Покос на речке Погожей.

[Мекящ]

Покос на речке Погожей
ПОВЕСТЬ.
Часть первая
Село Погожее — оно как ладошка, в ложбинке меж холмов раскрытая. А по ладошке той, жилой синей, речка Погожая течет — неспешная, с омутами да заводями. Избы вдоль берега, как старушки на завалинке, рядышком сидят, в воде отраженные свои, покривившиеся, рассматривают. Сады буйные, от черемухи вешней — белые, до яблок осенних — алые. А уж воздух… Травой пахнет, ивом, тиной речной да дымком печным. И покосы тут, прямо за околицей, начинаются — луга неоглядные, до самого лесу. Там трава по пояс, а то и по грудь, шумная, шелковистая. В ней вся жизнь погожанская и вертится.
Жили тут рядом, через плетень один, два двора: Егоров да Алексеев. Егор Степаныч — кряжистый, с бородой лопатой, взгляд твердый, хозяйственный. За царя стоял горой, за порядок. Алексей Иваныч — попроще, пословчей, с хитринкой в глазах. Частенько в волость ездил, газету читал, новые веяния ловил. Жена Егора — Варвара, крепкая, молчаливая, весь дом на себе держала. Алексеева Настасья — говорливая, острая на язык, за словом в карман не лезла.
Дети у них — гурьбой. У Егора: старший Степан — парень что надо, косая сажень в плечах, да горячий очень; Семен — потише, в отца, книжку любил; да две девки — Елена с Анной, рукодельницы. У Алексея: три дочки — Феня, Мария, Танька, да сынок Василий, еще пацаненком.
А сердце всей этой истории — Мария Алексеева. Девица статная, коса — темная русая коса — ниже пояса, глаза ясные, смеющиеся. На все село первая краса. На нее заглядывались многие, но чаще других — Егоров сын, Степан. Уж как он вокруг Марии ходил, работы ей своей предлагал, гостинцев тайком передавал.
Покос на речке Погожей - 978777349771
Был самый разгар покосной страды. Солнце пекло немилосердно, в воздухе стоял густой, пьяный запах скошенной травы. Работали артелями. Егор с сыновьями — на своем участке, Алексей с зятем да Василием-подростком — на своем. Женщины ворошили, гребли. Мария, сгоревшая на солнце, с платком на затылке, подошла к плетню с кувшином холодной воды.
— Егор Степаныч! — крикнула она звонко. — Отдохнуть не пора ли? Водицы холодной принесла!
Егор опустил косу, утер пот со лба. Глаза его смягчились.
— Спасибо, Марьюшка. Жара ноне — адова. Ты-то не слишком ли надрываешься?
— Ничего, — улыбнулась она. — Силы молодецкие.
Степан, стоявший поодаль, весь напрягся. Он видел, как Семен, его брат, подошел первым, взял кувшин и, улыбаясь, протянул его Марии. Сердце Степана сжалось. Он бросил свою косу, грубо перехватил кувшин у брата.
— Нашелся, кому воду подносить, — проворчал он, глядя на Марию враждебно. — Своих дел не видишь?
Мария смутилась, отступила на шаг. Семен нахмурился.
— Ты это к чему, Степан? Чего зверюгой смотришь? Девка от души.
— От души-то от души, — Степан хлебнул воды, не отрывая взгляда от брата. — Только уж больно часто твоя душа к Алексеевым тянется. Не по-соседски что-то.
Тишина навалилась вдруг, густая, звенящая. Все вокруг замерли. Алексей со своего участка прислушивался, насторожившись. Егор остановился, опершись на косу, и сурово наблюдал за сыновьями.
— Ты что намекаешь? — тихо, но очень твердо спросил Семен.
— А то, что на девку засматриваться! — выкрикнул Степан, не сдержавшись. Срам!
