражку с блестящим козырьком. Нам от объяснения легче не стало, пропала загадка, равнодушно теперь ходим мимо куска трубы.

Лук и стрелы нужны для охоты на зверьков, которых называли - водяные кроты. Их чёрные бархатные шкурки, заготовители принимали за деньги. Брат высмотрел в Яренске, в магазине, фотоаппарат «Любитель». Недорогой был, но у нас денег никаких не водилось. Трудодни были, а денег не было. Плохо, что в магазинах трудодни не берут. Посовещались мы с Борисом и решили: на шкурках заработать. Брату что, ушёл в свой Яренск, ходит там по деревянным тротуарам, как по полу в избе, кино звуковое может смотреть когда захочет, правда, если деньги на билет будут. А мне тут сплошная забота, теперь вот железные наконечники делать.

У отца было ружьё, берданка 24-го калибра. Заслуженная, старая до того, что стрелять не умела, сносившийся боёк и усталый затвор не воспламеняли капсюль патрона. Без этого воспламенения ружьё не стреляло. Объявили семейный конкурс по ремонту оружия домашними возможностями. Как ни странно, но победителем оказался я, самый младший участник конкурса. Конкурс на общественных началах, премии не было, но допуск к ружью получил. Ружьём промышлять кротов не будешь, что от крота останется. Боеприпасы дороги, продают дробь и порох по охотничьему билету. Пришлось остановиться на луке со стрелами и старом капкане, который в годы молодые, был грозой крыс. Промышлял капкан, стрелы пугали только наглых ворон и назойливых сорок.

В июне, после похолодания во время цветения черёмухи, после первых гроз – встряхивания, ещё не полностью проснувшегося, организма природы, приходит Троица, а через неделю - Луговое заговенье. Языческий праздник славян – проводы русалок, принятый православной церковью, как заговенье, в народе превратился в праздник встречи с родственниками, знакомыми, под ласковым северным небом, на свежей зелени лугов. Посевная закончилась, до сенокоса время есть, можно и попраздновать.

На Луговое, в наволокскую деревню Грёзд, ушла большой, весёлой толпой, половина населения Кулиги. В голове похода, как и положено, зелёная молодёжь, другой в Кулиге не было. Я остался дома, ибо планы «наполеоновские», пора было воплотить в реальность. Коварные планы – в «браконьерскую» реальность.

В озере Лукинском, что на берегу Ленского полоя, одиноко проживал черно-белый селезень чернеть, с самой весны. Не досталось ему подруги, или подстрелили её весной, неизвестно. Вообще-то, в наших местах чернети гнёзда не делают, пролетают они дальше на север. А этот странный тип жил себе спокойно, отъедался на богатом, утином кормом озере, ни куда не улетал. Решил сделать подарок родителям, уточку. Момент благоприятный, деревня пустая, берданка стреляет. Окольными дорогами, минуя деревню, вышел к озеру. Не дойдя сотню метров до воды, упал и пополз. После выстрела, увидев повернувшуюся вверх лапками утку, я испугался, что она утонет. Не раздеваясь, полез за добычей. Только когда утка была в руке, обнаружил: ружьё на берегу не оставил, потащил с собой, а если бы пришлось плыть?

Поругал отец, не за ружьё, а за «браконьерство», но суп из утки, самостоятельно добытой, напаренный в русской печке, заставил забыть все временные неудобства и угрызения совести.

Добытчиком дичи я уже был до этого, но без ружья. За Вычегдой, на краю соснового бора, на поляне, токовали тетерева, яростное бормотание которых, было приговором зиме: пора уходить. И в самом деле, запад выдал тяжёлые густо-синие тучи, которые постепенно образовали тёплое одеяло, закрывавшее притихший, в ожидании перемен, мир Кулиги. Сырой ветер согнул и заставил трепетать молодняк берёз, большими пригоршнями разбрасывал заряды дождя. Непогода приглушила любовный пыл тетеревиного племени, но подготовила место для баталий: снег усел, уплотнился. Ночное прояснение и мороз, образовали толстую снежно-ледяную корку, выдерживающую немалые нагрузки. Наступила кратковременная, но такая долгожданная пора наста, черемья – мама так называла, когда по ровному полу снежной целины, можно нестись куда угодно.

Поляну, игрище тетеревов, перегородил ветками, ёлками, оставил проходы в четверть метра, поставив в них силки из конского волоса. Петухи-тетерева бормочут, бегают, с раскрытыми крыльями и распущенным хвостом; когда приходит охота подраться с соперником, ныряет в проход. Тетёрки, в это время, сидят недалеко, на деревьях, и внимательно наблюдают за проходящим турниром. За весну ловил я одного-двух тетеревов, что не могло существенно повлиять на численность остающегося поголовья.

Главная охота началась во второй половине августа. Утиная молодь встала на крыло, так говорили старые охотники, со свистом рассекала воздух над наволокскими озёрами, на бреющих полётах укрепляя крылья. Завелась, у нас в хозяйстве, молодая собачка Жучка. Охотников трое: отец, брат Борис и я, с этой весны записан в ряды тех, для кого «охота пуще неволи». Ружьё одно, необходима и собака-лайка, хотя бы одна. Стал я брать с собой на уток Жуку, сам обучался этому ремеслу и собаку учил. Главное собачье назначение было – вытащить подстреленную утку с воды.

Августовскими пригожими вечерами, когда окружающее начинает отходить от перегрузок крестьянского лета, с туманами, к полуночи, заливающими низины озёр, я брал ружьё и Жуку, уходил на озёра. Устраивался в зарослях метровой осоки. Удивительно быстро поняла собака своё назначение: сидеть тихо до выстрела. После выстрела кидалась в озеро, утку до берега не транспортировала, оставляла метрах в трёх-четырёх, садилась на берегу и с ухмылкой наблюдала, что я буду делать. Я убеждал Жуку, что все дела надо до конца делать, не соглашалась, отворачивала свою собачью морду в сторону. Приходилось мне заниматься, срезал длинный ивовый прут, доставал утку и уходили домой. Охота продолжалась до поры, когда мама взмолилась: «Не надо мне больше уток, чистить от пера и потрошить надоело, да, пожалуй, и утятина приелась». В любом занятии требуется перерыв.

[Alehandro]

Кулига. Продолжение.

Рассказ 6. Август
Виктор Проскуряков

В наш, забытый богом и людьми, уголок Наволокского острова приехали цыгане, табор, на лошадях. Кочуют. Из Котласа в Сыктывкар. Стоянку для отдыха выбрали толково: на высоком сухом берегу Вычегды. Из растительности, была только короткая травка, подорожник и щавель, сухое лето обидело крутояр; комар не держался на открытом месте –понимают цыгане природу. Не успели распрячь лошадей и поставить палатки, как наши девять домов оказались в зоне «татаро-монгольского» нашествия. Цыганки, с совсем малыми детьми, штурмовали дома, ходячие мальчишки и девчонки, ударили по огородам. Нет, больших потерь не было, да и что можно было взять у послевоенного колхозника, огороды, правда, пострадали. Русский народ века терпел иго татаро-монголов, что же, мы пару дней не перетерпим?
Ярко горел костёр на берегу, высоко в небо улетали искры, неумолкаемый гомон, сопровождаемый настойчивым, неумелым звучанием гитарных струн, доносился из табора. Мы, ребятишки Кулиги, отважились сходить к цыганам. С подветренной стороны сидел старый цыган, при бороде и с усами, на голове коричневая широкополая шляпа, надвинутая на глаза. В зубах – диковинная трубка. Я на картинках видел Мефистофеля, так на трубке, на главной её части, хорошо пристроился этот Мефистофель. Старый цыган молчал, задумчиво смотрел на костёр и курил. Сбоку от него стояла пачка махорки, там же сидела старая цыганка. Она не курила, а отсыпала махорки на ладонь, размяла её и закинула в рот. Из книжек и жизни, знал два способа «наслаждения» табаком: курить и нюхать, теперь и третий увидел – жевать.
У меня болела нога, ступня замотана тряпицей, на рваную рану пришлёпнута лепёшка хлеба, жеванного с солью. Ступня распухла и, почему-то, мёрзла. Я протянул её к костру. Народ табора отходил ко сну, гомон, затихая, переместился в палатки. Цыганка посмотрела на меня и спросила: «Болит нога?», я подтверждающее кивнул.
Вчера с Володей Капустиным бегали на Вожем смотреть кино. Ходил он днём, посыльным, отец отправлял, и узнал о кино: для нас новое кино, для нас все кино новые, звуковое, с музыкой и песнями, военное. Бежали мы быстро, босиком, разве можно ходить степенно? Тропинка повторяла крутой берег Вычегды, и лишь от Бухальницы, места интенсивного поедания берега рекой: глыбы земли падали в воду – бухали, отсюда и название, уходила к жилым домам Вожема. Деревенек, в той стороне, несколько, стояли они близко друг к другу, мы не часто бывали там, и поэтому, всё место называли – Вожемом, главной деревней, где стояла старинная церковь. Мотор кинопередвижки старательно вырабатывал электричество, мы опоздали, пришлось добавить скорости. Володя бежал впереди, он знал дом, где кино крутят. Во дворе дома-клуба, Володя наступил на доску, лежащую на земле. Доске это не понравилось, конец её подпрыгнул и въехал в мою ногу. От запинания и боли упал, но лежать было некогда, подхватился, сорвал большой лист лопуха и на одной ноге попрыгал дальше.
Весёлая война была в «Беспокойном хозяйстве», распевали чудесные песни, влюблялись в девчат, неумехи пленили толпы немцев, в общем, воевали и победили. Я смотрел и держал рукой ступню, завёрнутую в лист лопуха. Дорога к дому не была такой быстрой. Русло реки обильно выдавало густой туман, плавал он над лугами, скапливался в низинах. Босые ноги замерзали. Для обогрева и дезинфекции ноющей ступни, пришлось помочиться, и постоять в лужице.
Старая цыганка сказала: «Иди ко мне, Витя». Я удивился, откуда она знает моё имя, невдомёк, что переговариваясь между собой, мы выдавали такие тайны. Проницательность ошеломила, подошёл. « Садись - сказала она, - давай сюда инвалида». Это она так назвала мою хорошую, но захворавшую ногу. Ничего не сделала цыганка. Только подержала сухонькие ладошки над ноющей ступней, пошептала непонятно, посмотрела на меня: «Идите домой, поздно. Нога твоя больше болеть не будет».
Утром берег реки оказался пустым, одиноко стояла труба-пушка, жидкий дымок вился над кострищем, напоминая о шумном цыганском вчерашнем пребывании. Ноге стало лучше, она заработала: помогли ли заговоры цыганки, или, скорее всего, всепобеждающая молодость и хлеб с солью, который капитально почистил рану, опухоль почти исчезла. Я снова на ходу.
Август хозяйничал на земле. Днями, стойкая жара изнуряла и людей, и скотину. Ильин день, к вечеру, вроде бы вспомнил о своей рабочей традиции: с юго-востока народилась и начала закрывать небосклон тяжёлая облачность. Заиграли зарницы, долетали глухие отголоски грома. Но настоящей, долгожданной грозы не получилось, в сторону свалила стихия. Комары пропали, сопрано туч мошки назойливо сверлило уши, мошка липла на потное тело, лезла нагло в глаза, в уши. Конец сенокоса давался с трудом: устали люди, устали лошади, даже племя ребятишек как-то приутихло. Лишь перерывы, с купанием, оживляли народ. Я возил копны верхом на лошадке, сиденье моё совершенно испортилось: у лошади хребтина не из мягких, у меня на заду тоже излишка мяса не было. Вот и стучали кости о кости. Я ездил и думал: не пора ли в науку удариться? Надо сходить в Ленскую школу, заявление подать, на зачисление в седьмой класс.
Приехала старшая сестра Валентина, в свой первый отпуск. Кончила техникум нефтяников в Ухте. Вместе с ней приехал Торков Глеб, балтийский моряк, в роскошной морской форме, в бескозырке с гвардейскими ленточками. Приехал проведать родные места, переночевать в родительском доме. Поселился Глеб в пустующую горницу с окном на восход солнца. Из окна виден изгиб русла Вычегды, торковские плакучие берёзы приветливо машут ветвями, вспомнили очевидно, молодого хозяина. Кстати приехала Валентина, не бывалый я парнишка был, теперь вдвоём можно и в Лену сходить.
Дорога в Лену – по сплошным пойменным лугам Наволока. Вернее, не дорога, а тропинка, местами, где ещё не скошена трава, теряющаяся в разнотравье. Густой аромат подсыхающих трав, дышится легко, хоть и припекает по-летнему солнце. Трещат кузнечики. За грядой елок, слева, остаются дома деревни Берег, их не видно. Зато впереди, выступает высокий песчаный берег полоя, на котором расположено село Лена.
Село Лена делится на две неравные части большой дорогой. Так называют здесь, бывший почтовый тракт, грунтовую дорогу Сольвычегодск – Яренск – Сыктывкар. Деревянная одноэтажная школа в молодом сосновом окружении, рядом почта – это со стороны Яренска, со стороны сольвычегодской – две каменных старинных церкви, в центре - сельсовет, сельпо, магазины, клуб, столовая. Остальное пространство заполнено домами жителей.
В школе был небольшого роста мужичок, директором оказался, Пётр Михайлович Проскуряков. Я с удивлением смотрел на постороннего Проскурякова, никогда ещё не видел однофамильцев. Отдал табель, на этом оформление в ученики Ленской школы закончилось.
Столовая Ленского сельпо – между правлением сельпо и двухэтажным зданием клуба. От такой вкусной и обильной еды : суп мясной, пшённая каша на молоке и стакан киселя, я осоловел, едва вылез из-за стола. Такое состояние бывало и раньше: после колхозного праздника, устраиваемого на седьмое ноября. Сестре в магазин надо было, напротив, через дорогу-улицу. Меня манила библиотека. За большим столом с кучей журналов, с разноцветными картинками, при играющем радио на стене, при наполненном беззаботном животе – я блаженствовал, чувство глубокой удовлетворённости не покидало меня.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

[Alehandro]

Кулига. Продолжениие.

