Солдат и щенок в караулке

[Мекящ]

Случай на границе
Рассказ с юмором основан на реальных событиях.
Караульное помещение гудело сдержанной энергией. В тот день отделению сержанта Юдина заступает в наряд по охране объектов: охрана складов, пропускные пункты КПП и, конечно, пост № 1 — святая святых, знамя части.
Рядовой Мякишкин, парень основательный и добродушный, дисциплинированный занял позицию на самом большом по территории посту. Ночь тянулась медленно, но вдруг тишину нарушил едва уловимый, жалобный звук — печальное поскуливание. Мякишкин насторожился, прислушался. Звук повторился, и солдат, стараясь не нарушать уставной маршрут, но и не в силах устоять перед любопытством, двинулся к источнику.

Скрытый текст

Под чахлым кустом, дрожа от холода, сидел крошечный черный щенок. Уголек, а не собака.
— Бедалага, — выдохнул Мякишкин, присаживаясь на корточки. — Как ты тут оказался? Заблудился, что ли, или выбросили кто?
Сердце солдата дрогнуло. Следуя зову души, он связался по ТАИ с начальником караула сержантом Юдиным. Доклад был краток и взволнован: на посту обнаружен неопознанный (в прямом смысле) живой объект, просьба указаний.
Ответ сержанта был сух и по-уставному краток:
— Слушай сюда, боец. Ты в наряде, а не в зоопарке. Пост охраняй, а не собак ищи. Не отвлекайся.
Мякишкин вздохнул, но прятать щенка было некуда. Время тянулось, малыш жался к ногам, и солдат принял волевое решение. Когда пришла долгожданная смена, он подхватил щенка, сунул за пазуху бушлата (благо, размер позволял) и с бьющимся сердцем двинулся в расположение караулки.
В тепле щенок оттаял, быстро окреп и уже через пару дней стал всеобщим любимцем. Солдаты подкармливали его из своих пайков, а он весело вилял хвостом, скрашивая суровые караульные будни. Но была одна проблема — командир комендантской роты, капитан.
Капитан был человеком особенным. Он принадлежал к той породе военных, которые любили не столько строевую, сколько долгие беседы с личным составом о высоких материях и собственном богатом опыте. Он мог долго рассказывать о своей службе, о приключениях и, в частности, о том, как он лично участвовал в экспедиции по поиску в горах Памира загадочного снежного человека. Солдаты слушали, затаив дыхание (или делая вид), но появление командира в караулке всегда означало одно: щенка нужно срочно прятать. Для этих целей было отведено специальное место — укромный закуток за тумбочкой.
И вот однажды звякнул звонок на входных воротцах. Дежурный по караульному помещению бросил взгляд и похолодел: собственной персоной шел капитан. Времени на раздумья не было. Дежурный молниеносно схватил щенка на руки, метнулся к убежищу и прикрыл вход тяжелой доской, замаскировав его старой шинелью.
Капитан вошел, снял фуражку, привычно окинул взглядом помещение.
— Вольно, орлы, — кивнул он и, как обычно, начал с порога: — А вот знаете, был я как-то в горах. Экспедиция сложнейшая. Идем мы по следу, а снег знаете какой там? Глубокий, искристый...
Солдаты слушали с каменными лицами, боясь дышать. В углу из-за доски раздалось тихое царапанье. Капитан увлекся рассказом и, к счастью, ничего не заметил.
— ...И вдруг вижу я, в бинокль, силуэт! Человекообразный, мохнатый, огромный! — капитан сделал театральную паузу. — Вы думаете, байки? Нет, ребята, это наша природа, тайна...
Царапанье усилилось, сменившись едва слышным поскуливанием.