Семен вспыхнул. Его ударили по самому больному — он и впрямь засматривался на Марию. Он шагнул к брату.
— Молчать! Я тебе не отчитаюсь!
— А я тебе не свидетель слепой! — взревел Степан и толкнул брата в грудь.
Тут уж все полетело кувырком. Сцепились они, могучие, как медведи, посреди скошенного луга. Пыль столбом. Крики женщин. Егор кинулся разнимать, да куда там — получил случайным толчком в бок, отшатнулся. Алексей ухватил Степана сзади.
— Да вы што, одурели! Братья! Родные!..
— А ты не лезь, краснопуз! — заорал Степан, вырываясь. — Это все из-за твоей до́чки!
Тут и Алексей вспылил.
— Моя дочь честная девка! А вы, братцы, и впрямь, видно, с ума сошли, коли из-за девки друг друга рвете!
Семен, отдышавшись, рявкнул на Алексея:
— Ты про что?! Я твоей дочери ни словом, ни взглядом... А твой ты тут учить меня вздумал!
И пошло, и поехало. Вместо одной драки — свалка уже была. Братья сцепились, их сыновья и соседи кинулись разнимать. Крик стоял на весь луг. Варвара и Настасья, кинулись каждая к своему, оттаскивать, умолять, плакать.
— Семен, Христа ради! Опомнись! Люди смотрят! — кричала Варвара.
— Степан, дурак ты этакий! Да брось ты его! — Настасья колотила кулаками по спине своего сына.
С грехом пополам, с царапинами, синяками и вырванными клочьями рубах, растащили их. Стоят, дышат тяжело, ненавидящим взглядом друг на друга меряются.
— Вот и братство ваше, — со злостью выдохнула Настасья, поправляя платок. — Добрели до мордобоя.
— Молчи уж, — отрезала Варвара, но без обычной своей твердости. — Своих бы уняла сперва.
— Мои-то чего? Твой Сеня первый глаза-то строить начал!
Но пыл уже схлынул, осталась только горькая, тягучая смута. Разошлись по домам молча. Покос был испорчен. А трещина между братьями в доме Егора стала шире, чем между соседскими дворами через речку Погожую.
Пришли лихие годы. Семнадцатый год грянул, как гром среди ясного неба. Погожее зашумело, раскололось. Егор Степаныч мрачнел с каждым днем. За столом стучал кулаком:
— Без царя — что без Бога! Это ж анархия! Мужики землю делят, комитеты свои строят… Бардак!
Алексей же, наоборот, оживился. Из волости привозил листовки, говорил горячо:
— Новое время, Егор! Вся власть — нам, трудовым! Помещичью землю — мужикам! Конца гнёту!
Дети слушали, впитывали. Степан кипел ненавистью ко всему новому, что поддерживал Алексей. Семен, вопреки отцу, задумчиво читал брошюрки, что тайком от Василия Алексеева брал. А Василий… Василий рвался в самый огонь. Из пацаненка вымахал в яростного борца за пролетарий, с наганом на боку и верой в мировую пожар.
Гражданская война докатилась и до их тихих мест. Уходили мужики кто к красным, кто к белым. Ушел и Егор с Степаном — в отряд местной самообороны, что за старый порядок держалась. Ушел и Семен, но тайком, ночью, — к красным. Не выдержал споров, не принял отцовской правды. Алексей был уже пожилым, но Василий — тот ушел одним из первых, комиссаром при батальоне.
И случилось немыслимое. Под Перекопом, в дыму, в грохоте, сошлись в штыковой их части. И в этой мясорубке, в грязи окопной, увидел Степан знакомую фигуру — Семена, в буденовке, с красной звездой. И рядом с ним, молодого комиссара — Василия Алексеева. Бешенство, чернее того, что было на покосе, затмило ему разум. Он поднял винтовку… Но выстрел раздался раньше. Это отец, Егор, увидев сына-изменника, не выдержал. А пуля, , нашла другого. Чей-то меткий выстрел с красной стороны сразил Егора наповал.