Рассказ 7. Любитель
Виктор Проскуряков

Пушной промысел оказался малодоходным, не принёс желаемых денег, для покупки столь необходимого фотоаппарата «Любитель», что продавался в магазине Яренска. Требовался другой источник дохода. В малогабаритной колхозной деревне, да в то время, задача неразрешимая.
Но течение жизни, это такая непредсказуемая натура, что можно не сомневаться в творческом начале, и, тем более окончании, каждого дня. Фонарщик Помылев, отец близнецов Володи и Вени, принёс заманчивое известие: наволокские парни и девчата собираются идти в Ирту на Купальницу. Самый короткий путь, по которому можно попасть в Ирту, проходил через Кулигу. Весенний паводок затянулся, через Полой не попадёшь, только лодкой. Вот и выход из положения: рубли заработаем.
Купальница – престольный Иртовский праздник. Шестого июля собирался народ из окрестных деревень. Приезжали из дальних, из Яренска. В старинном центре Ирты, на пятачке, около Воскресенской церкви, превращённой в базу МТС, около магазина сельпо и дореволюционных торговых амбаров, собирался народ в послеобеденную пору. Равнодушно разглядывал бывший дом священника, а теперь школа, всеми своими глазами-окнами, собирающихся нарядных людей. Изредка, и не к месту, вскрикивала гармошка и испуганно замолкала, народ ещё не созрел для переборов тальянки. Купальница – почитаемый и разгульный праздник. Местная поговорка: Купальница без дождя не бывает, не всегда сбывается. Если и случится летний короткий дождик, то это не надолго, не помеха, праздник продолжает набирать обороты.
На такую Купальницу собирались наволокские ребята и девчата, были они постарше нас, и, наверно, имели в кармане рублики. У фонарщика, в летнее время, время белых ночей, керосиновые фонари на бакенах зажигать не надо, а гасить, тем более; промеряй фарватер на перекатах красно-белым шестом-метром и свободен, значит, свободна и лодка. Знатная лодка у фонарщика Помылева, крепко сшита из еловых досок гвоздями с большими головками-шляпками. Борта низкие, широко разведёные, устойчивая лодка. Зелёной и красной красками нарядно окрашена. Тяжела только, тяжелы и греби-вёсла, плохо подчиняются нашим неокрепшим стройным рукам. Но мы, упираясь, гребём, против быстрого течения. На круговерти, когда прибрежная струя идёт вспять, успеваем меняться местами: с кормы, от рулевого весла на весло загребное. Доплыли до места завтрашней работы, до Капустиных. Здесь, под крутым глинистым обрывом, на донки, ловятся жирные лещи. Сидим, отдыхаем. Горят натёртые ладошки.
Утро Купальницы. Совсем обычное утро, с обильной росой и прохладой. Экипаж, в составе загребных Помылевых, Володи и Вени, и общим мнением назначенного, рулевого и по совместительству кассира, Проскурякова Вити, готов к перевозу. Пока нет никого. Ждём. Дождались, появились конкуренты, в лице Володи Капустина и лодки-трёхупружки. Наша команда развеселилась: что он может сделать на лодке-малютке: за один рейс перевезти одного нормального, или двух недокормленных пассажиров. Пассажиры начали подходить, переправа заработала, мелочь и рубли, нет, не потекли сплошным потоком, а так, стыдливо упрятывались в кассу-карман. Такса у нас не установлена, довольствовались тем, что давали: везли и за «спасибо», и за пять рублей. Сунул их, начавший праздновать с утра, отпускник. Я начал доставать из кармана сдачи, зазвенел медяками, он усмехнулся, взъерошил мне волосы, чувствительно хлопнул по плечу: «Купите конфеток!».

Заработок поделили на четверых: в долю попала и лодка, я так предложил. Набралось всех денег на фотоаппарат «Любитель»! Брат должен на выходной объявиться, фотоаппарат принести. В моем представлении фотоаппарат «Любитель» представлялся одноглазым сооружением на треноге, с раздвижным мехом-гармошкой, с темной матерчатой накидкой, под которой, по какой-то причине, прятался фотограф. Начал приглядываться к существующим тряпкам и соображать, что бы можно использовать на это дело.
Все неясности, и мечта о треноге, отпали при первом разгляде странного, двуглазого, небольшого совсем, пластмассового коробка, который и оказался «Любителем». Я участвовал в собирании денег совсем не на это недоразумение. Некоторое примирение наступило после щелчка и моментального раскрытия металлических створок видоискателя. Мир, видимый в видоискателе, выглядел намного ярче и привлекательнее окружающего. И полное удовлетворение, принёс лишь механизм наводки на резкость: миниатюрная откидная линза и туманное пятно в центре видоискателя, которое, при вращении объектива прояснялось, как хмурое утро проясняется от пробившихся робких лучей низкого солнца. Такой техники, в нашем хозяйстве, ещё не бывало. Берданка тоже вещь неплохая, но совсем старая, разболтанная, и главное – она наша и совсем привычная.
Борис начал мастерить фонарь, дающий красный свет для изготовления снимков. Непонятно. Совсем. Почитать негде. А тут ещё и химия: метолгидрохиноновый проявитель и фиксаж, да к тому же – кислый. Ужас свалился на мою голову. Борис в Яренске схватил основы фотодела и не особо охотно делится, поймёшь, говорит, потом, наверно, сам толком не знает. В фонарь приспособили керосиновую лампочку-коптилку. Чтобы она горела, пришлось придумывать систему вентиляции, не выпускающую света. И много другого придумывать пришлось: фотобачка, для проявления шестисантиметровой катушечной плёнки, не было; ванночек для проявителя-закрепителя не было, не было и заменяющих ванночки, фарфоровых или фаянсовых тарелок. Вся домашняя посуда – из дерева или глины местного изготовления и обжога. Довоенная благородная посуда имела нахальство самоустраниться. Не помню, была ли в магазинах посуда, но купить её не могли. Пришлось к соседке Михайловне идти, торговаться: за будущие снимки, попросить две фарфоровые тарелки, под химию.
В основном, методом проб, методом болезненных, в финансовом отношении, ошибок, Борис и примкнувший я, освоили азы фотодела, фотокарточки стали получаться. Из тех снимков, 1951 года, у меня сохранилось несколько, сделанных в неимоверно-кустарных условиях, когда при контактном способе печати снимков, в качестве источника света, приходилось использовать обыкновенные спички.

[Alehandro]

Кулига. Продолжение.

РАССКАЗ 8. ШКОЛА.

Первый, преждевременный, утренник посеребрил отаву, озеро перед домом, от холода, накрылось туманом. Плакучие берёзы, сторожа озера, спрятали свои поседевшие ветки-косы в этот туман. Тихо. Слышно, как на дальнем конце озера, на утренней кормёжке, плещутся утки. Река примолкла, устала за лето. Где-то, в низовье, отчаянно гудит пароход, из-за тумана приткнувшийся к берегу.
От разгоревшейся печки тепло. Пузыри лезут из чугунка, варится молодая картошка, семейный завтрак. Часы-ходики, с трактором «Фордзон» на циферблате, в окружении крестьян с косами и граблями, усиленно отсчитывают время. Вчера часы остановились. Отец вооружился очками, птичьим пером и бутылкой керосина. Зубчатые колёсики механизма часов, смазанные керосином, иногда начинали работать, но в этот раз – полный отказ. «Неси молоток» - так сказал мне отец. «А как мы жить без часов будем?» Отец засмеялся: «К гире дополнение сделаем» Привязали к латунной гире молоток, и часы теперь, громко и чётко, отсчитывают время жизни нашей. Картошка рассыпчатая, вкусная, с солью и молодым луком, но есть некогда: ждёт Володя Капустин, надо идти. Двое нас, учеников, в Ленскую школу ходить будем, я в седьмой, а Володя в пятый класс.
От Кулиги до Лены расстояние пять километров, так кто-то сказал, и теперь все повторяют. Дорога идёт по открытому месту, по лугам. Собственно говоря, дороги нет, лишь местами, при скошенной траве, видна тропинка. Мимо двух деревень бежит она: слева, за ельником – наволокский Берег, справа, за Ленским полоем – Ярыгины. Через полой, под Леной, перевозит порядочно пожилой, лохматый мужичок. Правда, перевозил он не долго, пару месяцев. Не поделили что-то с собутыльником, полез тот в избушку к перевозчику, и так как дверь закрыта, топором выбил рамы оконные, сунулся в окно, теперь свободное, тут его и застал встречный выстрел из охотничьего ружья. Забрали нашего перевозчика, а на замену пришёл мороз.
Здание Ленской школы деревянное, одноэтажное, с большими окнами, специальное школьное здание. По архитектурным особенностям, по исполнению, я сталкивался со схожими зданиями школ: в Пасте, на Вадье, и теперь вот, в Лене. Меня не покидает чувство, что это дела далёких дней Яренского уезда. После революции - не до строительства новых школ в глухих деревнях, строить надо было социализм, а для школы, как в Ирте, можно приспособить поповский дом. В ребячью среду класса вошёл без «испытательного срока», без присматривания, будто учился с ними раньше. Ребята и девчата – ленские, с окрестных деревень, многие из Ленского Наволока.
Из учителей, более всего, запомнилась Королькова Лидия Константиновна, она и классным руководителем была, и литературу преподавала. Почти на каждом уроке вызывала меня «к доске», это значит выйти и встать у классной доски, взобраться на приподнятую на полметра площадку, как будто на сцену, и рассказывать «урок». Наклонив голову, Лидия Константиновна, одним глазом посматривала на меня, другим на класс. «Ловко у тебя получается» - говорила она, а рассказ о снежном буране, из «Капитанской дочки» Александра Пушкина, заставила повторить. Задумался, что-то неправильно рассказал, повторил в несколько изменённом варианте. Потом от меня отстали. Литературу любил, читать любил; образы объяснять, героев делить на положительных, отрицательных не хотел, поэтому посредственные знания за мной, в табели, закрепились.
Стал я киноманом. За свою истекшую жизнь, едва ли десяток немых и звуковых кино видел. А тут свалилось счастье: за 5 копеек можно смотреть звуковые кино, притом любимые, по сценариям, кинофильмы. Брат Борис приносил в роскошном издании, на мелованной бумаге, сценарии довоенных фильмов: трилогии о Максиме, «Свинарка и пастух», «Трактористы», «Девушка с характером» и другие. Все я прочитал-просмотрел в сценарном виде, теперь вот возникла счастливая возможность натуру увидеть. Смотрел с удовольствием, даже оперу «Галька», среди единичных зрителей. И «Машеньку» смотрел, как жених на паровозе ездил, а Машенька махала ему букетом полевых цветов. Всё было потребно, большая жизнь вливалась в меня с экрана. Продолжалось это до поры быстронабегающих осенних сумерек. Снег ещё не выпал. Стояли самые тёмные ночи. Призывное тарахтение бензинового движка киноустановки, напоминало о чудесном мире, в котором живут чудесные и не очень хорошие люди, но надо засветло попадать домой. До дома в Кулиге пять километров.
Мороз подобрался незаметно, всё были утренние заморозки, по пожухлой отаве легко бегалось в школу. Полой замёрз. Я и Володя давно ждали этого. Коньки приготовлены, верёвки на закрутки, для крепления коньков, проверены. Коньки у меня – Снегурки, с круто загнутыми носами. Не точили их с самого рождения, но это не мешало им, со смаком, резать первозданную чистоту льда. Коньки перешли по наследству от старших, мне всё переходит от старших: донашивать одежду, обувь, учебники. Таков удел меньшаков в крестьянской семье.
Легко несут нас коньки, едем под гору – течение в сторону Лены. Но добраться до школы в этот день не получилось. Налимы помешали. По перволедью, выходят они ночью на прибрежное песчаное мелководье, что их толкает на такие дела – науке неизвестно, а нам нравится. Толстой палкой ударишь по льду, где рыбина стоит, оглушишь её, перевернётся она к вверх брюхом: разбивай лёд, доставай добычу. Набили мы рыбы, время к полудню приближается, мороз с ветерком, начал морозить нас и одежду мокрую. Пришлось искать спасения в ельнике напротив Ярыгиных. Спички были, костёр вернул нас к нормальной жизни: обогрелись, одежда высохла, налима испекли на углях.
Дома никого. Мама – вечный, почти круглосуточный, работник МТФ. Я, в молодые годы первоклассника, ломал голову: что такое МТФ ? Так звали бойкую женщину средних лет – МэТэФэ, сначала звали завМТФ, потом для удобства сократили. Таинственное и непонятное МТФ, оказалось, молочно-товарной фермой. Про эту же МТФ, сложили деревенские мастера частушек, новую частушку: «Как у Машки под окном, новая ограда…». Продолжения я не знал, приставал к маме и старшей сестре Вале. Они смущённо, с усмешкой, от меня отмахивались. Со временем узнал продолжение, оно оказалось жизненно- простое: - кто ту Машку вы…., сто рублей награда.
Частушка - неотъемлемая частичка, нашей тяжёлой колхозной, военной и послевоенной, жизни. Пели все,голосистые и безголосые. Сочиняли эти песни-коротышки на ходу, не отрываясь от дел и забот. Поэтому ничего лишнего,"красивостей", в них не было. Голая правда лезла из частушки, порой горькая: "Хорошо тому живётся, у кого одна нога, сапогов не много надо и портяночка одна".Мгновенно появился отклик на возвращение одноногого инвалида с фронта. Но основные частушки, конечно, про любовь. Всё было так, как в "Поддубенских частушках", рассказе С. Антонова, затем в одноимённом радиоспектакле.
Мама на ферме, отец уехал навестить дочку Валентину, первый год работала она на нефтепромысле в Коми АССР. Взял кусок хлеба, керосиновую коптилку, книгу библиотечную «Собака Баскервилей» Конан Дойля, устроился на горячие кирпичи русской печки. До того зачитался этой жуткой книжицей, что надо бы сходить в туалет, а боязно спустить ноги в прохладу и темноту неизвестности собственной избы. Выручила, как всегда, мама. Пришла она и принесла спокойствие. Обрадовалась налимам, не вдаваясь в подробности промысла, принялась их потрошить. Мне это было на руку, не надо изворачиваться и объяснять. Уснул на печке.
Дальнейшая учёба, постепенно, сходила на нет. Каждое утро приходилось топтать снежную целину, никто, кроме нас двоих, в Лену не ходил. Снег набивался во все прорехи немудреной одежки. Невеликие силы кончались. Сворачивали мы в густой спасительный ельник, разжигали костёр, отдыхали и согревались. Благо рядом был плетень, с сухим ивовым хворостом, который прекрасно горел, не стрелялся угольками и не давал много дыма.
За разборкой плетня, застал нас хромой бородатый старик, из деревни Берег. Пришёл он на широких охотничьих лыжах, с топором, по своим делам ходил. Пахнуло на него дымком костра, вот и пришёл. Ругаться и воспитывать нас не стал, посидел у костра, покурил махорочную самокрутку, встал и сказал: «Этот плетень для того, чтобы коровы на пожни не ходили, до выгона скота сделайте его». После схода снега сходили с Володей, закрыли прореху в плетне.
олодя бросил ходить в школу. Я остался один и окончательно заскучал. Всё решилось по приезду отца. Я рассказал ему всё. Ну что он мог сделать? Чем он мог помочь? Посидел, подумал своей большой, седой головой с глубокими лысинами, и всегдашней стрижкой «под машинку», - оставайся дома, - сказал, - решим потом. Не знаю, что он имел ввиду, но решение пришло в таком виде. Сестра приехала в отпуск. На семейном совете меня спросили: «Будешь учиться, если поедешь с сестрой, в Коми?». Учиться я хотел, да ещё в нормальных условиях, в новой обстановке.

[Alehandro]

Афелинус-теленомус.
Из повествования в рассказах "Первое житие в Коми".
Виктор Проскуряков

Долговязый, темноволосый, с хорошо развитым носом, на клубной сцене выглядел комично, да и номер его соответствовал внешнему содержанию. «Афелинус-теленомус», песня – танец, объявил ведущий. Песня, текст которой состоял из этих двух слов, подчеркивала ножные выкрутасы. Баянист негромко подыгрывал «Камаринскую». Этот номер придумал и исполнил Борис Векшин, мой одноклассник. Лихо он выламывал язык и ноги, скакал по сцене, изображая наездника-теленомуса. Зрители, с недоумением, смотрели и слушали. Редкие смешки и робкое неодобрение царило в зале.

Праздничный концерт самодеятельных артистов, собственных, поселковых, состоялся. В отремонтированном клубе бывшего ОЛПа. Клуб сиял огнями, бронзой гипсовой лепнины и темной зеленью стен. Богатство неожиданно свалилось на жителей Южного. И не только клуб, но и баня, жилые бараки, футбольное поле с воротами и кое-где пробивающейся зеленью. События стремительно развивались после кончины Сталина. Ещё в феврале, с приходом вьюжистой ночи, пропало электричество. Иллюминация забора зоны погасла, зона в темноте! При неровном свете ракет, под лай овчарок и мат вохровцев, всех зеков выгнали из зоны, посадили на снег возле шестиметрового забора. Охранники плотным полукольцом охватили тёмную, шевелящуюся, простужено кашляющую кучу, прижатую к забору. При попытке приподняться со снега, глухо стучали очереди ППШа, пули летели над головами заключённых, впивались в сухие брёвна забора, летели щепки. Жутко и непонятно.

Как-то незаметно пропала зона. Увезли заключённых. Исчезли охранники. Лай овчарок не нарушал ночной тишины. Нефтяники капитально отремонтировали бараки, другие сооружения. Южный вырос, население прибавилось. Всё это совершалось в великой спешке: к очередной годовщине Октября.