— Товарищ капитан, а он вас не заметил? — быстро нашелся сержант Юдин, перекрывая шум из-за доски.
— Заметил, но ушел. Лавина сошла, не до того было, — махнул рукой командир. Он еще немного посидел, вспоминая горные пейзажи, и наконец поднялся. — Ладно, службу несете — ладно. Вольно.
Как только дверь за ним закрылась, дежурный бросился освобождать пленника. Щенок выскочил, отряхнулся и с довольным видом побежал к миске с едой, словно только что сам перехитрил снежного человека. А солдаты выдохнули: очередная встреча с капитаном и его памирскими сагами прошла успешно, тайна черного ушастика осталась нераскрытой.
Прошло несколько недель. Щенок, которого всем миром окрестили Памиром — в честь легендарных гор, где капитан якобы гонялся за снежным человеком, — заметно подрос. Из крошечного черного комочка он превратился в крепкого ушастого подростка с пуговичными глазами-смородинками и неиссякаемым любопытством. Памир стал полноправным, хоть и негласным, членом караульного отделения. Солдаты души в нем не чаяли, а он платил им беззаветной преданностью и громким тявканьем, встречая смену.
И вот настал час очередного «инспектирования».
Дежурный, рядовой Афанасьев, первым заметил знакомую фигуру, приближающуюся к караулке. Капитан Фомкин шагал степенно, явно настроившись на долгую душевную беседу.
— Товарищ сержант! — шикнул Сидоров начальнику караула Юдину. — Капитан идет! Быстро Памира прячьте!
Сержант Юдин подскочил как ошпаренный, но было поздно. Дверь распахнулась, и на пороге возник капитан Фомкин во всей своей величественной красе. Памир, дремавший до этого в углу на старой шинели, мгновенно проснулся и с любопытством уставился на вошедшего, но, к счастью, пока не выдал себя.
Юдин похолодел. Спрятать собаку он уже не успевал — капитан перешагнул порог и направился к табуретке, служившей командным пунктом для его лекций. Оставалось надеяться на чудо и на то, что Памир проявит чудеса конспирации.
— Вольно! — привычно махнул рукой капитан, усаживаясь. Не по уставу спросил— Как служба?
— Служба идет, товарищ капитан! Без происшествий— браво отрапортовал Юдин, лихорадочно косясь в угол.
Фомкин крякнул, поправил ремень и, как всегда, погрузился в воспоминания. Глаза его подернулись мечтательной дымкой.
— А вот скажи, Юдин, был ты когда-нибудь был в Ваханском ущелье? То-то же. А я был. Экспедиция особого назначения, между прочим. Идем мы по следу, а след, знаешь, какой? Четкий, глубокий, явно не медвежий. Человекообразный...
Капитан увлекся. Он живописал крутые тропы, ледниковый ветер, загадочные тени между скал и таинственные звуки, раздававшиеся по ночам. Сержант Юдин слушал вполуха, мысленно молясь всем богам, чтобы Памир не вздумал чихнуть или заскрестись.
— ...И вдруг вижу: в бинокль, отчетливо, фигура! — голос капитана набирал силу. — Огромная, мохнатая, стоит и смотрит прямо на нас...
В этот момент в комнате повисла особая тишина. И в этой тишине солдаты услышали то, от чего у них волосы зашевелились: легкий цокот когтей по деревянному полу.
Из-за тумбочки, где вроде бы только что мирно спал, неторопливо вышел Памир. Он сладко потянулся, зевнул и, не обращая внимания на расширенные глаза начальника караула, направился прямиком к рассказчику. Капитан, увлеченный повествованием, ничего не замечал.
Памир подошел сзади, деловито обнюхал голенище командирского сапога, потом хозяйственно поднял заднюю лапу и... Теплая струя оросила левую штанину и часть голенища капитана Фомкина.