Степан, прикрывая тело отца, выл от бессилия. Его взгляд, полный клятвенной мести, встретился через поле с холодным, непроницаемым взглядом Василия. Семен стоял бледный, как смерть, не в силах пошевелиться. Так и разошлись они — не как братья и соседи, а как заклятые враги, поливая ненавистью землю, на которой вместе выросли.
Гражданская кончилась. Вернулся в село Семен — молчаливый, с орденом на выцветшей гимнастерке. Степан пропал без вести, ходили слухи, что ушел с остатками белых за кордон. Дом Егора стоял понурый, подернутый пеплом утраты. А в Алексеевом доме — праздник. Василий вернулся героем, да не простым, а уполномоченным НКВД по всей волости. Власть его была страшной и безоговорочной.
Василий Алексеев изменился. Из горячего парня стал жестким, закрытым, с каменным лицом. Он строил новую жизнь, выкорчевывая корни старой. И одним из первых корней, что надо было вырвать, видел ему семью Егора — кулацкую, контрреволюционную. Особенно Семена. Того, кто был там, на том поле, кто видел его слабость (а взгляд Семена он помнил и считал слабостью).
Но была в душе Василия и трещина. Анна, младшая дочь Егора. Выросла она в тихую, умную красавицу, с печальными глазами. Учительницей в сельской школе стала. Василий, бывая в селе, видел ее не раз. И что-то давнее, соседское, переросло в мучительное, запретное чувство. Он, грозный уполномоченный, боялся встретить ее взгляд.
Но долг был выше. Осенью тридцать седьмого, по доносу (а кто его писал, в селе так и не узнали), приехали ночью за Семеном. Вел операцию сам Василий. Холодно, без эмоций, он зачитал бумагу, пока солдаты обыскивали избу. Анна стояла у печи, прижав к себе младшую сестру Егора, Елену, и смотрела на Василия. Не со страхом, а с глубоким, бездонным пониманием и жалостью. Этот взгляд жёг его хуже углей.
— Василий… Алексей… — тихо сказала она, когда Семена, уже в дверь, выводили. — За что?
Он не ответил, отвернулся. Но образ ее не отпускал.
А колесо репрессий, которое он так усердно раскручивал, уже набирало обороты. Настал и его черед. Донос, клевета, «потеря бдительности», «связь с социально-чуждыми элементами» (и кто-то упомянул его частые визиты в Погожее). Василий Алексеев, верный чекист, в одночасье стал врагом народа. Приговор: десять лет исправительно-трудовых лагерей. Колыма.
Из героя в предатели.
Из охотника — в дичь. В теплушке, везущей его на край света, он думал только об одном лице — о Анне. О ее последнем взгляде.
А в Погожем, в опустевшем доме Егора, Анна получила письмо. Конверт, штемпель «Магадан». Короткие, сухие строчки: «Анна Егоровна. Виноват перед вашим братом и перед вами. Не ждите. Забудьте. В.А.»
Она сидела с этим клочком бумаги всю ночь. А утром сказала сестре:
— Еду.
— Куда?! — испугалась Елена.
— Туда. К нему.
— Да он же…
— Он один, — перебила Анна. — Как и мы все. И он любит меня. Я знаю.
И она, дочь кулака, поехала на Колыму к бывшему чекисту, погубившему ее брата. Ехала через всю страну, полную страха и боли, ведомая одной лишь силой — той самой, что течет неспешно, как речка Погожая, сквозь любые бури, промывая свои глубокие, извилистые русла. Силой, которая, может, и есть та самая, настоящая правда.