Учился я во вторую смену, вечером. До обеда все собственные дела заканчивал. На обед варил рыбный суп: из сушёной картошки, сухого лука и солёной трески. Приходила на обед сестра и частенько, подруга её, Выборова Елизавета. Ели они мой суп, да похваливали, больше ничего и не было. Мандолины пели и играли. Вдвоём с Борисом устраивали концерты, летом на улице. Наши «хоромы», повышенной набитости, предлагали улицу в летнюю пору, да и уклад жизни, активное общение жителей посёлка, располагали к этому. Но не долго звучал наш слаженный музыкальный дуэт. Получил Борис двойку за письменную работу по русскому языку, что зафиксировали красивой, головастой, с завитком, двойкой, во входившем в моду дневнике. Заглянул подвыпивший Сергей Кузьмич, отец Бориса, каким-то нечаянным образом в дневник сына, увидел эту красавицу и в сердцах, с краткой, но выразительной речью: «Ха-а-ат… по русскому языку… письменно…», хватанул, подвернувшейся под руку мандолиной по двойке, которая лежала на кухонном столе. Остался Борис без мандолины, а я без музыкального напарника.

Стараниями страстного любителя театра, пожалуй, и не любителя, а полномочного представителя, концерт состоялся. Отдавший зоне «положенные» годы, Матвей Нижегородский, так он себя представил: «Матвей Нижегородский, актёр областного театра драмы» и резко кивнул головой, так как делали белые офицеры в фильмах о гражданской войне, не надолго застрял на Южном. А так как театра здесь ещё не было, Матвей использовал сцену клуба для выявления талантов из народа. Нижегородский жил театром, в концертную программу, в качестве стержня, или как говорили – гвоздя программы, был выбран отрывок из пьесы А.Островского «На всякого мудреца довольно простоты». Небогатый выбор исполнителей, заставил усиленно работать Матвея, втолковывать «артистам» сценические азы. Лет пятидесяти, небольшого роста, худощавый, одно плечо выше другого: перекос от житейских невзгод, тёмная одежда, аккуратно заштопанная и выглаженная. Годы неволи не сломали уравновешенный, спокойный характер.

Бориса, с его экстримом, на сцену взяли, а меня, с моим примитивом – мандолиной, нет. Но я не горевал, не тянуло на подмостки. Тянуло на писательское ремесло. Начал писать рассказ о жизни деревенского мальчишки в суровые военные годы. Дальше изображения избы, русской печки, которую делил этот мальчишка с голодными тараканами, дело не двигалось. Я писал вариант за вариантом, нужного изображения действительности не получалось. Показал плоды своих мучений Борису. Он почитал и сказал: это что-то из Горького. Я свою тайну раскрыл, за спиной моей распрямлялись крылышки надежды. Борис тоже взялся за сочинительство. Без сомнений и кол****ий произвёл рассказ о учительнице – сухаре. Показал преподавателю литературы. Рецензия не заставила долго ждать: убрать и никому не показывать.

Так как я и Векшин Борис считали причастными, каким-то боком, к «писательству», то решили сходить к настоящему писателю. Таким оказался Анатолий Знаменский. Жил он на Вой-Воже в микрорайоне симпатичных домиков, приветливо встречавших приезжающих из Ухты своим приличным внешним видом и назначением: семье – отдельный домик. Мы слышали, что Знаменский пишет романы, один из них, «Неиссякаемый пласт», опубликован в журнале «На рубеже». И знали то, что он «сидел», и что работает в тракторном гараже и живёт в одном из прекрасных, малогабаритных домиков. Я с волнением ожидал увидеть солидного, пожилого мужчину, чуть ли не с прокуренной трубкой в зубах: таков должен быть писатель, по моему разумению. А Анатолий оказался парнем лет тридцати, простым в обхождении. Предложил чаю, поговорили, узнал, что привело нас к нему. Никакого «взгляда сверху» мы не ощутили. Рассказал о писательских трудностях и дал посмотреть рукопись, где упоминались Коба и горы Кавказа.

«Трудную» жизнь литератора мы оставили, временно, других забот и дел разнообразных, множество. Карусель жизни лихо крутилась со всё возрастающей скоростью. Вечерние сборища около уличного водопроводного крана, который находился в кожухе, обогреваемом газом, привели к тому, что все мальчишки влюбились в одну девчонку – в Машу Таскаеву, дочку офицера-чекиста, шуструю и подвижную, с шикарной копной соломенных волос. Я исключением не оказался, чувство симпатии, тяги какой-то, захватило меня. Я решил, что влюбился. Теперь стал мучить меня вопрос: что такое – любовь? Хождение в словари, художественная литература, не дали ответ на плавающую неясность. К посторонним обращаться, по столь щекотливому вопросу неудобно, да и в те годы не принято было, очень личное дело, надо нести и переваривать самому. Вопрос решился очень просто: всем мальчишкам посёлка Маша предпочла Володю с Центрального поворота, а затем и совсем исчезла из нашей жизни, в связи с ликвидацией зон, охранников, за ненадобностью, убрали, семья её уехала.

Пришла пора «Тарзана». В клубе Вой-Вожа столпотворение. Несколько сеансов в день не удовлетворяют желающих посмотреть это необычное кино. По посёлкам, то в одном месте, то в другом болтались верёвки-лианы. С дикими криками качались мальчишки. Четыре серии шли месяц. И узнали мы, что кино это досталось в качестве трофея Великой Отечественной войны нашей стране и народу. Так было написано в начале каждой серии. Необыкновенный фильм.

Школа была приложением, печальным и обязательным, к нашей жизни. Я увлёкся лыжами. С детских лет, самодельные лыжи-доски, носили нас по угорам, а вот бегать я не мог физически, из-за постоянного недоедания. Когда сестра привезла меня в Коми, первую зиму активно болел всевозможными гриппами. На день рождения получил подарок: «Справочник сельского физкультурника», сестра подарила. Книга учила как устроить спортивную площадку и, даже, стадион с футбольным полем и беговыми дорожками, и обязательной ямой для прыжков в высоту. Справочник учил осваивать азы любого вида спорта, добиваться успехов и становиться чемпионами. Были в нём выкройки для шитья из кожи футбольных мячей. Кожей, кроме собственной, мы не обладали. Вырезали и сшивали мячи из голенищ кирзовых сапог, которые находили на свалке. А другую книгу, о самолётах, зная мой интерес к самолётам, подарил Алексей, брат Бориса Векшина. Теперь, я с апломбом знатока, мог рассуждать о работе лётчика.

По справочнику сельского физкультурника я изучил все виды лыжного хода. Физически окреп. Питание без разносолов, понятия такого не было, но жили сытыми, купили ящик макарон и пекли из них оладьи. Магазин перебрался в более просторное здание. Работал в нём Илья Лазаревич. С каких краёв он появился на Южном, неизвестно, но в среде нашего, ребячьего, народа прибыль: старший сын – Володя, пошёл работать на промысел. Средний, Геннадий и дочка Нина учились в школе. Илья Лазаревич – мужик с юмором, в магазине, рядом с буханками хлеба, стояли эмалированные посудины с крышками. Я читал и удивлялся: ночные вазы, назывались.

Купила сестра лыжи, палки и ботинки, и невиданные и неслыханные крепления – ротофелы. Абсолютно управляемые лыжи с этими креплениями. Стал бегать, забыл про гриппы и насморки. В направлении второй Нибели осталась тракторная дорога, её, в качестве лыжни, я и использовал. Добегался до того, что взяли меня в сборную школы по лыжам и записали капитаном. Иван Семёнович Торопов, преподаватель военного дела, повез нас, лыжников Войвожской школы, на весенних каникулах, в Ухту на соревнования. Торопов недавно появился в нашей школе, служил на пограничной заставе в Карелии, Как видно, надоело ему шпионов ловить, взял да и приехал воспитывать лоботрясов военному делу. В Ухте поселились в одном из деревянных симпатичных домиков по улице Горького. Жили там школьники интерната. Под окнами, через улицу, весело махали нам ветки молодых сосенок парка пионеров. Была первая оттепель. Довольны были ей жители Ухты, многолюдно и весело на улицах. Нам оттепель тоже нравилась, но завтра на лыжах бегать, а на лыжне вода блестит.

В столовой переполох углового масштаба: в углу зала, где нет столов, мычит мужчина в телогрейке. Глаза его бессмысленны, во рту раскрытая опасная бритва, остриём внутрь. Качается мужик и мычит. Два милиционера не дают ему покинуть угол, но и не предпринимают решительных мер. Посетители столовой заняты обычным делом: обедают. Пока искали свободные столы, устраивались, происшествие пропало, как ничего и не было, только уборщица тряпкой подтирала следы происшедшего.

Километровый круг лыжни закольцевал парк пионеров. По этому кругу наматывали эстафетные круги. Войвожская команда лидировала, нам возмущённо свистели болельшики местных команд и, так как это не действовало, стали бросать на лыжню песок с дороги. В азарте, видно забыли они, что лыжня для всех одна. Назавтра десятка. Лыжня бежала через долину реки Ухты, круто лезла в заречные увалы, и пропетляв там, длинным спуском выводила к парку пионеров. Оттепель вчерашнюю, корова языком слизнула, небольшой морозец, но с пронзительным метельным ветром, неожиданности лыжни, не позволили ребятам повторить вчерашний успех. Третье и пятое места нас не устроили. До отъезда время было, пошли мы на «городской» уголок Ухты, на улицу Мира и попали в «автопоилку». С этого кусочка города началась застройка каменными домами. Симпатичные дома. Сталинскими, их теперь называют. Поглазели, потолкались на улице, захотели попить. Подвернулась под руку «автопоилка». Не помню, что уж написано было на вывеске, но мы сообразили, что лимонад здесь найдём. И нарвались на драку мужика с железным ящиком, автоматом разливочным. Пьём мы копеечный лимонад, а мужик, взявши талоны в кассе, суёт их в автомат, чтобы он взамен плеснул ему в стакан. Тот с рычанием плюнул что-то. Мало показалось мужику, осерчал он и с криком: « Ах ты, падла, обманывать трудовой народ!», хотел ухватить его за грудки. Не было у автомата грудков, размахнулся разъярённый неудовлетворённый посетитель и крепенько врезал автомату по морде. Снова захрипел и забулькал механизм, плеснул недостачу. Удивился мужик, удивились посетители, и мы, в том числе. «Вот так надо, вашего брата, учить!» - сказал мужик, выпил, сплюнул и с гордым видом вышел.

Театр Южного работал успешно. Видно, неплохим актёром и организатором, оказался Матвей Нижегородский, артист областного театра драмы. Несколько концертов прошли с успехом. Сложилось ядро труппы, оно задавало тон, желающих на подхват – в достатке. Всё разрушил внезапный отъезд Нижегородского. По какой причине, куда, неизвестно; но скупые мужские слёзы, не театральные слёзы, а искреннего сожаления, я видел. И было неловко от странного чувства очередного расставания.

[Alehandro]

Второе житие в Коми. Рассказ о рассказе
Виктор Проскуряков

Взбрело мне в голову: написать рассказ. О том, что юность чудесна и неповторима, о том, что в жизни есть и грозы, и метели, ясные дни и закаты, утренние зори – естественное торжество жизни. Про то, что в эту пору, деревенские девчонки привлекают сильнее, чем проблемы мира, а если проголодался, то достаточно ломтя ярушника, домашней выпечки хлеба из ячмённой муки, с сочным зелёным луком, только что вырванным с грядки, и обязательной солью, крупные кристаллы которой, таинственно мерцают в лунном свете. Ночи прохладны, окна «плачут», дорожки слёз попадают на экран занавесок. Написать о том, как угораздило меня изобразить мерзкую рожу на отпотевшем стекле оконной рамы, а потом, лунный свет перенёс это изображение на волны ситцевой занавески. Среди ночи, от дикого вопля старенькой тетки, случился переполох.

Я отслужил пограничником в Карелии три года. За время это, достаточно возмужал, женился на чудесной карелке Айно. Мы вдвоём, начали жизнь с чистого листа. Я – токарь в мастерской нефтепромысла, жена – ученик кочегара котельной, на газовом топливе. Лопатой работать не надо, топливо добровольно в топку идёт. После работы, времени свободного много, вот и начал я писать.

Карандаш и бумага. Ещё переносица, собственная. Потрёшь её и мысли появляются. Так «родился» Мишка. С малых лет работающий в колхозе. Школу начальную осилил с трудом великим, за шесть каторжных зим. И был у Мишки деревенский друг – дед Матвей. Старуха, хлопотунья Марфа, уже освоилась на сухом, весёлом погосте, среди сосен, на высоком берегу реки. Что их сблизило, малого и старого? Пока нет ясности у меня, но будет, со временем.

Встретился, после службы, со старыми знакомыми. Молодёжь разлетелась по Союзу, люди в возрасте растили смену, пили водку и выкачивали из земли нефть. И, надо сказать, во всём преуспели. Смена получилась стоящая, водку пили по праздникам, но хорошо гуляли: двери не держались закрытыми, на посёлке люди были людьми, нефть в земле не кончалась.

Соседом, занимали торцовые квартиры щитового дома по Кольцевой, оказался Жора Тихонов, Георгий Ермолаевич, мастер ремонтной мастерской. Под его началом я учился на токаря, а затем работал на Южном, откуда ушёл служить. До этого, правда, пришлось вытащить из петли Жору Тихонова, но никто и не узнал и не наградил меня медалью «За спасение…»; а Жора меня упрекнул: зачем ты это сделал? Теперь он продолжал жить, взял меня на работу, а сам любил поддать и потерзать баян, который в пьяном виде задумчиво хрипел и, не к месту, вздыхал. Изредка доставался баян мне, тогда уж что-то вразумительное, с моей точки слуха, выдавал страдалец. Играть я учился на службе, в пограничниках. Радиостанция, где я нёс вахту, стояла на некотором отдалении от остальных зданий комендатуры, помех никому не создавалось, так мы вдвоём и коротали время между сеансами связи.

Когда рассказ был написан и напечатан в газете Троицко-Печорского района, в номере, посвящённом Дню печати. Был в то время такой праздник – 5 мая отмечали. Я не понял, с какими предложениями или претензиями ввалился ко мне Георгий Ермолаевич, в состоянии сильного возбуждения, размахивая, собранной в виде палочки газетой.

-Что это такое? – с непонятием вопрошал он, у меня, совсем непонимающего потребности объяснения происходящего. Впрочем, объяснений и не понадобилось, Ермолаевич, размахивая газетой, как саблюкой, вспомнил о других неотложных делах.

Совсем иная реакция, на «первый блин», случилась у другого старого знакомого по Южному, у Шуппе Бориса Николаевича, бывшего на прежнем нефтепромысле и здесь, на Верхней Омре, начальником электроцеха. Небольшого роста, сухощавый, он был невозмутимым. За время знания его, ни разу не слышал повышенного тона, даже когда давал гонять свой мощный мотоцикл, с коляской, и мы, случалось, загоняли его по уши в снег. Брат у меня был, Борис, Борис Николаевич, учеником электрика в электроцехе. Тогда не мудрствовали заоблачно: надо тебе кадру на работу, бери и учи необходимому. Когда разогнали заключённых и освободили зону, досталась Шуппе комната в бывшем медизоляторе. Ходила наша компания – парни Южного, к Борису Шуппе. Интересно было с ним: действующий мотоцикл, фотографией увлекался, на столе стоял многоламповый радиоприёмник в полуразобранном виде, но хрипел, подсвистывал, ровно несмелый скворец в ранний прилёт. Но иногда выдавал вполне членораздельную речь и песни хора Пятницкого, оптимистичные и вполне достойные нового этапа в строительстве социализма. Своего рода дискуссионный клуб у нас был, на любые темы, без вина и курева обходились. Шуппе сидел, слушал, улыбался нашей горячности и бестолковости, сам в беседы не встревал.