Капитан замер на полуслове. Он ощутил неожиданное тепло там, где его быть не должно. В голове у него пронеслась странная мысль: «Неужели со мной в Ваханском ущелье приключилось что-то подобное от волнения?» Он сидел в ступоре, боясь пошевелиться, с открытым ртом.
Памир, закончив свое важное дело, деловито обошел стул кругом и уселся прямо перед капитаном. Он склонил голову набок, глядя на командира своими черными бусинками, и приветливо завилял хвостом.
Капитан медленно перевел взгляд с мокрой штанины на собаку, с собаки на сержанта Юдина, потом обратно на штанину.
— Что... это? — голос его был тих и опасен. — Как он здесь оказался?
Сержант Юдин сглотнул комок в горле. Вытянувшись во фрунт, он начал сбивчивую, но прочувствованную речь:
— Товарищ капитан, разрешите доложить! Это Памир! То есть, мы его Памиром назвали... В честь... в общем, найден был на посту № 3 рядовым Мякишкиным при исполнении! Брошенный, замерзающий! Проявив гуманность и заботу о братьях наших меньших, личный состав принял решение выходи-ить... то есть выходить щенка! Дисциплина не нарушалась, объекты охранялись согласно уставу, а собака, можно сказать, боевой дух поднимает!
Капитан слушал, медленно багровея. Но Памир не отводил взгляда. Он смотрел на командира с таким детским простодушием и так усердно молотил хвостом по полу, что краска смущения начала медленно сползать с капитанского лица.
Памир громко и звонко тявкнул.
И тут произошло невероятное. Капитан Фомкин, человек суровый и несгибаемый, участник экспедиции по поиску снежного человека, вдруг улыбнулся. Сначала уголки губ дрогнули, потом улыбка расползлась во всю ширину.
— Ах ты, мелкий диверсант, — неожиданно добрым голосом сказал капитан. Он протянул руку и почесал Памира за ухом. Тот довольно зажмурился и лизнул командирскую ладонь.
— Это что ж выходит, — задумчиво произнес капитан, глядя на пса. — Пять лет назад, когда я только принял роту, в этом самом караульном помещении жила сторожевая собака, Джеком звали. Умнейший был пес. Да только приказали убрать — не положено по регламенту. А я, признаться, жалел.
Он еще раз погладил Памира и, вздохнув, поднялся.
— Штаны, значит, мне теперь новые выдавать? — беззлобно проворчал он, отряхивая мокрую ткань.
Солдаты стояли ни живы ни мертвы. Капитан посмотрел на них, потом на Памира, который продолжал сидеть и вилять хвостом, словно при исполнении.
Он не сказал: «Разрешаю содержать». Не сказал он и: «Убрать немедленно». Капитан Фомкин просто надел фуражку, козырнул Памиру (солдаты чуть не попадали от такого зрелища) и направился к выходу. У двери он обернулся и строго произнес:
— Чтоб за местность, где я сидел, следить! И вообще, чтоб по уставу было! А это... — он кивнул на собаку, — это я ничего не видел. И вы ничего не видели. Вопросы?
— Никак нет, товарищ капитан! — гаркнули солдаты так дружно, что Памир одобрительно тявкнул во второй раз.
Дверь за командиром закрылась. В караулке повисла тишина, а потом ее взорвал радостный гогот. Памира схватили на руки, начали тискать и наперебой скармливать ему сухари.
А капитан Фомкин, выйдя из караулки, остановился, посмотрел на мокрое пятно на штанине и, к своему удивлению, понял, что вовсе не зол. Где-то в глубине души он даже обрадовался. В конце концов, без собаки в караулке было как-то... не по-людски. Словно в горах без проводника.
Михаил-Мекящ вч 2022 1965-68 гг службы.