Покос на речке Погожей. Часть вторая
На Колыме Анну не пустили дальше поселка при лагпункте. Работала она там в больничном бараке, санитаркой. Ждала три года. И случилось чудо, редкое, как солнечный день в тех краях: дело Василия Алексеева пересмотрели. Невиновность не признали — такое тогда и не снилось, — но статью переквалифицировали, срок сократили «за ударный труд». Осенью сорокового он вышел на свободу — исхудавший, поседевший, с ледяным шрамом от обморожения на щеке. Увидев Анну, стоявшую у проходной в стоптанных валенках и чужом полушубке, он не заплакал. Он просто упал перед ней на колени в колючую, промороженную грязь и припал лбом к ее рукам. Слов не было.
Вернуться в Погожее он не мог — там его знали как «врага», да и Аннин дом был для него слишком полон призраков. Устроились они в маленьком городке под Горьким. Василий работал на стройке, Анна — в школе. Жили бедно, тихо, опасливо оглядываясь. Но это был мир. Хрупкий, как первый лед, но их мир.
А потом грянула война.
Василий ушел одним из первых. Его, бывшего чекиста, бывшего зэка, с негласным «волчьим билетом», взяли в штрафную роту. Считалось, что так он кровью может искупить все грехи — и настоящие, и вымышленные. Анна осталась ждать, теперь уже привычное дело.
Фронт, осень сорок второго. Грязь, кровь, металлический скрежет танков. Штрафная рота, обескровленная, цеплялась за безымянные высотки под Ржевом. И здесь, в кромешном аду артподготовки, судьба вновь свела двух соседей.
Василий, в гимнастерке без знаков различия, с «дегтярем» в руках, отползал к своим с разведки. В воронке от снаряда, наполненной ледяной жижей, возился капитан, пытаясь перевязать раненого солдата. Лицо капитана, испачканное сажей и грязью, показалось знакомым. И капитан, подняв взгляд, замер. Глаза их встретились — впервые с того самого проклятого поля под Перекопом.
— Семен? — хрипло выдохнул Василий.
— Алексеев… — Семен Егоров опустил бинт. В его взгляде не было былой ненависти. Была только усталость, общая для всех в этом пекле, и холодное удивление. — Жив еще. И даже в штрафниках.
— Жив, — буркнул Василий, сползая в воронку. — Твоя сестра… Анна… Жива. Здорова.
Семен сжал губы, кивнул. Слишком много было между ними: смерть отца, арест, годы лагерей. И слишком мало времени сейчас, среди рвущихся снарядов. Они молча перевязали раненого и поползли вместе к своим окопам, как когда-то бегали вместе по одному лугу. Война, великий уравнитель, на миг стерла грани. Но лишь на миг.
Через неделю их позиции были смяты немецким танковым клином. Василий, контуженный, в полузасыпанном блиндаже, был взят в плен.
Лагерь для военнопленных. Холод, голод, бесконечные унижения. Потом — допрос. Не в брезентной палатке полевой жандармерии, а в кабинете с печкой, где за столом сидел ухоженный майор абвера, отлично говоривший по-русски. На столе лежало личное дело Василия Алексеева, добытое, видимо, их агентурой. Очень подробное.
— Господин Алексеев, — говорил майор, попыхивая сигарой. — Вы — уникальный случай. Бывший чекист. Репрессированный советской властью. Ваша ненависть к системе должна быть… совершенной. Мы даем вам шанс.
Василий молчал. Его били. Ломали пальцы. Морили голодом и жаждой в ледяном карцере. Каждый раз майор возвращался к разговору, как к дружеской беседе.
— Вы умрете здесь, как собака. Никто не узнает. Ваша Анна (он произнес имя с сладкой гадостью) будет ждать вечно. Или… Вы сможете ей помочь. Своей работой на нас. А после победы — новая жизнь. В Европе. С ней.