На Верхней Омре застал я его за странным занятием. В магазин завезли китайские термосы, поллитровые и литровые, с птицами райскими и без них. Было начало снежной зимы, в затишье, около домов, лежали сугробы. Вот в эти сугробы, Шуппе ставил на ночь термос, залитый горячим чаем. Утром термосу была кара, не выдерживал такого экзамена, шёл Борис Николаевич в магазин за следующим.

- Как и фото твои, жизнь в рассказе есть, - такое заключение выдал Борис Николаевич. Меня же больше интересовало мнение по поводу «писательского мастерства», но я вполне был доволен наличием жизни.

Прежняя наша компания окончила существование, жизнь и действительность диктует свои варианты. Есть у меня фото шестидесятилетней давности. Девять парней, мужчин будущих, с надеждой смотрят в мир грядущий. Шестеро, из них, мужчинами не стали, ушли в мир иной, не дожив и тридцатилетнего возраста.

Писал я упорно и спешно. Откуда и зачем появилась спешка, непонятно; скорее всего, толкало желание увидеть результат непривычного своего труда в каком-либо натуральном виде. Айно читала и переписывала очередной черновик набело. Назавтра я превращал его в новый черновик, получалась разновидность сказа о белом бычке. Но упрямство молодости победило обыденность: рассказ «Дед Матвей и Мишка» переписан в окончательном виде.

В Петрозаводске жила подруга моей жены, Алма. Была она близка к кругу карельских писателей.
- Давай отправим рассказ Алме, - сказала жена. Отправили. Сидим теперь и ждём, тревожно: творение на просмотре профессионалов-литераторов.

Между дел текущего порядка, была встреча со школьным другом, Векшиным Борисом. Учился он в Московском институте Стали, не знаю, какого теперь имени, но когда поступал, то был - им. Сталина. Приехал к родителям, на Южный. Так и остались они доживать свой век на севере холодном, не перебрались в родные места Воронежья. Да и то, кто-где нас ждёт, как говорят в народе: рылом не вышли. Посидели, угостились, вспомнили прошлое недалёкое, проводил я Бориса до магазина, места старта с Верхней Омры. Больше я с ним не встречался, слышал, что он учительствует в альма-матер.

Увлекла меня фотография. Выписал журнал «Советское фото» Наскрёб денег на фотоаппарат «Москва – 2» с шестисантиметровой катушечной плёнкой, с мягкой просветлённой оптикой. Купил, по случаю, с рук, «Фотокор» довоенного выпуска. «Смена» пылилась до очередного отпуска. Получился у нас с Борисом Шуппе фотоклуб. Он начинал заниматься цветной фотографией. Я было заикнулся в собственной заинтересованности в цвете.

-Штанов не хватит,- безапелляционно заявил Николаевич.

Пришёл ответ. Из СП Карельской АССР. От Союза писателей!

-Ничего воспитательного в Вашем рассказе нет, - сообщает мне А.Титов, карельский поэт. Этим он основательно озадачил меня, в моих мыслях не было места педагогическому посылу, и дал мне ценное указание в отношении чужого огорода. Мол, у вас в Коми, своё такое хозяйство имеется. Неблагожелательно отшил. Допекли, видимо, собственные, карельские, графоманы.

Одновременно пришло письмо от Алмы, приятности в нём было больше. На писательский олимп я не поднимался, падать с него не было необходимости. Приближался май шестидесятого года, время оттепели хрущёвской и природной. Краснознамённый Май. За долгую суровую зиму надоело основное двуцветье природы: белизны и тёмной зелени ельников. Праздников майских много, на майские праздники выставлялись флаги и транспаранты, пылали они яркими островками среди серости неказистой северной весны. У меня и жены тоже намечался праздник, ещё один: ждали существенного увеличения семьи.

На Верхней Омре жили нефтяники, добывали нефть и газ. Зону ликвидировали, рабсила не нужна, обустройство месторождения закончили. Недвижимость зонная: баня, клуб, столовая, бараки осталась на радость нефтяников, строить не надо, подремонтировать. Дорога Ухта – Троицко-Печорск разделяла посёлок на неравные части: одна – жильё, щитовые дома, но уже поделенные на квартиры, с магазинами, продовольственным и промтоварным. Другая половина, бывшая зона, с жильём, баней, клубом и столовой, с весёлым заведующим, китайцем «дядей Ваней»

Отправил рассказ в районную газету Троицко-Печорска. Напечатали. Выдали гонорар: 6 руб. 70 коп., который мы пропили после литературного вечера в клубе верхнеомринском. Читали на вечере стихи, я – рассказ. Был доклад, как без него, правда куцый, десятиминутный, и потому терпимый. Делал доклад и стихи читал, собственные, Романенко, журналист районной газеты. Литературные усилия Омры представляли ещё, рабкор Долгих Яша, машинист паросилового хозяйства нефтепромысла, рубивший правду-матку в глаза, правда по мелочам: трапики прохудились, вода ржавчиной отдаёт, и другие житейские вопросы и несправедливости вскрывались. Был и стихопроизводитель, Ковакин, очень представительный мужчина, у которого была невидная маленькая жена и маленькие детишки. Как видно, на почве влюблённости, выпускал сериями стихи о голубоглазой любви.

Жена подарила мне сына. Вечером вызвал скорую с Вой-Вожа, а утром назавтра – на одного человека семья моя увеличилась. Съездил на попутках, познакомился, через двойные рамы роддома, с сыном, помахал руками, в знак признательности и благодарности жене. Занялся благоустройством комнатки в 9 квадратных метров, в двухкомнатной квартире, полученной напополам с семьёй Анатолия Осана. Правда, ему и комната досталась в два раза больше, но у Анатолия и Глафиры, жены его, сын был, Сашка, годовалый, уже на собственном ходу. С благоустройством проблем не возникло. Сварную кровать собрать, как два пальца … . Строил я деревянную кроватку малышу, строил, а получился стол универсального назначения в комнатке, и то добро.

Жена с выпиской задержалась. После ночной смены добирался к ней, обратно, от Нибели-3 до Верхней Омры, это скучный десяток километров по грунтовой дороге, часто пешком. Познакомился, ближе, с соседями. Хорошими, добрыми людьми оказались. «Калины красной» вариант оказался. Правда, тогда ещё не было «Калины красной», а вариант был.

Жила Глафира в кировской деревеньке. Работа в колхозе. Беспросветно. Получила письмо из мест, не весьма отдалённых, из Коми, из лагеря. Завязалась переписка. После освобождения приехал Анатолий Осан на «смотрины», и увёз Глафиру в Коми. В согласии жили семьи, и когда досталась мне квартира однокомнатная, перебирались туда, плакала Глафира, подружились они с Айно, и часто заглядывала к нам.

Романенко пригласил меня на редакционное торжество, по случаю выхода в свет доморощенного сборника стихов «Ручьи весенние». Сотрудники редакции выпустили брошюрку. Выглядела она неказисто, переплёт типа школьной тетради, но это было продукция собственной мысли и изделие собственноручное. Я всегда, с удовольствием, бывал в Троицко- Печорске. После замкнутого пространства посёлка нефтяников, радостно – печально смотрелась Печора, с её широкой поймой. Живо напоминала картина эта, вид родной Вычегды.

В бушлате, в парных бушлату, расклещёных брюках, при неизменной тельняшке, вбивал гвозди стихов младший Романенко, энергично помогая при этом, увесистым кулаком. Тихо улыбался и в тихой манере читал неплохие стихи Кузнецов. Снисходительно поглядывал на «молодёжь» ответственный секретарь газеты Жёлтый Василий. Он был немного старше остальных. Сидели при бутылках, и потому, чем дальше, тем громче. Приветственно отметили.

Первый год жизни, послеармейский, создание собственной семьи, заканчивался отпуском. Решили провести его у родителей. Там были все условия: спокойная чистая река, с песчаными берегами, беломошные сосновые боры, и, конечно, Харлов остров, с его разнотравьем, зарослями черёмухи, смородины, шиповника, многочисленными озёрами, в которых изобилие жирного карася.

[Alehandro]

Cысоич
Виктор Проскуряков

Я вспоминаю о Сысоиче, сельском архангельском мужике. Никаких подвигов он не совершил за восемьдесят лет, прожитых лет, среди непритязательных к жизни людей. С жизнью, у него сложились такие отношения: каждый день выполнял работу, назначенную колхозом, носил портки, неизвестного происхождения, питался, как говорили в деревне, чем бог пошлёт. А бог, в лице колхоза, посылал немного и неохотно. Что мог произвести крестьянин на тощей северной земле, при колхозном хозяйстве? Выручали несколько приусадебных соток, на которых умудрялся Сысоич посеять ячмень, посадить картошку, капусту с морковкой.
Жизнь семейная не сложилась у него. Жена попалась вертихвостка. Моя любезная – так прозывал, в годы молодые, он её. Оказалось, что любезная была она и с другими. В святки, в самые морозные дни, сдуло её обжигающим ветром «любви». Вербованый мужичок, лесозаготовитель, прихватил «любезную». Оставила Сысоичу дочку на воспитание.
Запил-загулял с горя и тоски Сысоич, но видя страдания дочки, одумался. Решительно и бесповоротно. И стал доброй нянькой и двумя родителями одновременно.
Не был в ту пору Сысоичем, Николаем - Николой соседи звали и, как ни странно, жил в деревне без прозвища. А собственные деревенские имена – прозвища, были в ходу. Порой, одним-двумя словами, обозначили суть человека или его родословную. Был у меня приятель, Коля, так он именовался таким образом: Коля оли гриши мишкина – от него и до прадеда, все, без паспорта понятные. Оля, это в наших северных деревнях, так мужчину звали, Александра.
Взяли в войну Николая на службу. Непригодным оказался для вооружённой борьбы с гитлером и назначили мост караулить через реку, большой железный мост, и ружьё выдали с шилом, которым при нужде можно в человеке дырки делать. Ничего, так воевать можно было, кашей кормили, только на посту, при мосте, при любой погоде приходилось стоять и смотреть, запрятаться от дождя, снега или мороза, нельзя, преступлением объявляли.
Простыл, однажды, Николай при выполнении боевого задания, дождь ледяной хлестал при северном ветре. Военный фельдшер лечил какими-то облатками. Долго лечил, но то ли фельдшер был не стоящий, то ли облатки были старые и выдохлись, но жар не уходил.
Написали командиры тогда письмо дочери Николая –Марфуте. Так, мол и так, приезжай забери своего отца. Негоден он больше к службе. А Марфута уже выросла, в справную бабу превратилась, несмотря на колхозные ненормированные работы и плохой приварок.
Выпросила Марфута у председателя день и лошадь, бросила в розвальни осоки и соломы, сена дали только для еды лошадке, забрала отца и поместила на печку. Горячие кирпичи и травы соседки-старушки, не скоро, но выгнали хворь из Николая.
К весне совсем оклемался Николай, но был страшно худой и заросший, начал уже превращаться в Сысоича. Не замечал он этих перемен, втихаря, начал на баб заглядываться.
А что делать? У дочки мужик есть, но завалящий; сынок, это значит внук Сысоича, пострел, так и перебирает тонюсенькими ножками по избе.
- Не любишь, ты, папаня, Егорку, навроде, как и не внук тебе, - сетовала Марфута.
Молчал Сысоич. Он не мог терпеть непутёвого зятя, а Егорка весь в него, ничего от Марфуты нет. Сысоит видит: сыт внук, никто его не обижает, вот и ладно, пусть живёт и подрастает…
Проблема с женитьбой разрешилась неожиданно и быстротечно. Не приспособлен Сысоич выбирать подругу, они его выбирали. В соседней деревне жила разбитная, бездетная вдова. Она и «подобрала», списанного из армии, мужичка. И стал мужичок носить обидное наименование – деревенщик, что означает: ушёл к бабе жить в её избу. Хотя и слаб ещё был Сысоич, но на первых порах, вполне соответствовал мужскому положению.
Время шло. Стали возвращаться с войны уцелевшие мужики. Несли они с собой боль утрат, изувеченность организма и блеск боевых наград. Вернулся сосед Сысоича. Работать в колхозе не спешил.

- Осмотреться надо, прийти в себя,- такую программу жизни объявил он во всеуслышанье. И начал приходить. С утра, нацепив медаль «За освобождение Варшавы» на фуфайку, спешил в лавку за одеколоном.
- Побриться пора, - и за углом магазина совершал эту процедуру.

Новая супружница Николая, для успешной жизни, выгоняла самогон. На общие работы в колхозе ходила исправно, без пропусков, бригадир, правда, делал ей поблажки, на работу отправлял, которая полегче и не такая пыльная.
Самогон, причина – понял Николай и возмутился.
С тех пор и поехала кривая раздора. Тут ещё и новый сосед присосался, кончились у него одеколонные деньги, а пить необходимость была. Осерчал Сысоич, выбросил кадушку с брагой с печки и получил за это революцию и гражданскую войну за один заход.
И отныне скончался медовый год. Переселился Сысоич в избушку, где высыхала сбруя колхозных лошадей, была избушка в его ведении, работал он, к тому времени, конюхом. Тихо и тепло, ворчит и поплёвывает чайник на раскалённой печке. Терпко несёт лошадиным потом от высыхающей сбруи. Привык Сысоич, притерпелся к парфюму этому, всё лучше, чем кавалерийские наскоки бывшей шалавы. Тепло буржуйки и спокойная жизнь – умиротворили, успокоили Николая, но понимал он, что так прожить не получится.
Указали ему в колхозе на пустующую избу, подремонтировал и заселился. Домашних забот немного, себя обиходить, вот и все дела. Работа, дом, скудное питание… Приелась такая жизнь. И придумал Сысоич:
- Заведу-ка вместо бабы корову, бросишь ей сена, дашь водички попить, а она и молочко отольёт, и телёночка принесет. А уж лаяться, как бывшая моя супружница, корова не будет: не столь ушлая скотина.
И заимел тёлушку мужик. Смеялись колхозники: лучше бы бабу очередную «приобрёл».
- Сыт по горло, - отмахивался Сысоич и продолжал жить в спокойствии и уединении. Не общительный был человек, лошади и телушка принимали его таким. Выписал колхоз пенсию, вначале 12 рублей 50 копеек, а через несколько лет – 20 рулей отвалили. И зажил старик королём. Но с каждым годом тяжелее становилось содержать коровку Маньку… Привык капитально. Понимающе смотрела она своим большим глазом на хозяина и охотно принимала подачку перед дойкой: кусок круто посоленного хлеба.

«Пойду я к Марфуте жить, - решил одномоментно Сысоич.

Приняла Марфута. Поселила отца в горенку. И для коровы места было сколько хочешь, пустовал хлев. И, даже, обряжать корову стала, а Сысоич ударился в рыбалку. Почти каждое летнее утро сидел Сысоич при удочке на перекате реки. Там на дне камешник. Рыба любит под мелкими камешками искать съедобное, а река и рада стараться: быстрым течением гонит камушки, муть поднимает. Тут, в мути, пасутся лещи и Сысоич.
Одурело кричали петухи за рекой и ничего не мог поделать рыбак. Только от возмущения тряслась отсыревшая при утренних росах борода:
- Распугают, поганцы, всех лещей…
Довольствовался одним. Уходил домой. Дочка, подоив корову, топила печку. Свежего леща заливали сметаной и на большой сковороде ставили в жаркую печь.
В пенсионный день уходил Сысоич в соседнее село, где была почта, получал свою пенсию, покупал в сельпо чекушку за рупь сорок девять, причащался, и начинал наводить порядки:

- Сейчас зарежу корову и пойду сдаваться в милицию.