[свернуть]

[akus44]

[quote="Мекящ;4017701"]к своему удивлению, понял, что вовсе не зол...

СПАСИБО ЗА ДОБРО!

С ДОБРЫМ УТРОМ!

[Голованов М.В.]

Сообщение от Мекящ

— Слушай сюда, боец. Ты в наряде, а не в зоопарке. Пост охраняй, а не собак ищи. Не отвлекайся.

Как много животных погубило человечество за свою историю. Кони, боевые слоны, боевые дельфины даже - это на войне. А уж просто ради развлечения и извлечения выгоды всех и не упомнишь. А их ведь жалко. Щенку повезло, ну и то славно!

[Мекящ]

Сообщение от Голованов М.В.

Как много животных погубило человечество за свою историю. Кони, боевые слоны, боевые дельфины даже - это на войне. А уж просто ради развлечения и извлечения выгоды всех и не упомнишь. А их ведь жалко. Щенку повезло, ну и то славно!

____________________________________________________________
Еще одна история с домашним питомцем уже в наши дни.

Возвращение
Ну вот, в моем доме и еще один житель появился. Черно-белый, шустренький да игривый, чистый комочек радости. Чтобы не путаться в именах, да и чтобы лучше откликались, я назвал обоих одной кличкой — Стёпа. Два кота, два Стёпы — для меня они оба были моими, и разницы я не делал. Черно-белый шустрик быстро освоился, гонял по комнатам, играл со своим тёзкой, и в доме стало еще веселее.
Прошло несколько дней. Помню, утро было ясное, росное. Вышел я в ограду, потянулся, гляжу на крыльцо — и замер. Моя любимая овчарка, старина Кучум, стоит и в пасти, так аккуратно, бережно держит котенка. Тот висит, как тряпочка, но орет на весь белый свет. Кучум подошел ко мне, осторожно положил это создание у моих ног, вильнул хвостом и сел рядом, словно отчитался о проделанной работе.
Я взял найденыша в руки — и сердце сжалось. Это было не описать иначе как мученик. Истощенный до невозможности, шерсть на нем висела клоками, а местами и вовсе облезла — особенно на хвосте, который напоминал обгрызенную мышиную кисточку. И вся эта шкурка кишела живностью, блохи так и прыгали.
Отнес я его в летнюю избушку, чтобы не тащить заразу в дом. Насыпал кошачьего корма в блюдце. Котенок был так слаб, что даже стоять не мог — ел лежа на боку, жадно, с каким-то отчаянием, всхлипывая и давясь. Я обработал его специальным спреем от блох, укутал в старую тряпку и оставил отлеживаться.
Через четыре дня, когда он окреп я решился. Занес его в дом. Мои два Степана, черно-белый и жолтый, уставились на пришельца с таким удивлением, будто я принес инопланетянина. Шипели, выгибали спины, но я пресек эти разборки строгим голосом. И что вы думаете? Приняли. Кошки — они ведь справедливые. Видят, что слабее, что свой, и отступают. Котенок быстро пошел на поправку, обзавелся лохматой, пушистой шевелюрой, стал игривым, как и положено его возрасту. В доме снова воцарился шум да гром — мои питомцы носились друг за другом, падали с диванов, гремели мисками. Жизнь текла мирно.
И вот однажды, в то же лето, выдался особенно жаркий день. Я открыл двери настежь, чтобы проветрить. Тот самый, первый, черно-белый Стёпка, подошел к порогу, долго нюхал воздух, робко высунул нос в сенцы... А потом — сделал рывок и исчез из ограды, словно его ветром сдуло.
Я искал его, звал. И вечером, и на следующий день, и через неделю. Но он не вернулся. Ушел в никуда. Я тешил себя мыслью, что кошка всегда гуляет сама по себе, что, может, его кто-то подобрал. Но червячок сомнения точил душу. Годы шли.
Прошло четыре года. Четыре долгих года. Я уже смирился с потерей, но, признаться честно, черно-белый Стёпка из памяти не уходил. Бывало, увижу похожую расцветку у чужого кота — и сердце екнет.
И вот однажды еду я по улице на машине, взгляд скользит по привычным пейзажам. И вдруг у мусорного бака вижу знакомое пятно. Копошится там крупный, довольно упитанный с виду, черно-белый кот. Я притормозил, присмотрелся — и меня словно током ударило. То самое характерное черное пятно на подбородке, и пятнышко возле носика, такое смешное, как вторая половинка сердечка.
— Стёпка! — крикнул я, открыв окно. — Стёпа, черный ты разбойник!
Кот поднял голову, посмотрел в мою сторону немигающим взглядом... И равнодушно отвернулся, продолжая рыться в баке. Он меня не узнал. Или сделал вид, что не узнал. На душе стало горько. Но я не стал его ловить силой. Подумал: "Живой — и ладно. Видно, кто- приютил.
Прошел еще год. И снова я встретил его. Там же, у тех же баков. Но теперь это был уже не упитанный котяра, а истощенное, облезлое создание. Жизнь на помойке, видно, здорово его потрепала.
Я остановился. На этот раз я был готов. Достал заранее припасенный корм, налил в мисочку воды. Кот жадно набросился на еду. Пока он ел, я тихонько подкрался сзади и накрыл его большой плотной тряпкой. Он рванулся, но я держал крепко. Взял на руки этот сверток и повез домой.
Дома выпустил в прихожей. Кот, весь взъерошенный, забился было в угол, но потом повел носом, осмотрелся... И тут случилось то, от чего у меня защипало в глазах. Он, не спрашивая разрешения, не оглядываясь на меня, ровной, уверенной походкой направился на кухню. Прямо к тому месту, где всегда стояли миски. Подошел к пустой плошке, ткнулся в нее носом и требовательно посмотрел на меня.
Я понял. По прошествии стольких лет он не забыл дом. Он не забыл, где его кормили, где было тепло и безопасно.Память у кошек хорошая. Он вернулся.
Я насыпал корм, налил воды. Он стал есть, а в дверях кухни уже сидели мои двое Стёпок — тот, второй,жолтый, и тот, подобранный когда-то Кучумом, давно уже превратившийся в роскошного лохматого кота. Они сидели молча, смотрели. Ни шипения, ни агрессии. Просто ждали.
Когда бродяга наелся, он поднял голову, обвел всех спокойным взглядом, и медленно, улегся на полу.
Мои коты, синхронно встали и, как по команде, разошлись по своим местам. Приняли. В свою семью. А я сел рядом и погладил черно-белую спину. Шерсть на ней была свалявшаяся, грязная, но для меня это был самый красивый кот на свете. Мой Стёпка. Вернулся.