В бреду, на грани сознания, в нем боролись два чувства: животный страх смерти и жгучее, выстраданное знание, что такое предательство. Но он думал об Анне. О ее глазах, полных веры. О том, что он уже однажды сломался, подписав бумагу на арест ее брата. Что он уже не чист. И мысль, страшная и спасительная, озарила его: чтобы выжить и хоть что-то исправить, нужно снова пасть. Но не для себя. Чтобы донести.
Он согласился.
Его подготовили быстро. Легенда: бежал из плена. Заброшен к своим. Задача: передавать сведения о дислокации частей, о планах командования. Радиостанцию закопает в условленном месте после выхода.
Василий «бежал» удивительно удачно. Через неделю он вышел к своим, изможденный, обмороженный, но живой. Прошел через все круги ада особого отдела Смерша. Его историю проверили, били снова, но легенда держалась. И — о чудо — ему поверили. Отправили не в штрафбат, а в обычную пехотную часть, связистом. Ту самую, где начальником штаба полка был капитан, а теперь уже майор Семен Егоров.
Василий выждал два дня. Нашел момент, когда Семен остался один в землянке, заваленной картами. Вошел и, не говоря ни слова, положил на стол перед ним немецкую миниатюрную радиостанцию и шифроблокнот.
— Что это? — холодно спросил Семен.
— Меня завербовали, — тихо, но четко сказал Василий. Его глаза были пусты. — Абвер. Я должен был передавать им вот это, — он ткнул пальцем в карту. — Координаты нашей артиллерии, направление главного удара.
Семен вскочил, рука потянулась к кобуре.
— Ты… предатель?! Сознаешься?
— Не предатель, — Василий не отводил взгляда. — Я пришел к тебе. Я не передал им ни слова. И не передам. Но они ждут от меня донесения. Этим можно сыграть.
В землянке повисла тягучая, невыносимая тишина. Семен видел перед собой и юного комиссара, который не остановил выстрел в отца, и уполномоченного НКВД, пришедшего ночью за ним, и этого изможденного, сломленного, но страшно спокойного человека. Вину, ненависть, долг — все перемешалось.
— Почему мне? — глухо спросил он.
— Потому что ты — единственный, кто поймет, — ответил Василий. — И потому что я должен был сказать это человеку из Погожего. Прежде чем меня расстреляют.
Семен не стал стрелять. Он вызвал особистов. Начался новый виток допросов. Бесконечные, изощренные. Но теперь Василий говорил правду, всю, с самого начала. Стратеги из Смерша, изучив историю и «игру» Василия, приняли дерзкое решение. Его «простили». Вернее, дали шанс искупить вину реальным делом. Под жестким контролем. За ним установили круглосуточную, невидимую слежку. Разработали план радиоигры с противником. Василий стал живой приманкой, ходячей миной замедленного действия.
Его вернули на должность связиста. Но теперь каждый его шаг, каждый взгляд фиксировался невидимыми глазами. Он жил в паутине, где ни одной ниточке нельзя было доверять. Даже Семен, формально его начальник, разговаривал с ним сухо, официально, под наблюдением. Доверия не было. Немогло быть.
Однажды ночью, после успешной передачи дезинформации немцам, Василий вышел из блиндажа покурить. Он знал, что за ним наблюдают из темноты. Он смотрел в сторону запада, где была Анна, и на восток, где осталась Колыма. Он был свободен в своей несвободе, прощен в своей непрощаемой вине. Солдат, шпион, зэк, чекист — все эти с него слетели. Остался просто человек на тонкой грани, где сходились долг, любовь и искупление. А впереди были еще долгие километры войны.

