Щавель — младший сержант.

[Мекящ]

Хотите верьте, хотите не верьте...
Теме говорится о рельных событиях.
Служба в Хороге — это даже не армия, это отдельная планета. Там, где горы смыкаются над головой так, что неба почти не видно, где воздух разреженный, а тропы нарезаны по скалам, там люди проверяются на прочность быстрее и жестче, чем в любых военных частях бывшего Союза. Громада гор Памира — и тишина, которая давит на уши, если ты на посту, или наоборот — взрывается гомоном в "личное время", когда можно наконец выдохнуть.
В нашей заставе, входившей в Хорогский Краснознаменный отряд, служил один парень. Рядовой Щавелев. Худой, юркий, с глазами белесыми, как перекатанная галька на берегу Пянджа. Он прибыл к нам Мургабской комендатуры с пополнением, и первое время его никто не замечал. Тихо мыл портянки, тихо чистил автомат, тихо сидел в ленинской комнате, делая вид, что изучает устав.
Но была у него особенность: в часы личного времени, когда застава отдыхала — кто письма пишет, кто в домино режется, кто просто валяется на койке и слушает, как ветер воет в ущелье, — Щавелев куда-то исчезал. Без шума, без скрипа дверей. Был человек — и нет человека.
А через полчаса появлялся. И смотрел на нас как-то… сыто.
Сначала мы не придавали значения. Подумаешь, парень любит уединиться. Но потом начали происходить странности.
Начальник заставы, капитан Кромыско, мужик в целом справедливый, но с хитринкой, вдруг стал проявлять осведомленность, которой у него быть не могло. Он знал, кто из рядовых принес в казарму банку сгущенки из подсобки и прячет под матрацем. Знал, что рядовой Сафаров обозвал повара "чумой" за пересоленный суп. Знал, о чем мы шептались в сушилке для ХБ(так мы называли военную униформу), когда думали, что рядом нет офицеров.
А потом Щавелеву присобачили лычки. Просто вышел приказ: рядовому Щавелеву присвоить звание младшего сержанта и назначить командиром отделения.
Вот тут-то мы и поплыли.
"Стукач", — шептались в казарме. "Крыса", — сплевывали в умывальнике. Но в глаза — молчок. Потому что Щавель (так его обозвали за глаза) расцвел. Он не просто докладывал — он блюл устав с таким остервенением, будто лично для него писали.
Если после отбоя ты читал книжку с красным фонариком — Щавель уже тут как тут. Не он сам, нет. Он умел чужими руками жар загребать. Приходил дежурный по заставы и отбирал книгу. А откуда узнал? А Бог весть. А Щавель сидит в углу, глазами гальку катает и улыбается погано.
Особенно он любил субботу. День помывки в бане — событие на заставе. Баня топилась, вода в бочках грелась, и это было едва ли не главное удовольствие за неделю. Но для Щавеля баня превращалась в плацдарм для доносительства.
— Рядовой Тагаев! — раздавался его писклявый голос в парилке. — Вы превысили лимит времени! Вы тут паритесь уже полчаса! Я доложу!
Тагаев, здоровый сибиряк, который мог этого Щавеля в узел завязать и на перевал забросить, только кряхтел и отворачивался. Потому что за ослушание — наряд вне очереди, а то и "губа". А у нас в горах "губа" — это не в теплой караулке сидеть.
Жили мы как на вулкане. Личное время перестало быть личным. Казарма превратилась в аквариум со стеклянными стенами. И над всеми нами висел этот Щавель — младший сержант, любимец капитана Кромыско.
Кромыско его привечал. То поручение даст ответственное, то на построении похвалит: "Вот, берите пример с младшего сержанта Щавелева! Предан делу, требователен к себе и другим!"
Мы брали. Мы его так "преданно" ненавидели, что зубы сводило.
Кульминация случилась перед самой "зацией" — так на Памире пограничники называли период перед дембелем, когда родной дом начинает особенно остро сниться по ночам.
В то воскресенье было "личное время". Кто-то играл в домино в ленинской комнате, кто-то строчил письма домой, а несколько "стариков" собрались в сушилке — единственном месте, где можно было перекурить и перетереть за жизнь без лишних ушей.
Щавель, конечно, унюхал, что в сушилке собрались без него. Притаился за дверью, подслушивал. А услышал, как рядовой Сафаров (из Кавказа, горячий парень) рассказывал историю про то, как один старшина на складе спирт тырил. Байка старая, бородатая, но Щавель ухватился.