[Цепятыч]

Мой Стёпка. Вернулся.


Ну, вот... Получилось же... Когда пишешь не выдумывая, то и людям понятнее...

[Голованов М.В.]

приятно читалось

[Цепятыч]

Кстати... Тоже возвращался, но уже- реинкарнация

[Мекящ]

Вот такие дела...Пишешь, пишешь а потом бац- что-то не то, и вновь исправлять...чтобы было как-то прозаичней, "с художественной краской")))

[Цепятыч]

...Пишешь, пишешь а потом бац- что-то не то, и вновь исправлять...чтобы было


Да нет... Можешь и вовсе не писать ничего, если такие трудности...

[Мекящ]

Сообщение от Цепятыч

...Пишешь, пишешь а потом бац- что-то не то, и вновь исправлять...чтобы было


Да нет... Можешь и вовсе не писать ничего, если такие трудности...

Слышь...ты уже переходишь на личности. Притормази! Сарказм не уместен! Исключительно мое право, право свободы слова- писать или не писать!

добавлено через 10 минут

Сообщение от Цепятыч

...Пишешь, пишешь а потом бац- что-то не то, и вновь исправлять...чтобы было


Да нет... Можешь и вовсе не писать ничего, если такие трудности...

второй рассказ о моих котярах не выдуманный, основан на реальных событиях.