Покос на речке Погожей. Часть третья
Война закончилась. Не все вернулись в Погожее. Степан Егоров так и остался где-то на чужбине, призраком, о котором шептались изредка. Дочь Алексеева, Танька, погибла в блокаду, отправив свои пайки детям. Василий вернулся — с орденом Красной Звезды за ту самую радиоигру и с вечным, незримым клеймом в личном деле, известным лишь узкому кругу. Семен приехал на побывку майором, грудь в орденах.
Дома, у плетня, теперь сидели не Егор с Алексеем, а их жены. Варвара и Настасья, обе седые, с лицами, изборожденными морщинами-дорожками горя и ожидания. Неспешно пили чай из блюдец, глядя на ту же речку Погожую.
— Слышь, Варя, опять плотину ломает, — говорила Настасья, — весной так же было.
— Знаю, — отзывалась Варвара. — Мужиков-то нет… Семен обещал в райкоме просить, чтоб технику прислали.
Они научились говорить о хозяйстве, о внуках (у Анны и Василия родилась дочь, Ольга), о болезни той или иной скотины. О главном — о погибших, о лагерях, о прошлой ненависти — молчали. Это молчание и было их новым, горьким миром.
Март 1953-го. Та же горница в доме Егора, теперь Семеновом. За столом — Варвара, Настасья, Анна с маленькой Олей на руках. Василий курил на крыльце. В комнате трещало радио — «тарелка». Голос диктора, торжественный и траурный, внезапно прервал тишину: «…Сегодня в 21 час 50 минут… скончался Иосиф Виссарионович Сталин…»
Варвара замерла с блюдцем в руке. Настасья перекрестилась машинально, потом опустила руку, смутившись. Анна прижала дочь к груди. И тут из темного угла, от печи, раздался хриплый, но ясный голос. Это говорил пришедший на чашку чая старый Егоровский сосед Матвей: «Издох… аспид».
Повисла мертвая тишина, страшнее той, что была в эфире. Все обомлели. Варвара побледнела как полотно.
— Мать ты моя… — прошептала Настасья, глядя на дверь, словно ожидая, что она сейчас распахнется и войдут НКВДейшики.
Но дверь не распахнулась.
Началась новая, смутная пора. Потом была оттепель. Пришли бумаги о реабилитации. Сперва на Семена (как необоснованно осужденного в 37-м), потом, с трудом и благодаря хлопотам, — на Василия. Он сжег свою справку в печке, не глядя. Слова «реабилитирован за отсутствием состава преступления» не могли вернуть ни лет, ни веры, ни отца Анны.
А потом по стране прокатился новый клич: «Целину — поднять!» Семен, уже секретарь райкома партии, рвался в дело. Он видел в этом искупление, новый шанс, подвиг для всех. Но сверху спускали планы, невыполнимые для его истощенного войной района: людей, технику, ресурсы. Он поехал в область, к первому секретарю, старому, осторожному аппаратчику.
— Не могу, товарищ секретарь райкома! — отрезал тот. — У самого резервы на нуле. Выкручивайся своими силами. План должен быть выполнен!
— Какими силами?! — взорвался Семен, впервые за долгие годы позволив себе эмоции. — Люди на легких почвах еле хлеб выращивают! Я вам факты привез, расчеты! Вы хотите повторения голодомора?
-- Ты это кому?! — секретарь встал, багровея. — О голодоморе? О планах партии так говоришь? Дисциплину забыл!
Конфликт был страшный. На Семена написали кляузу: «Срыв хлебозаготовок, паникерские настроения, клевета на политику партии». Его сняли с должности, исключили из партии. Казалось, все рухнуло. Истина, за которую он боролся, обернулась против него.
Но целину тем временем поднимали. И те, кто ехал в Казахстан, в сибирскую глушь, знали правду. Писали письма. Нашлись и в обкоме честные люди. Через полгода Семена восстановили, оправдали. Но душу к аппаратной работе он потерял окончательно.
— Поедем, — сказал он однажды вечером матери и сестре. — Туда, на целину. С нуля. Как наши деды когда-то в Погожее пришли. Чистое поле, чистое небо.
Варвара, уже совсем старая, лишь кивнула: «Куда ты, сынок, туда и мы».
Узнал об этом и Василий. Он поговорил с Анной. Она молча собрала нехитрый скарб. Решение было общим, без лишних слов.
Так они и оказались снова рядом — на бескрайнем казахстанском поле, у только что сколоченного поселка с простым названием «Рассвет». Семен стал председателем нового совхоза. Василий — его главным механиком, человеком, который мог заставить работать любую, даже убитую технику. Они жили в одинаковых щитовых домах, через улицу друг от друга.
Их жены снова сидели на завалинке, но не плетневой, а у нового дома. Пи́ли чай, глядели не на речку, а на бесконечную степь, колышущуюся под ветром, как когда-то трава на погожских лугах.
— Шумят, — говорила Анна, прикрывая глаза. — Точь-в-точь, как у нас на покосе…
— Шумят, — соглашалась Серафима. — Только просторнее.
Они доживали свой век в тихом мире, который выстрадали их дети. Анна учила ребятишек в новой поселковой школе. Их дочь Ольга бегала с местными мальчишками по еще сырым улицам.
Однажды вечером Семен и Василий, закончив обход полей, остановились на краю поселка. Курили, глядя, как садится огромное степное солнце.
— Ничего, — хрипло сказал Василий. — Вытянем. Земля-то жирная, добрая.
— Вытянем, — кивнул Семен. Помолчал. — Знаешь, Вась… Я тому нашему деду, Матвею, иногда завидую. Он в пятьдесят третьем в час кончины вождя все, что думал, и высказал.
Василий усмехнулся, коротко и беззвучно.
Они потушили окурки и пошли по домам. К своим женам, детям, к тихой, выстраданной жизни на новой земле, которая, как и речка Погожая когда-то, приняла в себя все их слезы, кровь и пот, и теперь кормила их хлебом, пахнущим не только полынью, но и смутной, далекой памятью о покосе, где когда-то все и началось.