Покричав некоторое время, внезапно успокаивался и засыпал там, где в этот момент находился.
Я знавал его в это время, простой и трудной жизни колхозника-северянина, не избалованного рублём и, даже, разнообразием стола. Исправно ходил на работу, топил по субботам чёрную баню и был доволен «отпущенной пензией». Претензий, ни к кому и ни к чему не имел, во всяком случае, простого бурчания или революционных высказываний, я от него не слышал. Это поколение было приучено жить молча.
Соседи рассказали мне о его кончине: пережил он дочку и замёрз в нетопленой избе. На кладбище, что охраняют раскидистые весёлые сосны, стоит одиноко, потемневший от времени, непритязательный крест.

[Alehandro]

Итальянское окно
Виктор Проскуряков

Как на архангельский Север попало итальянское окно? Скорее всего, через Питер. Ходили на заработки крестьяне, «лишних ртов» пристраивали к родственникам, зацепившимся за городскую жизнь. У крестьян деревень, что прижились по пойменным лугам и берегам нижней Вычегды, был свой отхожий город – Питер. Оттуда и пошла мода на это необычное итальянское окно, широкий глаз которого, пристально разглядывал окружающую жизнь. Дома ставили с экономными окнами, меньше окно – меньше тепла уходит на улицу, меньше стекла требуется; но, то у одного дома, то у другого, выскочит боковуха-горенка с трёхстворчатым итальянским окном.

Широко и удивлённо смотрит оно в мир белых ночей, когда в призрачной дымке кипит половодье, неудержимая сила выносит снеговые запасы тайги. Затоплены луга и подтоплены веретии. Дома, в иные вёсны, cтоят в воде. Полы подняты высоко, вода пятки не мочит, лодка-трёхопружка, деревенский транспорт в пору большой воды, на привязи, у крыльца.

Раздолье стихии. Непродолжительно оно. Вал полой воды уходит в низовье, на земле остаётся плодородный ил. Тепло мая-июня, удобренная почва, нескончаемый день, гонят зелень травы и листа. Пойма реки – в весёлом летнем торжестве. Птичий гомон, такой необычный, после зимних песен ворон и сорочьих склок ранней весны, понемногу приедается и уже слух не выделяет его из праздника пробуждения.

Александра Фёдоровна, в деревне – Фёдоровна, летом живёт в маленьком домике, который без обиды перенесёт название «избушка». К избушке приткнулась банька, построенная по манере и подобию белых бань архангельского Севера. Есть закуток-предбанник, где можно натянуть первичные штаны; в самой бане, пол и полки выскоблены до состояния первородной древесной белизны. Печка-каменка прожорлива, дров на неё не напасешься, но, когда вода в котелке закипит, можно смело на полок залезать и париться. Сухой пар со вкусом берёзового листа, сбрасывает с Фёдоровны пару десятков лет. А ей уже за восемьдесят.

Зимой она в Питере-Ленинграде, у дочки, по второму заходу. Первый приключился до революции, «в люди» ушла Александра от нужды. В прислугах у обрусевшего немца служила, палат каменных не заработала, а дочку приобрела.

В разгар войны, в очередной голодный 1943 год, переехало наше семейство из города, райцентра, села Яренска, в деревню Паста, на деревенские «хлеба». Работник у нас был один, моя матушка – Ольга, тоже Фёдоровна. К сестре переехала и нас с собой взяла. В ту пору Александра жила одна в большом доме: четыре избы и горница, хлев, поветь, баня, амбары. Всё под одной тесовой крышей. Определили маму на скотный двор, отца в колхоз не взяли: инвалид, сто метров пути, без передыха, его рекордный «забег».

Стали жить на подножном корме, как колхозная скотина. Но с преимуществом: скотина выедала траву на поскотине до чёрной земли, а у нас были заливные луга с богатыми травами, с черёмухой и шиповником. Не было запрета травку не еду щипать.

С рассветом начинали топиться печи. Хозяйке, до прихода бригадира, успеть справиться с домашними делами, приготовить немудрёную еду на день. Много забот висело на хрупких женских плечах, хозяина забрали воевать, да там и остался, лежит в братской могиле, в неизвестной далёкой Трансильвании. Знающие люди сказывают, что и зимы там не бывает, всё лето да лето, надоест такая жизнь. Зимней передышки нет.

А у бригадира худая жизнь: обязанность у него такая – гнать на работу. Это у нас так, в Пасте, в первой бригаде колхоза говорят, и в других бригадах тоже. Не могут люди, то есть бабы и старики, полуголодные и полураздетые, годами работать без выходных, а об отпуске и понятия даже нет. Вот и приходится гнать.

И люди идут и работают, куда денешься. При самой большой нужде, дадут авансом пудик ячменя, пополам с мякиной. С травами, со мхом, с соломой, глядишь, и тянешь некоторое время.

Мне казалось, что у нас самый большой, с самым настоящим названием колхоз: Красное Заречье. У нас, даже трактор работал, железный, сам щупал колёса со шпорами. Вот если бы он, трактор, ещё бы и заводился, совсем бы хорошо было. А так, пытается крутить кривую заводную ручку молодая красивая трактористка, не получается у неё, сядет, вытрет нос от машинного масла, и плачет.

Но иногда заводился, стрелял, с выхлопной трубы, в небо чёрными кольцами, а потом начинал двигаться. Блестели надраенные землёй шпоры, рядом блестели наши пятки, любили мы наперегонки с трактором бегать, обгоняли его.
А то, однажды, съехал в яму, где мы карасей ловили, трактор всем колхозом вытащили, а караси ловиться перестали.

Четыре бригады: в Пасте две, в Лопатине и Шордыни по бригаде. И хотя не было радио и телефона, мы не оторваны от жизни. Молоковоз каждый день отвозил молоко в Ирту, письмоноска работала, школьники учились в семилетке, да и мало ли кто по своим нуждам попадал, даже в город. Райцентр по имени не называли, так и говорили: пошёл в город.

А мы уехали из города. И ещё уехали из города, только настоящего, из Питера, Фёдоровы. Тёти Саши дочка Катерина с мужем Иваном и детьми. Все поселились в доме Александры Фёдоровны и место ещё на семью осталось.

Товарищ у меня появился, а то кругом одни девчонки. Валентином, Валькой звали его. Был он под немцами на Псковщине, с другой бабушкой, партизанил: насобирал патронов и наших, и немецких, запрятал в плиту, а бабка возьми и затопи её… Дом уцелел, а плиты нет.

Носил Валька одежду, на которой не было ни одной заплатки. Я рядом с ним стеснялся находиться, и ему тоже, вроде, было неудобно отличаться.

Недолго пожили питеряне, затеяли строить в пригороде Ленинграда жильё и уехали.

Пришлось продать Фёдоровне дом, не мог осилить зять Иван стройку, на два этажа размахнулся, а у самого здоровье войной подорвано. Купил дом колхоз под правление и под клуб, а хозяйка опять в питерянки записалась.

Но не жилось Александре в Ленинграде, не было покоя без родной деревни, снилась полая вода, снились заливные луга, скучала по соседям.

И решилась, и построила избёнку и баню рядом с бывшим своим поместьем, возле ям, где водились караси и куда съехал, однажды, незадачливый трактор. Заглядывали летние зори в итальянское окно избушки Александры, точно хотели убедиться: в здравии ли неугомонная старушка.

Протопит русскую печку, сварит картошку и сидит у итальянского окна и разглядывает луга, заросшие ивой, черёмухой, шиповником, травы некошеные, вытоптанные скотиной. Мимо дома идут люди в магазин, поговорит с ними, хлеба принесут.

Через Лопатину, по Островкам, по сенокосному угодью, прошли мы с матушкой неспешно, с удовольствием, разглядывая и вспоминая. Два десятка лет прошло с тех пор, как окончилось постоянное наше житьё в «Красном заречье». Возле бывшего правления колхоза перекинут бон, плавающее сооружение из брёвен, через протоку озёрную. Боялись мы в детстве этих глубин, не купались, отпугивала тёмная вода.

Шли мы проведать Александру. Накануне собрали черники на Вадьинском бору и матушка решила:
- Отнесу я чернички сестричке, не доберётся она до леса, небойсь на печке лежит.

И точно. Зашли в её избушку, а с печки голос:
- Ково ето бох даёт?
Лежит Фёдоровна на печи и журнал «Огонёк» рассматривает. Читать она не знала, картинки рассматривала и толковала их с очень большой фантазией.
- Как знала, что гости будут, картошки много наварила.
Я заглянул в чугунок на шестке, полдесятка картошек сиротливо прижались к донышку.

Оставил я сестричек плести разговоры, отправился вспоминать детство.

С чего начать? С тёткиного дома, где жили в лихую годину? Но его нет. Изба на выставе перевезена в Ирту, куда делся собственно дом, нет сведений. Мимо ям карасёвых, какие они мелкие стали, отправился на былую поскотину, заросшую ёлками.

Там, по весне, появлялись пестушки, зачатки хвоща, первая съедобная травка. Сейчас конец лета, быть их не может, придётся поискать других спасителей от голодухи - обабков, луговых белых грибов. Росли они в ельнике, но колхозные коровы наловчились их поедать и нам грибы не доставались. Нашёл я прятку: под лапником ёлок, лежащем на земле, грибы были недоступны скотине, а я имел столько соображения и мощи, чтобы приподнять эту крышу.

Теперь и грибов не было, и коров колхозных тоже…

Забава и утеха детства – Гагери. Откуда столь странное название углубления в песках, заполненного вешними водами: купальни нашей. На Вычегду нас не пускали, да и мы сами боялись течения и глубин судоходной реки. А Гегери, это то что нам надо…

Но до Гагерей я не дошёл, как не дошёл и до Клементия, до мельницы на краю бора, спасительницы, перетиравшей всё, что попадало под её жернова.

Манили озёра-старицы вычегодские – Ивтый, Шортый, Большое, Исток, с его окунями и подъязками, озеро Чёрное, с его зимним замором, когда ошалелая рыба готова выпрыгнуть из проруби на лёд и вертлявая луговая речка Проска…

Посидел я на упавшей елке, попробовал жевать серку с неё, горько и совсем несъедобно, не то, что было в детстве. Совсем не то…

На обратном пути перехватил меня Боря Обросимов, сосед бывший и приятель. Зашли в его новый дом, впритык к старому построенный. За бутылкой вермути повздыхали: а, помнишь…, а знаешь…

И рассказал Борис, как «шефствовал» над Фёдоровной: и ей было хорошо, и ему на выпивку перепадало.

- А вот, однажды, в сентябре было дело, картошку уже копали. Сижу, перекур делаю, смотрю, Фёдоровна с чердака корзинку выбросила. Попрыгала корзинка по лестнице и в картошку упала. Под картошку, думаю, готовит. Сижу дальше, и взяло меня подозрение: долго что-то она на чердаке. Пошёл посмотреть…
- Мать честна… Лежит Фёдоровна в борозде и глазами на небо лупает, вижу, что без большого соображения.
- Борька, это ты или не ты? – неуверенно, тихим голосом спрашивает Фёдоровна.
- Навроде ты…, а то лежу я в райской зелени и вдруг вижу, андел является, что-то на соседа вовсе похожий, неужели, думаю, с такими образами там работают.
- Значит я ещё живая… Хотела корзину выбросить, а получилось наоборот: корзина там, а я здесь…

- Вот так и живём, с весёлым летом и зимой занудой, - покрутил Борис в руке пустой стакан, - летом хоть дело есть, все озёра с бреднем облазали, карасов уйма… Зимой печка притягивает, все бока отлежишь.

Мама, наверно, заждалась… Вышел я от Бориса, огляделся. Нет ближних домов, нет соседей. Дом Гобановых ещё стоит, но никто не живёт там. Чертополох сплошной колючей стеной преграждает подходы к нему. И нет домов Ваньки царькова, Пашки ивашки, Уточки, ещё одной Ольги, у которой была мельница, с ручным приводом. Она так выручала нас в лихие времена. Но главное, нет прекрасного здания начальной школы, беспощадный огонь сотворил своё недоброе дело.

А вечер вступал в свои права. С ближних озер по низинам полз туман. Ребята на мотоциклах «летали» по лугам: гнали коровушек на вечернюю дойку. Какая-то пичуга несмело пискнула несколько раз и стыдливо умолкла: прошла их пора, пора любви, свадеб и забот о потомстве.

И стало грустно мне, то же и у нас, у людей, только цикл жизни более растянутый, основательный что ли. Но всё уходит…

Нет теперь и Александры Фёдоровны, а домик её, с итальянским окном, продолжает жить: принимает приезжих рыбаков да охотников.

[Alehandro]

Кривая берёза
Виктор Проскуряков

ПАВЕЛ

На моём письменном столе не пишутся письма, ушла пора написания на бумаге пером, зато уютно расположился ноутбук (слово то какое застряло в нашем обиходе), есть место для словарей и справочников, для дежурной кружки крепкого горячего чая, для блокнота и карандаша с мягким грифелем, иногда случается потребность в срочной записи.

А за окном серенькая и такая привычная природа нашего Севера, но разбавленная яблонями. Соседство сосен и яблонь –необыкновенно. Особенно весной, в пору цветения яблонь, сосен и белых ночей. Северо-запад, куда сваливается уставший шар солнца, не теряет румянца до восхода. Ему, восходу, передаётся радужный набор торжества очередного дня жизни.

Нас двое. Я - пишу, вернее, печатаю одним пальцем. То прозу, то стихи. Бывает и вместе они уживаются в написанном. Так спасаюсь от дум кипящих. Физически одряхлел, но каши ем, килокалории расходовать надо, вот они и используются в написании.

И ещё. На столе стоит иконка и смотрит на меня и на мои усилия высказать что-нибудь вразумительное. Смотрит на меня святой праведный Иоанн Кронштадтский строго и вопросительно:

- То ли ты делаешь, делом ли занимаешься?

И каждый раз я пожимаю плечами и развожу руки: а что мне остаётся делать, если в строю остаётся голова в исправном состоянии…

Для меня он, прежде всего, земляк, архангельский пинежский мужик. Отец мой рассказывал:

На побегушках был у хозяина парикмахерской в Питере: воду согрей, волос убери, в лавку сбегай, а в лавке конфетки карамельки в бумажке с картинкой. Так их хотелось, даже не глядя на них слюна текла.

Со временем, стали давать какие-то копейки. Тут уж я оторвался. Куплю карамелек и в укромном местечке только успеваю бумажки разворачивать, даже и не разглядывал их. Такая вот сладкая жизнь началась у меня.

Но в скором времени и кончилась. Не выдержали молодые зубы такого напора, болеть начали и часто с опухшей щекой ходил. Хозяин ругался и не допускал к клиентам, а обслуживал я в зале, в который принимали простой люд, на их головах руку набивал, им обветреные лица намыливал.

Не знаю, в шутку или всерьёз, хозяин буркнул:

- Сходи к Иоанну Кронштадтскому, он, говорят, всем страждущим и болящим помогает.

Легенды ходили по Питеру о необыкновенных деяньях Иоанна Кронштадтского, священника Андреевского Кронштадтского собора. И предстал я пред светлые очи Иоанна с подвязанным платком лицом, на котором одна щека была толще другой раза в три.

Расспросил меня, довольно головой покивал, узнав, что я тоже с архангельских краёв. Наложил тёплые ладони мне на голову, постоял так некоторое время и сказал:

- Иди, сын мой, не будут больше болеть твои зубы…

Так и сказал, глядя в глаза мои.

В самом деле, забыл вскоре о зубной боли, и хоть и крошился зуб, но молча…

Смотрю я на Иоанна Кронштадтского, представленного иконой, и какое-то родственное чувство шевелится во мне после отцова повествования. И хотя нет ни того, ни другого, для меня они близки и рядом. Можно поговорить и посоветоваться.

Электронный будильник мерно, неумолимо, отсчитывает секунды времени моего пребывания на такой противоречивой, но прекрасной по сути и образу жизни на Земле. Обыденная жизнь обыкновенного человека. И, вместе с тем, узнаваема, но неповторима.