Он влетел в сушилку, как ошпаренный:
— Ага! Я так и знал. Старшину позорите! Я всё доложу товарищу капитану!
Сафаров от неожиданности поперхнулся дымом. "Старики" переглянулись. А самый молодой из них, сержант Ахмедов, попытался осадить Щавеля:
— Слышь, Щавель, ты остынь. Никто никого не позорит.
Но Щавель не унимался. Он начал орать на Сафарова: "Ты клевещешь на советского пограничника! Ты враг! Я на тебя рапорт напишу!" Сафаров, парень вспыльчивый, не выдержал, вскочил, схватил Щавеля за ворот гимнастерки:
— Заткнись, крыса! Кого ты шьешь?
Щавель побледнел, заверещал: "Руку поднял! На командира отделения! Устав нарушаешь!" Но ударить не дали — "старики" растащили. Однако шум услышал дежурный по заставе.
Наутро было построение. Капитан Кромыско стоял злой. И тут капитан вызывает Щавеля.
— Докладывай обстановку, сержант. Что там в сушилке случилось?
— Товарищ капитан, — затараторил Щавель, — я проводил воспитательную работу! А рядовой Сафаров проявил агрессию, оскорблял меня, угрожал физической расправой! Плюс ко всему он и другие солдаты обсуждали наших офицеров в нелицеприятном ключе!
Кромыско нахмурился. Он уже привык к докладам Щавеля, но тут что-то было не так. Уж больно рьяно тот на Сафарова наезжал.
И тут происходит неожиданное. Самый тихий и незаметный солдат нашей заставы, рядовой Ходжаев, который вообще за два года ни разу голоса не повысил и ни в каких разборках не участвовал, делает шаг вперед из строя.
— Разрешите обратиться, товарищ капитан?
Кромыско удивленно вскидывает бровь.
— Обращайся.
— Я подтверждаю, — говорит Ходжаев спокойно, будто в шахматы играет. — Младший сержант Щавелев действительно всех видел. Видел, как сам же и задирался на Сафарова. За пять минут до того, как Сафаров схватил его за грудки, Щавель ворвался в сушилку и начал кричать, что мы все ведем не уставу, что он на всех напишет. Никто его не трогал, никто офицеров не обсуждал. Сафаров просто попросил его уйти. А Щавель специально довел его до точки кипения, чтобы было о чем докладывать. Вон, Тагаев подтвердит. И Ахмедов.
В строю повисла такая тишина, что было слышно, как ветер шуршит в тополях на плацу. Кромыско перевел взгляд на Щавеля. У Щавеля лицо пошло пятнами — от белого к серому, от серого к лиловому.
— Что за чушь, Ходжаев? — рыкнул капитан. — Сержант Щавель — образцовый воин! Вы почему пытаетесь оговорить командира отделения?
Ходжаев пожал плечами:
— Я не оговариваю, товарищ капитан. Я правду говорю. За два года ни разу не соврал. Спросите у любого.
Кромыско посмотрел на строй. Солдаты стояли, прямо смотрели на начальника заставы, но в эти взгляды были красноречивее любых слов. Капитан был мужик тертый. Он слишком хорошо знал, что вранье в армии — штука опасная, но еще опаснее — когда командиру врут, думая, что он дурак, и когда на пустом месте раздувают конфликты.
— Щавелев, ко мне в канцелярию. Остальные — разойдись.
Что там было в канцелярии, никто точно не знает. Но через три дня вышел приказ: младшего сержанта Щавелева понизить в звании до рядового и перевести на другую заставу, подальше от нашего коллектива.
Перед отъездом, когда он собирал вещмешок, в казарме никого не было. Вернулись мы с обеда — от Щавеля осталась только пустая тумбочка.
Мы сели на прикроватные табуретки, переглянулись. И кто-то сказал:
— Ну, мужики, за освобождение.
А Ходжаев, тот самый тихий солдат, улыбнулся впервые за два года и говорит:
— Не любит Бог таких. И армия не любит. Потому что армия — это когда мы спина к спине, а не когда друг друга за спиной продают.
В Хороге горы высокие. С них всё видно. И стукачей там не держат.

[akus44]

[quote="Мекящ;4017564"]В Хороге горы высокие...

Доброе утро!Доброе,потому что прочитал Ваш рассказ.СПАСИБО!

[Николай Каменский]

Сообщение от Мекящ

— Что за чушь, Ходжаев? — рыкнул капитан. — Сержант Щавель — образцовый воин!

Хороший рассказ...Только подправьте, вряд ли НЗ подчиненного так бы назвал