Покос на речке Погожей.
Часть четвертая.
Трава на камнях.
Время в поселке «Рассвет» текло уже не как речка Погожая, а как широкая, медленная река — с омутами и отмелями. Выросли внуки. У Семена Егорова — внук Игорь, парень с руками золотыми и буйной головой. У Василия Алексеева — внук Алексей, тихий, вдумчивый, с прямым, как жердь, взглядом.
Игорь женился, надо было строить пристройку. Денег не было. На целине всегда так — или время, или средства. Взялся за все сам, по вечерам после работы на тракторе. Но усталость и безнадега копились. Как-то раз товарищи после зарплаты позвали «развеяться». И пошло-поехало. Пристройка забуксовала. Семья рушилась. Борьба с «зеленым змием» стала главной войной в жизни Игоря, войной, где он чаще проигрывал.
Тем временем сверху пришел указ: в рамках борьбы с пьянством вырубать виноградники. Даже технические сорта. Алексеич (так теперь звали Василия) стоял с секатором у своих лоз, посаженных еще с Анной, и плакал, не стыдясь слез. Резал не только лозу, но и память, и надежду на маленькое, свое, чистое вино для праздников. Игорь в тот день напился в стельку, кричал на весь поселок: «Одну пакость другой замазывают! Сами гонят пойло в акцизных лавках, а у людей последнее отнимают!»
Пришли новые времена. По телевизору говорил Ельцин. Игорь, к тому времени то ли пьяница, то ли запойный философ, рванул в Москву в 93-м — «за правду, за советы». Вернулся с пустым взглядом и в рваной куртке. Рассказывал страшные вещи про стрельбу, про кровь на мостовой. Потом за ним приехали. Обыск, допросы по делу о массовых беспорядках. Посадили в следственный изолятор.
Семья рухнула. Деда Семена к тому времени уже не было в живых. Бабка Варвара, совсем древняя, только шептала: «Опять… опять за наши головы…» Казалось, история с арестами возвращается, как черная спираль. Но времена были уже не те. Нашелся свидетель, который подтвердил, что Игорь не штурмовал, а помогал вытаскивать раненого из-под обстрела. Его оправдали. Он вернулся домой седым в тридцать лет. И завязал. Раз и навсегда. Борьба с внутренним врагом, наконец, была выиграна. Он достроил ту самую пристройку. Молча.
А потом был дефолт 98-го. Зарплаты пропали, сбережения сгорели. Жили с огорода. Алексей Алексеев, внук Василия, к тому времени служил в районном РОВД. Не по блату — сам поступил, сам выучился. Видел, как люди озлобляются, как на пустом месте рождается преступность от отчаяния. Видел и тех, кого задерживали на митингах и забастовках после дефолта — не бандитов, а таких же, как его дед, рабочих и механизаторов, доведенных до края.
Он написал рапорт. Рисковый, почти еретический. Предлагал пересмотреть дела задержанных на акциях протеста, где не было насилия, и освободить их под подписку. «Мы плодим врагов из тех, кто отчаялся, а не из тех, кто зол по природе». Рапорт пошел наверх. Начальство крутило у виска. Но времена опять менялись.
Когда Ельцин сложил полномочия, в стране выдохнули. В МВД тоже пошли перестановки. Кто-то наверху, увидев аналитическую записку Алексея (рапорт тихо превратился в нее), отметил: «Здравый, системный подход. Не просто силовой». Его повысили. Перевели в управление по работе с общественными организациями и профилактике экстремизма. Ирония судьбы: внук чекиста Василия должен был теперь не сажать, а убеждать, предотвращать, искать корни зла не в людях, а в обстоятельствах.
Перед отъездом в город Алексей пошел на местное кладбище. Стоял у двух скромных оградок рядом: «Семен Егоров» и «Василий Алексеев». Рядом — их жены. «Простите, если не так. Думаю, как умею», — мысленно сказал он. И ему показалось, что тихий степной ветер, шуршащий сухой полынью, — это и есть их ответ. Точно такой же, как шум травы на покосе.
Новая борьба была с невидимым, липким врагом — коррупцией. Она опутала все, как плющ. Алексей, теперь уже полковник, вел сложные, тоскливые дела. Однажды на одном из совещаний в Москве он столкнулся в коридоре с мужчиной в строгом костюме, с пронзительным, усталым взглядом. Они узнали друг друга мгновенно, хотя не виделись лет пятнадцать.
— Игорь?
— Алексей. Алексеич, значит, теперь.
Игорь Егоров стал успешным строителем, тем самым, кто возводит дома, а не латает пристройки. У них был разный взгляд на вещи. Спорили жарко, но без злобы — слишком много общей истории было за спиной.
— Твои коллеги мне всю кровь выпили, с проверками, откатами! — кипятился Игорь.
— А твои «бизнес-партнеры» моим коллегам эти откаты и суют, чтобы потом в десять раз больше украсть! — парировал Алексей.
Но в конце концов Игорь махнул рукой: «Поедешь на родину? Говорят, в Погожем теперь базы отдыха, все застроено».
— Поеду, — сказал Алексей. — Надо.
Они поехали вместе. Нашли то самое поле, где когда-то дрались их прадеды. Теперь там стояли коттеджи. Нашли русло речки Погожей — узкое, запруженное, но еще живое. Помолчали.
— Ничего не осталось, — сказал Игорь.
— Осталось, — поправил Алексей. — Мы-то остались. И эта речка. И память. Она, как эта вода, — где-то уходит под землю, а где-то снова выходит на свет.
Они не пили на братанище. Просто посидели на берегу, слушая, как течет вода. Потом вернулись к своим делам, своим битвам — с внутренними демонами, с системной ржавчиной, с несправедливостью. Но теперь они знали, что у них за спиной — не просто семейная история. У них за спиной — целая река времени, несущая и боль, и любовь, и покос, и войну, и лагеря, и целину. И они, сами того не желая, стали просто еще одним ее течением — упрямым, живым, неостановимым. Как та самая травка, что пробивается сквозь асфальт у старого дома в поселке «Рассвет», на земле, которая помнит все.