Вечная благодарность и поклонение Творцу нашему, за то, что довелось мне участвовать в эксперименте ЖИЗНИ на обитаемом островке вселенной.


КРИВАЯ БЕРЁЗА


Так уж случилось: посрeди отборного соснового бора-бeломошника, посeлилась бeрёзка. За нeсколько сот мeтров, могучим дыханиeм шалоника, заброшeно ceмeчко приболотных бeрёз. Живучая оказалась порода, сумeла найти капли влаги на голых пeсках, и, чeрeз год, на тонeньком стeбeлькe-cтволикe привeтливо блeстeли листочки.

Нe пожалeли грибники-ягодники, надломили юную бeрёзку. Но жажда жизни не дала засохнуть чуду: выросла бeрёза. В нeясный шипящий гул сосeн, согласно пристраивался хлопотливый лeпeт листьeв одинокой бeрёзы. Всем она хороша, и белой кожей, и длинными косами, но сломанноe в дeтствe тeльцe нe изросло, нe cмогла бeрёзка одолeть свой нeдуг.

Стали нeдобрыe люди звать eё – Кривая бeрёза, а вслeд за ними привыкли так называть и житeли окрeстных дeрeвeнь. Подчиняясь годовым прихотям, отращивала длинные косы, перекрашивала их со временем, теряла, впадала в долгий зимний сон. Круговерть метельных снегов да тоскливый вой голодной волчьей стаи напоминали Кривой берёзе о нескончаемости жизни.

Грохот моторов, вонь и копоть, исходящая из стальных чудовищ, заставили взволноваться местное лесное население, в образе сосен и Кривой берёзы, и вспомнить прежнее безмятежье.

И нет уже больше покоя. Пылят и грохочут стальные уроды. День и ночь. Вываливаются из утробы колесниц люди, обламывают ветки берёзы, пропадают длинные девичьи косы, срывается белоснежная одежонка.

***

Мы решили: не трястись на пыльном автобусе пять километров, до Кривой берёзы. Мы – это три мужика из деревни Исток, два молодых и старый, отец и сыновья: младший – Павел, старший – Иван.

Младший, в последние сутки пути, скучал на пароходе. Отслужил три года в пограничниках и вернулся на родину. Когда кончилась крутизна правобережья и пошли заливные луга, с засильем кустарников и черёмуховых зарослей, сильнее застучало сердце: узнаваемые родные места.

Обычная толпа на дебаркадере, по делу и зеваки. По делу – это встретить, проводить кого-то, близкого или знакомого. Перехватить в пароходном буфете пару пива: высший пилотаж выпивох. И ничего, что буфет, при таких случаях, сплавляет просроченное пиво, зато оно пенится и пузырится почище шампанского. Зеваки – люди любознательные, им до всех и всего дело есть. По уходу парохода они обстоятельно обсудят всё увиденное и услышанное. Вот здесь и зарождаются небылицы местного масштаба.

Павел не ожидал такой встречи. Пахнул, разогретый июльским солнышком гудрон дебаркадера, отцовские усы пощекотали щёки, брат Иван приветливо протянул руку.

Брат Иван уже отслужил. В Северном флоте. В стройбате. Северному флоту лес рубили и обрабатывали. Дело нужное, но как-то не особо военное. Но брат не обижался и не выказывал внешне своё недовольство. Приезжал, в самоволку, с Нименьги, с беломорского побережья: гимнастёрка и галифе, но на погонах надраенные латунные буквы СФ.

Разнотравье заливных лугов… Давно Павел не слышал жаворонка над цветущим привольем, так уж старалась эта малая птаха, славя пригожий день, травы, где построено гнездо и где хозяйничает подруга…

А ноги заплетает мышиный горошек, тимофеевка, клевер, в низинах пырей, с головой окунаешься в это зелёное море.

- Ну, что, сыны, перекур? – устало опустился на бревно-плавник отец.

Да и то: за семьдесят перевалило старому, а одет по всем правилам самостоятельного старика. Из снятого суконного кепаря-аэродрома и от седой головы – пар, брюки заправлены в кирзовые сапоги, сатиновая рубашка застёгнута на все пуговицы. Никакого послабления. Остро запахла горящая махорочная самокрутка, а из полевой сумки отец достал поллитровую бутылку водки, белого вина, по определению жителей Истока.

-А вот стакана нет, как быть? – седая голова подсохла и готова была к решению бытовых неотложностей. Из жестяной баночки из-под зубного порошка «ТЭЖЭ» высыпана махорка, баночка помыта и готова к разливу спиртного, так же, как и души Ивановых.

Расположились Ивановы на берегу лесной речки-ручья. Тёмный настой болот, из которых веселилась и перекатывала песчинки вода ручья, был необыкновенно приятен и свеж. Павел с удовольствием попил воды, зачерпнув берестяным дежурным ковшиком, приписанным к переходу через ручей.

Тяжело, под корку ржаного хлеба приживалось белое вино. Но затем, чудесный день, день возвращения на родину, день встречи, ещё похорошел, набрался спелости и довольствия. Теперь уже в три махорочные самокрутки дымилась стоянка, а отец расчувствовался, пустил старческую слезинку от радости единения с сынами.

- Мне тоже довелось послужить, в 15-ом году записался охотником.
Друга призвали воевать, и я решил спасать Веру, Царя и Отечество, помнится мне, от Вильгельма.

Я в те годы в Питере жил, парикмахером работал, холостяк, прилично зарабатывал, сига по-польски едал и булочку французскую, которую сожмёшь рукой, отпустишь, а она опять такая же. Как сыр в масле катался. Дурь погнала приключения искать…

Тут отец надолго умолк, задумался…

Цвёл июльский день. Слабый ветерок заречья доносил запахи скошенных трав. Высоко в небе трепыхался жаворонок, ещё выше, крутил круги коршун, мощный воздушный поток поднимал его. А здесь, под ногами, ласково голубели пучки луговой герани, как капельки крови проглядывали гвоздики, лютик уверенно завоёвывал луга. Пропадали луга, истощались.


***
ОТЕЦ

Отец сидел на краю «своей» пожни. В детстве, до ухода «в люди» в Питер, пожня эта, обществом, была отдана Ивановым. Вот под этой могучей пихтой спасался от сенокосного дождя, и был тогда мал, мала и пихта.

Оба сына рядом. Выпитое вино бодрит. Махорка привычно потрескивает в очередной самокрутке. Спешить никуда не надо. Привольно и хорошо. Вот в озере, в которое впадает лесной ручей, ходят стайкой подъязки. Сходить бы с удочкой на зорьку.

- Папа, ты что-то забыл? - Паша лежал на спине и глазами обнимал бездонное небо.

- Нет, не забыл, наоборот, вспомнил… попутно… Удивительно, в 22 году, из плена, я вот так же, и в эту же пору, добирался до дома. Отец умер, а мать старушка жила, ждала и даже невесту мне подобрала… А я, только от одной невесты, от чудной Илонки.

Как в жизни всё расписано, какие неожиданные крутые повороты.

Стреляют, оказывается, на войне из пушек и винтовок. Пришли с маршевой ротой в какую-то польскую деревеньку, определили нас в сарай на ночлег, а утром и началось… И беспрестанный грохот, и свирепый лай пулемётов, и треск ружейный… Все куда-то побежали, а я с другом замешкался. Вот и чужая говоря слышна.

- Сдаваться надо! – кричит мне друг. Уж он то знает, он в учебном отряде два месяца был. Под Питером.
-А как сдаваться?
- Очень просто: бросай ружьё и поднимай руки вверх.

Так мы и сделали. Только развели нас сразу: друг – унтер, а я даже и на солдата не похож. Увели его, а мне махнули рукой, иди, мол туда. Я и пошёл в плен, на семь лет получилось. И лихо было и голодно, и работу всякую приходилось выполнять, но как узнавали, что я питерский мастер-парикмахер, сразу наступало облегчение.

Стал я Миклошем в Венгрии, у хозяина парикмахерской. Застрял капитально. Причина – молодость, вино и дочка хозяйская, Илонка.
Слюбились мы. Дело к свадьбе двигалось. Всем хороша девка: и статью, и нравом. Да вот беда, болячка на губе не проходила, думал я, рак, и боялся. А там и обмен пленными объявили. На родину потянуло, необъяснимо, от хорошей жизни. В родную деревню… Двадцать два года как уехал…

ИВАН

Любил лето Иван. И себя в лете любил. И соседскую девчонку-женщину попутно. Вот и сейчас места не находил, расселись тут, тары-бары разводят, полсотни раз слышали это. Бутылку водки выпили, ещё бы добавить, в сумке пусто. Домой надо, дома есть… припасли на встречу.

Тянула Ивана летняя пора в деревню. И весеннее раздолье полой воды. И охотничья осень… Улыбнулся Иван, вспомнив, как «подстрелил» пару светленьких на дороге до Кривой берёзы.

В тот год, когда демобилизовался, снега долго ждали. В соседнем селе застрял, у друзей детства. Выбрался от них без копейки и с пошатнувшимся здоровьем. И вот как повезло. С проходящей полуторки окликнули:

- Парень, где у вас магазин?

Мою больную душу посетила возможность. Мужики ищут магазин, значит нездешние и с рублём, можно приписаться к ним в компанию. Меня здесь каждая собака знает и я с каждой знаком. Нет проблем. Затоварились. Выпили. Запели, засвистали соловьи. Нет, соловьи не запели, по случаю глубокой осени. Это душа возрадовалась.

А хлопцы были вербованные на лесозаготовки. Ехали на работу в Приречный лесопункт. И я, «оказывается», туда же добирался.

Иней щедро покрыл придорожные пожухлые травы. Нахохлился безмолвный лес. Гудели провода, вместе со столбами, связь бежала рядом с большой дорогой, говорят, ещё в царское время телеграф придумали.

Не доехал я до Кривой берёзы. Неспешно катила полуторка. «Нашёл» в кузове машины вещмешок, а в нём, с приятным стеклянным стуком, беседовали поллитровки. Кабина веселилась напропалую. От солёных анекдотов и лошадиного ржания придорожные ёлки возмущённо взмахивали лапами.

При переезде через ручей, на подъёме, машина еле тащилась, и я, прихватив пару бутылок, вывалился через задний борт. Куст можжевельника принял меня и прикрыл от машины. Хотя ей было совсем не до меня. И мне тоже стало весело.

- Не пора к дому двинуть? Мать там заждалась, все глаза проглядела…

Встали, пошли. По берегу протоки вышли на высокий берег реки. Вольным воздухом и простором ошарашило в очередной раз. Сколько живёшь, никак не привыкнешь к дикой красоте и мощи многоводья. Над стремительным потоком носились ласточки береговушки. Тяжёлые чайки важно вышагивали по мокрой кромке песчаного берега. Река торопилась жить. Недолгое северное веселье. Пройдут какие-то пару месяцев, поплывёт золото листьев, и будет река задумчива и хмура: не хочет она ледового плена.

И полетят птицы на юг, туда, где тепло и прокормиться можно. А я на север: деньжат подзаработать. В деревне какие заработки? Трудодни… Куда их? Собаке под хвост. А хорошо жить, когда рубль в кармане, и друзья водятся, и нос в табаке.

ПАВЕЛ

Всплакнула на радостях матушка… Такая она стала маленькая и сухонькая. Я долго не мог расцепить руки, обнявшие маму. И у самого что-то подозрительное шевельнулось в уголке глаза.

А на столе заждался обед, исходил жаром чугунок со щами, в глиняной латке румянилась картошка. Всё с пылу, с жару: мама специально протопила печку попозже. Но царём всего пиршества был, конечно, домашний хлеб – ярушники. Не настоящие ярушники, не из своего ячменя, выросшего на пяти сотках, обмолоченного на звонком промёрзшем гумне весёлыми цепами, а из прозаической покупной ржаной муки. Но изделие матушкиных рук было выше всякого одобрения: остался в горячем разломе хлебушка аромат и дух неспешного июльского тепла скромного российского поля.

После съеденного и выпитого, после неспешного обеденного разговора, брат Иван достал главное своё приобретение: ижевскую двухстволку бескурковку двенадцатого калибра.

- Ну, пограничник, пойдём попробуем этого зверобоя и тебя проверим, умеешь ли ты стрелять…

Отказываться было бесполезно, да и обижать его не хотелось. Пошли. Набрали пустых бутылок и пошли на берег реки.

В среде охотников округи Иван считался непревзойдённым мастером стрельбы влёт. Да и то, метровому облаку дроби трудно было разойтись с неспешным взлётом кряквы.
Из-под обрыва вылетали вверх бутылки, я швырял их в голубизну подобревшего неба, следовал грохот двенадцатого калибра и бутылки падали на песок. Пять выстрелов, пять не разбитых бутылок. Сердился брат, протирал очки, заглядывал в дымящийся ствол.

У меня получилось. Пять вылетов, пять бутылок вдребезги. Недобро глянул брат на меня. Привык он быть первым. Но ничего не сказал. Ушёл к соседке, к Маше.

Выросла девчонка, вытянулась. Одна беда: короче одна нога другой. Пыталась помочь деревенская повитуха, но ничего не вышло. Махнули рукой, живёт, и ладно. Повзрослела девка, симпатична на личико оказалась, но физическая ущербность не давала жить нормально.

Время и природа берёт своё: прижила она парня от парня, теперь очередь до Ивана дошла… Пора ему, пора, семью заводить, тридцать лет уже стукнуло. А всё неприкаянный, неприбранный.

Батарейный приёмник «Искра», славно так, выдаёт «Свадьбу с приданым». Работают люди, веселятся, переживают, какая жизнь без этого. И мы, в своём захолустье, соучаствуем вживую. Купил отец приёмник, скопил деньги и купил. Пенсию нежданно недавно объявили. В двадцать рублей.

И я, совместно с влюблёнными, переживаю и вздыхаю. Есть о чём и о ком. Всплакнула и осталась моя любимая в далёком краю. С неопределённостью: когда встретимся. Брату лучше: шаг и на месте. «На крылечке твоём каждый вечер вдвоём…». А до моего крылечка полторы тысячи вёрст.

А солнце, между тем, катилось к закату, с явным намерением устроиться на ночлег, все в той же, северо-западной стороне окаёма. Боры беломошники там, ещё не вырубленные, но сумеет солнышко устроиться на короткий отдых в этих лесах.

На помойке отыскал ржавую консервную банку. И тут же накопал червей. Рыбачить с Иваном решили. В паре километров, на старице, в большую воду ёлки подмыло, упали в воду. Говорят, в них окуней больших водится несметно.

Не стал я расспрашивать Ивана о его зазнобе, захочет поделиться, сам расскажет. Любовь – дело тонкое.

Окуни не клевали. Уж низкое солнце позолотило ельник. Вечерняя зорька подходит. А эти окуни и в ус не дуют, даже вездесущие ерши подались в края иные. Я ничего. Горит костерок, дымок небо красит, жаром комаров гоняет. А брат заскучал:

- Схожу до магазина, недалеко, пара километров, пузырь принесу.

Я пожал плечами, давай, коли есть охота. Недалеко, в пожнях, стрекотала косилка, фыркали лошади, отчаянно матерился косарь, то ли на лошадок, то ли на жизнь свою неудачную, хорошо ещё, что запрохладело ввечеру. Мужики, небось, у сельпо гужуются…

Вернулся брат. С гордостью вскинул пузырёк: светлого стекла поллитровую бутылку водки архангельского разлива.

- Вот только вечная проблема, нет стакана…

- Есть, зато, банка под червями, помой её с песком, сполосни водкой.

Так и сделал брат, но, когда плеснул немного водки в банку, покрутил её там, задумался. Я наблюдал всё это и спросил: о чём?