добавлено через 15 минут
Рыжик и лисятко.
Воспоминания.
Деревенька котрую часто псещал — место старинное, много про него преданий да легенд ходит. Люди тут исстари жили охотой, рыбалкой, землю пахали. Но то история былинная, а я про случай расскажу, который сам видел. Про то, как весна в тот год не очень весенней выдалась, да про пёсика Рыжика снова вспомнить захотелось.
Май стоял на дворе, а теплом и не пахло. Ветер сырой, небо хмурое, берёзки только-только лист клейкий распустили. И как раз в эту пору друган мой, Микола, из погранвойск дембельнулся. Я, конечно, прознав, написал заявление на отпуск без содержания и сразу в Ошколь подался — как не встретить солдата?
Встретились, обнялись. Тётя Ульяна — мать Миколы — на стол накрыла знатно: пельмени сибирские, румяные шанежки, да другая стрепня, да бутылочка, что для такого случая припрятана была. И я не с пустыми руками, само собой. Отец Миколы, Павел, сидел во главе стола, деловито усы разглаживал да на сына поглядывал. В глазах у него такая радость светилась, что и словами не передать — не скрывал мужик чувств, хоть и бывалый, суровый с виду. В общем, отметили встречу по-деревенски, на совесть. На высшем уровне, как говорится.
День отгуляли, другой отоспались. А на третий Микола мне и говорит:
— Слышь, а давай-ка с ружьишком в лес сгоняем? По природе-матушке за три года соскучился, сил нет. Да и Рыжика проветрить надо, без дела засиделся пёс, охотничий нюх потеряет.
— А чо, давай! — отвечаю. — И мне охота отдохнуть от города, от грохота станков фабричных. Душой оттаять.
Пошли. Лес встретил нас тихо. Берёзки ещё прозрачные стояли, но солнышко сквозь них пробивалось, и стволы будто светились изнутри, отсвечивали белизной. Хорошо в лесу весной, даже когда холодно.
Рыжик, как с цепи сорвался, сразу в работу ушёл. Носится по кустам, носом шуршит, хвостом бубликом крутит. Нюхает-принюхивается, деловитый такой, серьёзный. И вдруг — стоп! Замер, ушами повёл и как сиганёт в густой осинник. Мы за ним.
Слышим — лает Рыжик заливисто, с подвывом, значит, нашёл кого-то. Подходим осторожно, раздвигаем ветки. Глядь — нора под корнями старой осины. Небольшая, свежая, видно, недавно кто-то тут поселился. А из тёмной глубины, из самого отверстия, две бусинки горят — глазёнки лисят сверкают, любопытные, но боязливые.
Микола, не долго думая, присел, руку в нору осторожно просунул. Повозился маленько и вытащил наружу лисятко! Махонькое совсем, пушистое, мордочка остренькая, а глазёнки уже хитрые-прехитрые. Второй, видать, поглубже уполз, не дался. Рыжик тут как тут, прыгает вокруг Миколы, норовит из рук это чудо ухватить, тявкает от нетерпения. И ведь забавно — сам лисёнок рыжий, и Рыжик такой же масти. Будто родственники нашлись.
— Бери, — говорю, — домой понесём.
Так и сделали. Принесли лисёнка в деревеньку, и Микола в тот же день смастерил ему конуру, да не простую, а с хитростью — вроде той норы, где его братишка остался. Чтоб зверьку не так тоскливо было.
Лисёнок, надо сказать, прижился быстро. Рос не по дням, а по часам. Кормили его всем подряд — от дробленкой, до хлебных сухарей, размоченных в молоке. А уж как он с Рыжиком играл! Целыми днями возились во дворе, пес его, как щенка, обнюхивал, вылизывал. Друзья стали не разлей вода.
Как-то уже ближе к осени приезжаю я снова в деревеньку. Захожу в избу Миколы (он уж в городе учился, в институт поступил), а Рыжик меня у калитки встречает — прыгает, лает радостно, хвостом машет. Погладил я его, поздоровался, а сам по сторонам гляжу — где же лис? Нет его в конуре, не видать.
Спрашиваю у дяди Паши:
— А где лис-то? Неужто в лес ушёл?
Павел вздохнул тяжело, помрачнел лицом.
— Да вот, — говорит, — оказия какая с недельку назад приключилась. На рыбалку мы с Рыжиком пошли. Ульяна в огороде копалась, с сорняками воевала. Возвращаемся с речки, к воротам подходим, а лисёнок, уж большой к тому времени стал, настоящий лис, на цепи висит... Бездыханный.
Рассказал он, как вышло. На привязи лис был. Заприметил он поленницу дров, вскочил на неё, а оттуда, видно, что-то за оградой увидал. Перелетел через ограду, а цепь короткой оказалась. Так и повис...
Подошёл я к тому месту. Рыжик, пёс, лежал у крыльца, где всё случилось. Морду на лапы положил, глаза грустные-прегрустные. Видно, помнил друга.
Тяжело на душе стало. Ведь сколько вместе бегали, играли. А Рыжик, говорят, подошёл тогда к холодному уже лису, лизнул его остренькую мордочку и долго сидел рядом, не отходил. А потом лёг на том самом месте, где так страшно и нелепо оборвалась жизнь его приятеля, такого же, как он сам, рыжего цвета.
Вот ведь как бывает... Деревенька — место древнее, многое она видела. Но такая вот простая, щемящая история о звериной дружбе и нелепой случайности запомнилась мне, пожалуй, покрепче иных преданий старины глубокой.
________________________________________________________________________________ _______________________________________________________________