[akus44]

[quote="Мекящ;4002432"]Покос на речке Погожей...

ЗДРАВСТВУЙТЕ!

Дня три назад обнаружил Вашу "войну и мир",подумал - длинновато,и наметил себе почитать про частям,как только немного вылезу из домашней рутины.Сегодня,с утра,начал и уж оторваться не смог до последней строки.Не моё дело - давать оценки,но я,как девица,вытирал сопли и ронял слёзы...
Спасибо Вам ОГРОМНОЕ!

[Цепятыч]

Сегодня,с утра,начал и уж оторваться не смог до последней строки


Перечитаю, раз такое дело...

[Дубровский]

Доброго дня,начал читать длинное стихотворение
Анатолия Маевского на странице -Я НЕ ПОЭТ,что то
тоска навалилась не смог за один раз дочитать.За
несколько раз осилил,пограничник один из последних
если не старше всех нас.Никто,наверно,не видел.
Ждёт наверно реакции пограничной.

[Голованов М.В.]

Сообщение от Дубровский

Доброго дня,начал читать длинное стихотворение
Анатолия Маевского на странице -Я НЕ ПОЭТ,что то
тоска навалилась не смог за один раз дочитать.За
несколько раз осилил,пограничник один из последних
если не старше всех нас.Никто,наверно,не видел.
Ждёт наверно реакции пограничной.

Видели. Оно ещё вот здесь опубликовано https://www.pogranec.ru/showthread.php?t=36068&page=57 пост 566. Ну что сказать... жизненно.

[Николай Каменский]

Галопам по "европам" проскакал писатель
Разбираться в дебрях старайся сам читатель
Десятилетия истории свалил в большую кучу
А о некоторых нюансах, уж лучше промолчу

[akus44]

[quote="Николай Каменский;4003057"]Галопам по "европам" проскакал писатель...

Здравствуйте,НИКОЛАЙ!

Что это Вы корявых "тредьяковских" вспомнили ? ))

Рад,что Вы ещё не утонули в предновогодье и явились,аки...

[Николай Каменский]

akus44, Здравствуйте Александр!
Кого вы конкретно имеете ввиду?

А этот экспромт родился сразу после прочтения.
Поддался вашему отзыву и потратил время на прочтение...
Скоро уж запутался who is who...))) в этой мешанине событий...каждое из которых втискивается в пару строчек..
Набор шаблонных многократно опИсанных и просмотренных событий...

[Дубровский]

Не хочется умудрённых службой и жизнью
загонять в обособленный станок,неудобно
как то. Помню недавно ушедшего,на него
пёр один продвинутый,рвущийся пропечататься
и указывающий деду,чем ему лучше заниматься
скромно исключая рукоблудие.

[Цепятыч]

Набор шаблонных многократно опИсанных и просмотренных событий.


Вот, и моё впечатление от прочтения, примерно такое... Но я собираюсь, еще попытку сделать