- Да, думаю, то ли выпить, то ли вылить…

В шутку посоветовал, выпить, конечно. Что и было в момент исполнено. Занюхал брат сухой коркой хлеба, что имела постоянную прописку в кармане пиджака.

Тут и рыбалка изменилась: сидели мы у жаркого костра, вспоминали «давние» времена. Я тоже помочил язык, но из бутылки, не стал прикладываться к помойной посудине.

- Помнишь, присылали мне в армию посылку на ноябрьские праздники, была там бутылка ликёра.

Я помнил, сам забивал гвоздики в крышку посылочного ящика.

- Так вот, проверил старшина и обнаружил…, а вечером, перед отбоем, построил нас и торжественно вручил бутылку мне.

- Бей о рельсу!

Сам отошёл в сторонку, откуда было удобно наблюдать. Бойцы с интересом ждали развития событий. Я оправдал их ожидания.

- В те времена, на бутылках были пробки из алюминиевой фольги, с хвостиком. Дёрнешь за хвостик и выход свободен. Я этим и воспользовался. И пока старшина опомнился от такой наглости, добежал до меня, опустела, почти, бутылка. Выхватил у меня и врезал по рельсу. Как будто вина была его. Весело ребятам, ржали в десятки мощностей. А меня на губу. А на моей губе остатки шоколадного ликёра. Справил годовщину Октября.

Иван не забывал прикладываться к стерильной банке и когда опустела бутылка, рыбалка вмиг надоела, потянуло к подруге.

ОТЕЦ

Беспокоил старший сын. Ни к какому берегу приткнутся не может, ни с работой, ни с бабой определиться не получается. Да и дурь, по пьянке, лезет полной мерой. Как-то были в соседней деревне у братана, сына женил. Напился Иван до чёртиков, нашёл топор и с гусеничным трактором драку затеял.

А то дома разгром устроил. Мать из дома сбежала. Дикость какая-то… Внутренние собственные проблемы решает таким образом.

Страсть к ружьям появилась. Скупает всякий стреляющий хлам, вон, в летней избе, полдесятка на стенах висит. Не раз уже стрельбу в деревне поднимал. Нет порядочных мужиков в деревне, некому мозги ему вправить, старые да малые…

А то, придумал какой-то Халмер Ю. Видишь ли, денег там немеряно отсыпают. Уехал. Вернулся через пару месяцев с пустым карманом и пробитой головой. Определённо, женить его надо, может к лучшему дело наладится. Мнительность какая-то, подозрительность: не любят его в семье… Брата припутал: был он в отпуске со службы, играл при уезде «Прощай, любимый город…» А, я возьми и напиши на пластинке: Дорогой Павел играл перед отъездом. Сломал и выбросил пластинку.

Нет, женить его надо, определённо. Связался тут с одной, вот пусть и сходятся.

На рыбалку сыны ходили. Места я не находил, всё ходил по двору и прислушивался. Худые мысли в голову лезли. Обошлось.

Уехал Павел долю искать, к любимой, как видно, серьёзно у него дело складывается. Дай бог, счастья ему и благополучия. Вон, у соседа семеро, а ладов ни у кого нет. Как-то всё шалтай-болтай получается.

А Иван до осени глубокой будет дома колобродить. Искать халтурку, ишачить и напиваться. Совсем с панталыка сбился мужик.

ПАВЕЛ

Простоял в переполненном общем вагоне, в тамбуре, сутки. Жениться ехал. Одолжил у тётушки денег на свадебный костюм и поехал. Притихшие вологжане, возвращались из отпускной вольницы. Не было пьяни и разгула. Всё осталось там, в тёплом разнотравье лугов, на тихих речках и озёрах. И не было радости возвращенья в туманы и холод города на голых сопках приморья. Но жизнь диктует своё.

У меня вот тоже нежданно-негаданно всё повернулось.

Август… Тепло и задумчивость дней уходящих, вполне соответствуют настроению. Неизведанная пора любви тянула меня в тот край, где горизонт плавает в ласковых водах озера, где на каменистые берега выбегают вековые, с узловатыми ветвями и корнями, сосны: чтобы услышать новость, которую принесёт говорливая волна, чтобы чувствовать без помех неповторимость простора и красоту бытия.

И в этом заповеднике нетронутого естества ждёт она, милая и неожиданная, Любаша - любовь моя.

Всё разрешилось неожиданно.

Споткнулись, столкнулись мы при гололёде марта. Нос к носу и в обхват. И в глазах её и в моих, как видно, явилось отражение действительности. Перевернулся мир у меня, а Любаша на мгновение обвисла в моём объятии, но очень быстро кончилось это откровение...

Вот так, без речей, глазами, мы объяснились и враз поняли, что больше нам нет жизни друг без друга.

А до этого знакомы были пару лет. Нравилась она мне, но и только. Мало ли девчонок на свете, которые симпатичны. Вот, а подсознание выдало свою установку, которая выплеснулась в наружу в один чудесный мартовский день.


И краше стал день. В удивлении всплеснули руками-ветвями сосны. Серая ворона, до этого оравшая хриплым ором, смутилась и стала наблюдать развитие хода события. А его и не было, этого хода. Просто всё стало на своё место. Мир пополнился ещё одной счастливой парой.


Путь мой, к Любаше, начинался с парохода и закончился водной дорогой по озеру, на попутной моторке. Одинокая фигурка на берегу… Томительное ожидание… Удивительно ласковый взгляд милых глаз…

Не было у нас торжественных мероприятий бракосочетания. Не было фаты у невесты, а жених щеголял в долг купленном костюме. Внешне всё было обыденно, а души наши купались в любви и неге близости.

Государство, в лице секретаря сельского совета, заверило, возникновение новой семьи, печатью и мы отдали полтора рубля за это. И был стол, где гвоздём явилась щука, пойманная соседом Любаши. Добрые соседи и знакомые невесты пили красное вино и закусывали золотистыми кусочками круто обжаренной щуки. Была, конечно, и другая еда, но она осталась почти нетронутой.

С той далёкой поры, я почитаю приход волшебного августа, с его тёплыми, тихими днями и ночами, с туманами, вольно плавающими в низинах, с окончанием белоночья и тревожно-заманчивым мерцанием первых звёзд.

ИВАН

Схлестнулся я с её бывшим хахалем, крепко, до крови. Взял он на подмогу брата старшего. Подкараулили, когда возвращался от неё, от Марии. Трещал плетень, который был союзником с тыла, и который вооружил меня колом, иначе бы не отбиться от перволюбителя Марии. Махались остервенело, но молча, до тех пор, пока не захрипел один из них и не свалился.

И стало мне страшно, и гудела голова, горело разорванное ухо, благо удар пришёлся на плечо, скользнув по голове.

Всплеснула мать руками и уткнулась в фартук, не могла сказать ни слова, только тихо стонала да тряслись плечи её. Помог отец. Молча, с фонарём «Летучая мышь» собрал на дворе подорожник, разукрасил им ухо; тугая повязка утихомирила гудящую голову.

Ночевать ушёл на поветь. Пристроил рядом на сено двустволку, на всякий случай, что ещё взбредёт сопернику моему. Есть патроны с солью.

Ладно бы, если парни оказались пришлыми, а то со своей деревни… Ромка поматросил и бросил… И видел я в ней, ту кривую берёзу, что стоит на перепутьи, над которой поиздевался прохожий люд, но не сломал её, не вывел из жизни. Пожалел Марию, да и настала пора семью заводить, на четвёртый десяток заглянул. Вон, у брата уже наследник пешком под стол ходит.

Не покалечил ли я Ромку? Мысль такая не давала успокоиться и уснуть. На одном кусочке земли жили, выпивали союзно, лещей ловили на донки в белые ночи, когда зори спать не отпускают, комар поёт нескончаемо и лишь густая завеса махорочного дыма приносит облегчение.

Надо, на время, исчезнуть, а дальше видно будет, что и как… Ничего не сказал родителям, собрал необходимое и, без объявления отбытия, подался в райцентр, к знакомым.

Была и раньше задумка: на полгода съездить, деньгу зашибить, теперь подторопило, подтолкнуло. Правда, ещё не определился, куда податься: то ли на шахты, то ли на нефтянку, то ли пеньки производить.

Узнал о Ромке: отлежался парень. Ухо моё заросло, занял деньжат на дорогу и первичный прокорм, и знакомая дорога повела меня на Север.

ОТЕЦ

И вновь остался я с бабкой вдвоём. Приходили парни, вроде, я с ними бузу затеял. Допытывались – когда и куда Иван подался. Не поверили мне, что тоже не знаю ничего, поглядели косо, похмыкали.

- Можешь от нас привет Ивану передать, будем ждать новой встречи «с объятиями», - сказали напоследок.

Разделилась семья наша на три части. Я, со старухой, в старом родительском доме. Полыхают закатами окна и я догораю, при махорочной самокрутке. Сизой струёй, в неподвижном вечере, висит дымок, потрескивает махра ярославского «помола». Крепка зараза. Иной раз слезу вышибает. Или сыновья уехавшие - причина?

Жизнь близится к концу. Недавно соседа похоронил, с бесштанных пор знались, после Питера, войны и плена… Вот и доживать получилось рядом… Хорошо, что сынов много у него, было кому проводить в путь последний. А мои разбежались. Павел, тот, как видно, капитально устроился: дом поставил, внучок уже подрастает.

А Иван? Не впервые уезжает. Ненадолго, как всегда… Хорошо, если целым приедет…

ПАВЕЛ

Павел получил телеграмму в полдень 30 декабря. Короткий текст не укладывался в голове: «Иван убит бандитом… Папа»

И остались недоделанными дела года, осталась жена с сынком провожать старый год, наряжать ёлку новогоднюю немудрёными игрушками, осталась в мечтах волшебная новогодняя ночь, с её тишиной и загадкой по сути происходящего.

Но всё это мелочи, четвёртый десяток годов шёл Ивану и остались у него недожитые, несколько десятков недопитых, недолюбленых годов. Остались рыбацкие тихие зори и охота…

В догадках терялся Павел: как это случилось? И пока, так неспешно, тащился поезд просторами северных лесов, не мог, как прежде, валяться на полке с книгой. В тамбуре, с беломориной в зубах, коротал это нудное время. Ничего не менялось в жизни: с диким рёвом неслись встречные поезда, на станциях работали ларьки с «Товарами в дорогу», предлагали плавленые сырки и банки консервов, которые отдавали содержимое лишь при содействии специнструмента.

Нет больше брата, не увидит он этой организованной железнодорожности…

Перестук промороженных веток старых тополей, при случившейся оттепели с порывами влажного, совсем не январского ветра с запахом печных дымов, так знакомо Павлу и волнительно. Долго стояли обнявшись с отцом, тряслось отцово старческое плечо в беззвучном, бесслёзном мужском плаче.

- Как мама? Где она?

- Свалилась старая, у дочки осталась. Казнит себя: всё жаловалась богу на непутёвого сынка, просила урезонить, на путь праведный наставить, «вину» в случившемся видит…

Перешли старики на вахтовый метод проживания: зиму в городе у дочки коротают, а чуть солнышко с пригревом гулять по небу соберётся, так и старики в своё гнездо летят.

Помянули сына и брата, отец выбросил тонкомерный «Север», достал из заначки пачку махорки. Долго крутил самокрутку, отвык, и когда, с треском и капитальной вонючестью заработала «сигара», глубоко вздохнув, начал говорить о пережитом.

ОТЕЦ

Белковал Иван. Зима случилась малоснежная, без лыж, удобно, и белка есть. И надо же случиться такому: случайно или с густым намерением встретились Иван с Ромкой в охотничьей избушке. Нос к носу. С ружьями. Не могли они поделить избушку, стояла между ними Мария… Нет свидетелей, что там произошло, но из леса вышел один Ромка.
Не заходя домой, прошёл к соседке, которая приторговывала водкой «с выгодой», спросил корку хлеба, выпил с горлышка и отправился к Марии. Кованым кольцом крылечной двери вызвал хозяйку:

- Мария, я принёс привет от Ивана…

-Где он? Что с ним?

- В избушке у Ольховника, забирай, твой он, навечно…

Сказал так и исчез Ромка. Ищет его милиция…,

ПАВЕЛ

Не мог больше отец говорить и был в последующие дни в каком-то ступоре. Его понять можно, годы… и так жестоко отобрать сына… Я крепился, дело житейское – похороны, надо было вершить. Тяжёл и горек этот последний путь…, но ничего не поделаешь, совершить его отпущено каждому, но вся горечь в том, что всё вышло далеко преждевременно и трагично…


***
По сие время живёт Кривая берёза. Всё так же, изрыгая гарь, проносятся мимо железные чудища. Но нет ныне остановки «Кривая берёза», нет старинной деревни Исток, разъехались, разбрелись жители её: кто в район, кто по России, а кто и на погост навечно определился.

В приход каждой весны выкинет Кривая берёза мягкие, липкие листочки. В очередной раз взволнуется Берёза, заслышав радостные крики, прилетевших на родное болото, журавлей. И вновь белые ночи, ветры, пропахшие запахом разогретых сосен и зацветающего багульника, напоминают ей о временах былой молодости.

Скоротечно северное лето. Уйдёт тепло, ночные туманы, первые утренники снимут зелёный наряд у Кривой берёзы, и будет она стоять в прощальной позолоте до настырных ветров листобоев.

И, кто его знает, может, подхватит вольный ветер осени лёгкий лист и принесёт его на могилку Ивана Иванова, на могилку Марии; и ляжет он, в успокоении, к родственным душам, принеся привет от Кривой берёзы.


© Copyright: Виктор Проскуряков, 2020

[Alehandro]

Виктор Проскуряков
ПЕСНЯ

(И кот песни поёт, когда хорошо живёт)

Из старых, я остался один, время и судьба прибрали прямых родственников, теперь вот, среди самим заведённых, небо копчу, доживаю.

В ту пору было мне четырнадцать лет. В мае исполнилось. Никаких мероприятий. Справляли в стране день рождения товарища Сталина, день его Конституции, майские и ноябрьские, да изредка вспоминали день Парижской коммуны. А про меня и разговора нет. Календаря нет, газету «Ленский колхозник» не получаем, но зато радио есть, «Комсомолец», детекторный приёмник. Все новости из него, а там не сказали, что я народился.

Был я худ, наверно, от бескормицы. И большая вода тоже виновата: не было времени толком свою долю картошки поесть, под окном резвились рыбки, утки, со свистом сильных крыльев, носились над крышей. Скворец научился сорочьему говору и теперь, к его дому, сороки собирались послушать, подивиться. Но, самое главное, надо было караулить моменты, когда освободится лодка от забот родителей.

Вода весеннего разлива, накрыла деревню Яковлево-Запольскую, закрыла пешие переходы, передвижение только на лодках. Романтично и весело! Правда у родителей забот прибавилось: смотреть как бы, что-либо не поплыло в Котлас. А мама для коровушек колхозных тащит с воды ошмётки сена и соломы, не понимает скотина временных трудностей с пропитанием, день и ночь ревёт, зато воды – залейся. Мы вот привыкли к ним, к временным, они уже постоянные стали, и что, они, эти трудности, определённо в образ жизни колхозника вошли.

Вот и не достаётся мне лодка, но я, несмотря на малолетие, предусмотрел это, и заранее сколотил плотик с вёслами. Вокруг дома вполне можно плавать в тихую погоду. Жаль только, нельзя флаг на моей посудине водрузить: места мало, да и флага нет. Вон, по Вычегде, любой затрёпанный катерок флаг имеет и несётся навстречу волнам. Любо дорого поглядеть.

Было и ушло моё беззаботное неприкаянное детство, как приходит и уходит большая вода. И остаётся на полях и пожнях деревянный разнообразный хлам, прижатый быстрым течением к кустам и огородам. Любил я ковыряться в этом хламе, неожиданные находки сопровождали эту работу. Кроме дров находились вполне необходимые вещи: гладкие доски, рейки, вёсла, деревянные лопаты и прочие, столь необходимые в хозяйстве вещи.