Крещенские морозы.
За окном мир застыл, побелел и окаменел. В этом 2026 г. термометр, вмёрзший в раму, показывал минус сорок два — цифры, которые в этом году Красной лошади не видели давно, может, с самого детства. Воздух искрился колючей пылью, ветви деревьев хрустели, как хрупкое стекло, а небо было безжалостно-ясным, синим до черноты.
И в этой ледяной немой вселенной у моего окна порхало маленькое зелёненькое пламя — синичка. Она металась на подоконнике, трепетала. Её перья, пушистые от холода, делали её похожей на взъерошенный шарик.
Она стучала клювиком в стекло. Тук-тук-тук. Непрочный, но настойчивый звук, будто капель. Смотрела прямо на меня, порхала с места на место, снова стучала. Её движение были отрывисты, нервны — каждая секунда на таком морозе отнимала драгоценное тепло. Она не пела. Зимой синицы не поют. Они борются за жизнь.
А за окном царил Крещенский мороз. Тот самый, про который говорят бабушки: «До Крещения мороз крепчает, вода светлеет». Он был не просто холодом. Он был явлением. Тишиной, что звенит в ушах. Чистотой, граничащей с беспощадностью. Он вымораживал всё до основания, до сути. И на фоне этой глобальной, почти космической стужи драма крошечной птички казалась одновременно ничтожной и великой.
Я вспомнил, как в детстве, при таких же морозах, бабушка говорила, глядя на стайку синиц у кормушки: «Это Божьи птицы. Надо помочь». И она не просто сыпала крошки. Она выставляла на балкон кусочки сала, примороженные к веточкам, рассыпала на дощечку семечки подсолнуха... «Сало, детка, им надо, жир. Им силы держаться».
Я двинулся на кухню. Дом, казалось, съёжился от холода, даже стены дышали ледяным сквозняком. В морозилке нашёлся кусок старого сала. Я настрогал его ломтиками, достал горсть семечек. Руки дрожали — от холода или от чего-то ещё.
Когда я открыл форточку, в комнату ворвался не воздух, а нечто твёрдое и колючее, удар по лицу. Я быстро положил угощение на привычное место на внешнем подоконнике — там, где не было снега. Синичка отлетела на ветку берёзы в палисаднике, сжалась в комочек, наблюдая.
Я закрыл окно. Через мгновение она была уже там. Не бросилась жадно, а сначала осмотрелась быстрым, резким движением головы. Потом клюнула сало. Раз, другой. Её маленькое тельце напряглось, она работала клювом, глотая живительный жир. К мней присоединились ещё две, появились из ниоткуда, из белой пустоты. Они толкались, ссорились тихими, резкими чиркающими звуками. Жизнь, яростная и хрупкая, билась на ладони крещенского мороза.
Я стоял и смотрел. На них. На термометр. На синее небо. И понимал странную вещь. Этот лютый, почти нереальный холод не был злом. Он был просто правдой. Без прикрас. Он обнажал суть вещей. Дерево — хрупким. Метал — ломким. Воздух — врагом. А потребность в тепле, в пище, в жизни — единственным и главным законом.
Синичка, согревшись и насытившись, ненадолго замерла на краю подоконника. Она больше не стучала. Она смотрела в окно, за которым был я, тёплый и для неё огромный. И в этот миг между нами — между крошечной, упрямой птахой, отвоевавшей у минус сорока два ещё один час жизни, и человеком у печки — не было ни стекла, ни стужи. Была только тонкая, дрожащая нить. Нить, которая в Крещенские морозы становится прочнее стали. Нить простого со-бытия. Мы были здесь вместе в этот беспощадно-ясный день, и этого было достаточно.
Она взмахнула крыльями и исчезла в белом мареве, унося с собой кусочек моего тепла. А я остался смотреть на пустой подоконник, где лежали следы её лапок, и думать, что самые сильные морозы — не те, что сковывают реки, а те, что заставляют одно сердце стучать в такт с другим, пусть даже птичьим, и пробивать лёд одиночества.
________________________________________________________________________________ _______________________________________
ЗАКОН ТАЙГИ.
Тайга в сентябре стояла в самом своем великолепии. Золото лиственниц пламенело на фоне изумрудной хвои кедров, воздух был густым и холодным, словно свежий мед, а в его аромате смешалась влажная земля, прелые листья и смола. Но главное сокровище тайги в это время висело на могучих ветвях — тяжелые, смолистые кедровые шишки.Алексей и Игорь, друзья с детства, служили в одной части пограничного округа, и каждый год, не могли пропустить этот короткий, важный период. Сбор шишек был для них не просто заготовкой, а ритуалом, возвращением к истокам, мужским разговором у костра под несметным пологом звезд.— Смотри, не заблудись, а то жена снова мне устроит выволочку, что я тебя в тайгу повел, — хмуро пошутил Игорь, проверяя запасы в рюкзакеАлексей только отмахнулся:— Да я здесь с закрытыми глазами выйду. Не ной, как старуха.Они углубились в чащу, оставив на краю леса старенький «УАЗик». Первый день прошел прекрасно. Пустые мешки быстро наполнялись тугими шишками, а вечером они, уставшие и довольные, ели жареную на костре картошку и пили крепкий чай.На второй день пошел мелкий, назойливый дождь. Видимость упала, лес из яркого и дружелюбного превратился в серый и однообразный. Они решили разойтись, чтобы охватить больше богатых кедрачей, договорившись встретиться у большого валежина, похожего на спину доисторического зверя.Игорь пришел к валежину первым. Час ждал, второй. Дождь не утихал. Кричал, свистел в свисток — в ответ лишь шум ветра и мерный стук капель по листьям. Тревога, холодная и липкая, поползла по спине. Алексей никогда не опаздывал.Поиски Алексея до темноты ни к чему не привели. Наутро он пешком добрался поселка, поднял людей. Приехали лесники, подключились опытные охотники. Прочесали все вокруг, кричали, оставляли на деревьях затёсы — тайга молчала. Она словно растворила в своих бескрайних просторах Алексея, не оставив ни единой зацепки. Через неделю активные поиски пришлось свернуть. В тайгу отправились волонтеры, но и их усилия не увенчались успехом. Алексей пропал без вести.Игорь вернулся домой другим человеком. Тень невысказанной вины легла на его плечи тяжелым грузом. Он молчал, почти не спал и все чаще уходил один в лес, в надежде, что хоть что-то найдет. Жена Лариса смотрела на него с растущим страхом.Однажды поздней осенью он не вернулся из такого очередного похода. Его нашли лишь следующей весной, когда сошел снег. Он лежал у подножия старого кедра, того самого, у которого они с Алексеем в последний раз вместе ссыпали шишки. Лицо его тело в позе будто он просто прилег отдохнуть, засыпая под вечный шум хвои.Лариса похоронила мужа в родной земле, но покоя это не принесло. Мысль о том, что он остался там один, в холодной тайге, не давала ей уснуть. В ней созрело странное, но непреодолимое желание —в день годоввщину гибели мужа пойти на то место и установить крест. Чтобы пометить место его последнего сна, чтобы его душа обрела покой.Она никому не сказала о своем решении. Боялась, что ее отговорят, назовут безумием идти одной в те гиблые места. Взяла небольшой рюкзак положила, топорик, пилу-ножовку, и на рассвете тихо ушла из дома.Дорогу она помнила со слов поисковиков, которые описывали место. Погода была ясной, солнечной, тайга встретила ее приветливо. Она долго шла, и вот перед ней встал тот самый кедр-великан. Земля у его корней все еще хранила следы прошлогодней трагедии. Лариса соорудила крест, установла его опустилась на колени и заплакала. Выплакав всю боль, она почувствовала неожиданное умиротворение.Но тайга не терпит тех, кто приходит без уважения к ее законам. Погода переменилась с обманчивой резкостью. Солнце скрылось за рваными, свинцовыми тучами, подул ледяной ветер, и пошел густой мокрый снег. Видимость упала до нуля. Лариса встала, огляделась и не поняла, с какой стороны пришла. Все вокруг стало одинаково белым и чужим. Она побрела наугад, надеясь выйти на тропу, но лишь глубже увязала в заснеженной чащобе. Холод пробирался под одежду, силы быстро покидали ее. Она поняла, что заблудилась.
Она шла до тех пор, пока ноги не отказали ей, и рухнула в мягкий, холодный снег у корней очередного безликого кедра. Последнее, что она видела, было то, как крупные хлопья снега медленно опускаются на темные лапы хвои.Ее искали, но недолго. Решили, что она уехала к родственникам, чтобы справиться с горем. Обнаружили только следующим сентябрем, когда новый сезон сбора шишек привел шишкарей. Они нашли почти истлевшие останки женщины, лежавшие всего в паре километров от того места, где год назад нашли Игоря.Тайга не прощает беспечности. Она забрала их всех: Алексея, который был слишком самоуверен, Игоря, которого съела вина, и Ларису, которую погубила любовь и отчаяние. И теперь лишь ветер гуляет меж кедров, шепча грустную сказку о тех, кто навсегда остался в его зеленом, безмолвном царстве.