А хозяйство наше существовало на натуральной основе. Дети природы. Что можно было достать протянутой рукой, доставали, этим и жили. Удивляли необычностью даже простые сосновые доски свежего распила, привезённые неизвестно откуда для ремонта скотного двора.

Удивляла загадочная труба, сантиметров пяти в диаметре. На полметра торчала она на берегу Вычегды, и что, самое главное, не ржавела. В деревне кусочка железа не найдёшь, а тут – целая труба. Но самое загадочное: для чего и кто оставил эту трубу?

Вообще-то, железо в деревне было, но оно всё при деле: конные плуги, бороны деревянные, а зубья – стальные. Верх всей этой механизации – конные грабли с сидением, как на тракторе колёснике, с вогнутым рельефом под зад и с дырками. Не знаю, уж для каких целей и дырявилось сиденье.

И теперь, в весьма зрелые годы, я с удовольствием листаю моменты детства, и на каждом листочке открываю и нахожу всё новое и волнительное. И вновь весёлые, беззаботные ветры той послевоенной поры, уносят в неповторимое время.

Жива была наша семья: мать, отец, я с братом, только сестра моя, старшая, работала на, далёком и страшном нефтепромысле в Ухте. Далёком потому, что плыть надо на пароходе, на поезде ехать, на машине или на автобусе 110 километров катиться, как уж повезёт. А страшный нефтепромысел: заключённые, полно их там, неизвестно, что у них на уме.

А тогда увезла сестра в загадочную Ухту. В Ухту, в край лагерей и российской нефти. И, мнилось мне, что тот край ещё более суровый, чем мой вычегодский Север.

Невообразимый кавардак бушевал в наших душах. Большой мир врывался на территорию лагерей: первые ширпотребовские сетевые приёмники заполнили свободное пространство, трофейные фильмы, Тарзана четыре серии. Каждую по неделе в клубе крутили.

А клуб на Войвоже, вовсе и не клуб, а ДК, дом културы, дворец культуры, можно сказать, в два этажа, с лоджиями в зрительном зале. Лоджии отделаны тёмно-зелёным плюшем и занавес на сцене тоже. Главная люстра и многочисленные бра позолоченные.

Столько чудес свалилось на мою бедную неокрепшую голову.
Есть и неплохие. Дали сестре комнату в бараке на Южном. Южный - это посёлок из нескольких бараков и десятка, слепленых на скорую руку частных домиков, в пяти километрах от Войвожа. При зоне посёлок, или зона при посёлке. Рядом совершенно. Мимо «парадного входа» на зону не пройдёшь, ни проедешь, если имеешь желание на «большую землю» попасть.

Но жить можно. Вполне. Буханка ржаного хлеба в наличии, чистого, без примесей, а с хлебом брюхо не заскучает, наоборот, разговорчивым становится. А ещё, есть треска сухого посола – еда деликатесная, чем дольше сидит, тем вкуснее становится. И чай, с сахаром. Сахар – голубые глыбы, чтобы поколоть их, ножом надо крепко ударить. Искры летят, а глыба не поддаётся.

Самое главное в хозяйстве, это газовая плита. День и ночь горит она, греет щитовой дом, чайник пары пускает, всегда готовый залить треску. Хорошо дома, на улице осенняя слякоть, неистовые порывы ветра бросают охапками дождь на окна. Поздняя осень, без стеснения, заглядывает в комнатку. И что там видит она?

В кухонька, за столом сидит мальчишка и крутит ручку радиоприёмника АРЗ. Счастье улыбнётся, если поймает маяк, музыкальный сигнал для самолётов. Песни крутят и морзянкой сигналят лётчикам, чтобы с курса не сбились.

Приёмник дал на время сосед по бараку, купил себе новый, с короткими волнами РЕКОРД, он лучше ловит запрещённые голоса. А меня устраивает вполне и АРЗ. Главное песни, а с морзянкой я разобрался. Два маяка ловит приёмник: АХ и ПЗ, тут уж любой поймёт – Архангельск и Петрозаводск.

Вырос я на частушках, молодёжь забавлялась и мы орали, не особо вникая в содержание. А по приёмнику такое песенное изобилие в эфире! И вдобавок, песенное творчество бывших ЗК. Их песни не пело московское радио, стеснялись наверно. А были такие душевные песни, как про Кольку Снегирёва, который шоферил на Алтае, на горных дорогах, и любил Раю, тоже шофера. И надо сказать, пока безуспешно.

Знали, из песни, несколько начальных куплетов, но нам вполне хватало… Мы орали во всю глотку: «Есть по Чуйскому тракту дорога…», были горды и чувствовали себя взрослыми и независимыми. Очень импонировала нам эта лихая песня.

И ещё, наш «лагерный» репертуар разнообразился песнями: про Мурку, Гоп со смыком, Кирпичики… Песни эти «дарили» освободившиеся заключённые, работяги. Удивительно спокойно приживались они на посёлках при зонах.

Прижился в нашем бараке, закончивший зонную эпопею, поляк Антон. И был у него друг, сосед по жизни довоенной, Василенко. Не отсидел срок свой Василенко, выдали ему наган, велели следить за заключёнными, которых на день отпускали из зоны на работу.

Были они, Антон и Василенко, земляками, из Западной Украины. И были они партизанами, воевали за свою родину, только каждый за свою. Один из леса, другой – специалист по деревням. За неудавшуюся войну отправили их на Север… И, вот теперь, Антон работал на нефтепромысле, а Василенко нигде не работал, он – заключённый, других заключённых караулил. Вечерами Антон шил, по заказу, тапки из голенищ кирзовых сапог, горы которых высились на свалке, с отрубленными носами. Я тоже занимался: из кирзы шил покрышку для футбольного мяча.

- Пся крев, - кричал Василенко, увидевши Антона.
- О, курва, - в полголоса соглашался Антон.

Встреча, обычно и обязательно, оформлялась попойкой. Звучали песни – наш песенный багаж пополнялся. Мне же выпадало счастье подержать в руках настоящий наган, с царским орлом на рукоятке и цифирью – 1908, годом рождения.

Мирно пили друзья. Но, однажды, случился какой-то заскок в их отношениях. Налимонились они, где-то на стороне, и вспомнил Василенко партизанщину, а Антон не сумел поддакнуть ему в масть.

Я был дома и услышал через открытую форточку, и увидел через окно, какое-то сборище на дороге.

Картина, при поселковой дороге, была живописна: Василенко, с наганом в руке, гордо возвышался над, лежащим в кювете, Антоном:

- Бери, пся крев, землю, что в канаве – вся твоя…, и ползи, ползи, гад… до Ухты ползи, насквозь…

Дождя давно не было, канава сухая, гремели ржавые консервные банки. Устал Антон. Устал и Василенко от длинных речей.

Подоспевшие вохровцы, отобрали наган у Василенко, увели его на зону. А Антон полежал, отдохнул, отряхнул с колен кусочки глины, и, как ничего и не было, с песней: «Есть по Чуйскому тракту дорога…», зашагал к бараку, где ютился магазин. В магазине пустые полки, за прилавком, на одной из них, тёмной грудой собрались ржаные буханки, на соседней полке, в гордом одиночестве, стояла «Ночная ваза». В дальнем углу зеленело стадо «Московской особой». Кончались, видно, силы Антона, взбодриться не мешало…


Время неудержимо. Примерил и напялил на себя гимнастёрку армейскую, с кислым складским запахом. На долгие три года облачился. Ждали девятнадцать лет пограничные войска пока подрасту и возмужаю.

В осень 56 года призвали. Ухта призвала, Ухта приняла. Сменил Коми на Карелию. Любознательность и червь романтики помогли на первых, нелёгких порах, вжиться в тугую солдатскую действительность.

Круто «выбивали» гражданскую пыль старательные сержанты, но в пределах правил (уставов). Вместе с пылью вылетали отголоски гражданских времён. Большинство призванных – москвичи, естественно, у них свои песни. Привезли они Мишку, шлягер того времени: «Ты весь день сегодня ходишь дутый…» Мишка ходил, а нам нельзя было быть дутыми, мы должны иметь бравый и счастливый вид молодого пограничника.

Три года, срок велик… Привыкли, притерпелись, возмужали… Становление пограничника заканчивается на втором году службы. А на третьем году – самостоятельная боевая единица. Конечно, всё это условно, плюс-минус. Третий год службы не требует разжевывания приказа, задания. Смысл и суть службы у пограничника третьего года уже внутри.

Отслужили и разъехались… С чувством утраты, но и с радостью начала новой жизни.

Кажется, всё это было вчера. Это жизнь так устроена, каким-то образом удалось совершить невероятный прыжок от двадцатилетнего паренька, полного физических сил и романтических взглядов на предстоящее, до дряхлого восьмидесятилетнего старика. И память услужливо подсовывает и подсовывает прожитое.

А тут ещё подвернулся, это к моим 75 годам, интернет, кладезь литературы, словарей, познания, новостей. С возможностью излагать «отсебятину» и тут же делиться ею с читателями.

Великолепная возможность! Как нельзя кстати. Начал я заниматься «писательством», вспоминать пограничную юность. Написал рассказ «Из Ухты в Ухту», опубликовал в Форуме Погранец.ру. 120 855 пользователей, в основном пограничники России и бывшего Союза. Приняли хорошо.

«Это просто потрясающе! Витя (позволь мне уже так тебя называть, по-дружески), здравствуй дорогой! Вчера прочитал твой эпос, можно сказать, на одном дыхании. Читал до 1 часа ночи. Ты ж и писатель, и художник, и историк, и юморист в одном лице. Это ж надо вынести на свет столько информации из полувековой давности, да еще с таким скрупулезным отчетом по именам, фамилиям, наименованием пунктов карельской глуши!

А как здорово описана природа! Я лично вспоминал этот дивный край только по песне: В разных краях оставляем мы сердца частицу… Ну, теперь буду иногда перечитывать твои воспоминания. Это как глоток свежего воздуха. А еще, читая, кое-где нахохотался от души. Хотя ты и нес службу по другой специфики, но край-то был один и тот же, разделяло нас всего где-то 20-30 км. Тем более, что ты и на заставах бывал, знал обстановку там. К стати, ты был, оказывается и на моей заставе (17-й). но при мне эта уже была новая застава. Жили мы комфортно.

А вот у меня в памяти, не знаю почему, многое стерлось. Может быть я не такой наблюдательный или может быть меня тогда это не очень интересовало или воспринимал все, что так оно должно было быть. Сейчас же есть огромное желание восстановить в памяти все максимально, но увы… Поэтому я и читал твою повесть с большим интересом. Большое тебе спасибо!»

Это написал однополчанин Калевальского погранотряда Анатолий Маевский, который служил на заставе нашей комендатуры Вокнаволок, а застава - на хуторе Вуокинсалми. И стали мы друзьями в интернете. Больше и не обнаружилось, в нашей комендатуре, таких древних пограничников: или ушли в вечный дозор, или скромно молчат, живут без интернета, без интереса к своему пограничному прошлому.

А застава эта, одна из шести застав комендатуры, которая имела визуальный контакт с финнами: небольшое озеро разделяло Карелию с Финляндией. На сопредельной стороне – населённый пункт, в летнее время – оживленный. Мне было интересно разглядывать и знакомиться с жизнью в стране иного общественного устройства.

В отличие от других застав комендатуры, на этой были коровы, дойные, перепадало военным молочко, да ещё и с таким теплым, запашистым хлебушком. А хлеб тут умели печь!

Прошло полвека… Изрядно постарели пограничники. Я в Ленобласти, Маевский – в Омске. Неугомонность нашего поколения, до сих, до весьма солидных годов, не даёт покоя, нет «застоя» в нашей жизни. Вот и Анатолий делится со мной хотением проехать по Чуйскому тракту.

Из послевоенного времени выскочил «чёртик» Кольки Снегирёва. Долго же он сидел в бездействии, отодвинутым хлопотами жизни, забытым героем подросткового увлечения.

И попросил я Анатолия исполнить пожелание мое: поклониться Снегирёву, лихому шоферу Чуйского тракта. Попросил и забыл… А Анатолий не забыл, передал привет от меня, описал свои впечатления в стихах, передал красоты Алтая чудными фотографиями. Кусочек из его повествования:

«Но об одном из них, наверно,
уместно здесь упомянуть.
Им я доволен был безмерно
и объясню в чём дела суть.

О легендарном Снегирёве
хочу я снова здесь сказать,
Что место гибели шофёра
давно мечтал я увидать.

И вот когда я о поездке
Проскурякову рассказал,
То сразу он в ответной вестке
наказ свой мне в дорогу дал.

Когда увижу я в этом крае
известный памятник меж скал,
Чтоб Кольке там с красивой Раей
привет его я передал.

Так, Виктор, знай, что просьбу эту,
что наказал тогда мне ты,
Я передал. Там и сейчас возможно где-то
лежат засохшие цветы.

Только Райка привет не услышит
её след вечной тайной омыт
До сих пор никого не колышит
то, что плакала Райка навзрыд.

Чтоб, Виктор, ты не сомневался
и мог представить тот момент,
Я на секунду задержался
и сделал фотодокумент.

Проскуряков Виктор - мой сослуживец по границе, на 4 года меня старше, живёт в Ленинградской области. Сейчас я с ним общаюсь на форуме».

Так и дружим по переписи, живём, творим, каждый – своё, два старых пограничника Калевальского погранотряда, которые ходили по одним дозорным тропам, дышали пьянящим ароматом цветущего багульника, правда, не одновременно; я дышал раньше, оставил и Маевскому.

А песня? Песня, текст и мелодия М.Михеева, тоже жива, вот она:

Есть по Чуйскому тракту дорога,
Ездит много по ней шоферов.
Был там самый отчаянный шофер,
Звали Колька его Снегирёв.

Он трёхтонку, зелёную АМО,
Как родную сестрёнку, любил.
Чуйский тракт до монгольской границы
Он на АМО своей изучил.

А на "форде" работала Рая,
И так часто над Чуей-рекой
Раин "форд" и трёхтонная АМО
Друг за дружкой неслися стрелой.

Как-то раз Колька Рае признался,
Ну а Рая суровой была:
Посмотрела на Кольку с улыбкой
И по "форду" рукой провела.

А потом Рая Кольке сказала:
"Знаешь, Коля, что думаю я:
Если АМО мой "форд" перегонит,
Значит, Раечка будет твоя".

Как-то раз из далёкого Бийска
Возвращался наш Колька домой.
Мимо "форд" со смеющейся Раей
Рядом с АМО промчался стрелой.

Вздрогнул Колька, и сердце заныло -
Вспомнил Колька её разговор.
И рванулась тут следом машина,
И запел свою песню мотор.

Ни ухабов, ни пыльной дороги
Колька больше уже не видал.
Шаг за шагом всё ближе и ближе
Грузный АМО "форда" догонял.

На изгибе сравнялись машины.
Колька Раю в лицо увидал.
Увидал он, и крикнул ей: "Рая!"-
И забыл на секунду штурвал.

Тут машина, трёхтонная АМО,
Вбок рванулась, с обрыва сошла
И в волнах серебрящейся Чуи
Вместе с Колей конец свой нашла.

На могилу лихому шофёру,
Что боязни и страха не знал,
Положили разбитые фары
И любимой машины штурвал.

И теперь уже больше не мчится
"Форд" знакомый над Чуей-рекой.
Он здесь едет как будто усталый,
Направляемый слабой рукой.

Есть по Чуйскому тракту дорога,
Ездит много по ней шоферов.
Был там самый отчаянный шофер,
Звали Колька его Снегирёв.

Бесхитростна история с песней про призрачного Кольку Снегирёва, но, наверняка, был его прототип, тысячи трудяг шоферов крутили баранку на этой, полной опасностей, но и полной романтики, трассе.