Солдат и щенок в караулке

[Мекящ]

Случай на границе
Рассказ с юмором основан на реальных событиях.
Караульное помещение гудело сдержанной энергией. В тот день отделению сержанта Юдина заступает в наряд по охране объектов: охрана складов, пропускные пункты КПП и, конечно, пост № 1 — святая святых, знамя части.
Рядовой Мякишкин, парень основательный и добродушный, дисциплинированный занял позицию на самом большом по территории посту. Ночь тянулась медленно, но вдруг тишину нарушил едва уловимый, жалобный звук — печальное поскуливание. Мякишкин насторожился, прислушался. Звук повторился, и солдат, стараясь не нарушать уставной маршрут, но и не в силах устоять перед любопытством, двинулся к источнику.

Скрытый текст

Под чахлым кустом, дрожа от холода, сидел крошечный черный щенок. Уголек, а не собака.
— Бедалага, — выдохнул Мякишкин, присаживаясь на корточки. — Как ты тут оказался? Заблудился, что ли, или выбросили кто?
Сердце солдата дрогнуло. Следуя зову души, он связался по ТАИ с начальником караула сержантом Юдиным. Доклад был краток и взволнован: на посту обнаружен неопознанный (в прямом смысле) живой объект, просьба указаний.
Ответ сержанта был сух и по-уставному краток:
— Слушай сюда, боец. Ты в наряде, а не в зоопарке. Пост охраняй, а не собак ищи. Не отвлекайся.
Мякишкин вздохнул, но прятать щенка было некуда. Время тянулось, малыш жался к ногам, и солдат принял волевое решение. Когда пришла долгожданная смена, он подхватил щенка, сунул за пазуху бушлата (благо, размер позволял) и с бьющимся сердцем двинулся в расположение караулки.
В тепле щенок оттаял, быстро окреп и уже через пару дней стал всеобщим любимцем. Солдаты подкармливали его из своих пайков, а он весело вилял хвостом, скрашивая суровые караульные будни. Но была одна проблема — командир комендантской роты, капитан.
Капитан был человеком особенным. Он принадлежал к той породе военных, которые любили не столько строевую, сколько долгие беседы с личным составом о высоких материях и собственном богатом опыте. Он мог долго рассказывать о своей службе, о приключениях и, в частности, о том, как он лично участвовал в экспедиции по поиску в горах Памира загадочного снежного человека. Солдаты слушали, затаив дыхание (или делая вид), но появление командира в караулке всегда означало одно: щенка нужно срочно прятать. Для этих целей было отведено специальное место — укромный закуток за тумбочкой.
И вот однажды звякнул звонок на входных воротцах. Дежурный по караульному помещению бросил взгляд и похолодел: собственной персоной шел капитан. Времени на раздумья не было. Дежурный молниеносно схватил щенка на руки, метнулся к убежищу и прикрыл вход тяжелой доской, замаскировав его старой шинелью.
Капитан вошел, снял фуражку, привычно окинул взглядом помещение.
— Вольно, орлы, — кивнул он и, как обычно, начал с порога: — А вот знаете, был я как-то в горах. Экспедиция сложнейшая. Идем мы по следу, а снег знаете какой там? Глубокий, искристый...
Солдаты слушали с каменными лицами, боясь дышать. В углу из-за доски раздалось тихое царапанье. Капитан увлекся рассказом и, к счастью, ничего не заметил.
— ...И вдруг вижу я, в бинокль, силуэт! Человекообразный, мохнатый, огромный! — капитан сделал театральную паузу. — Вы думаете, байки? Нет, ребята, это наша природа, тайна...
Царапанье усилилось, сменившись едва слышным поскуливанием.
— Товарищ капитан, а он вас не заметил? — быстро нашелся сержант Юдин, перекрывая шум из-за доски.
— Заметил, но ушел. Лавина сошла, не до того было, — махнул рукой командир. Он еще немного посидел, вспоминая горные пейзажи, и наконец поднялся. — Ладно, службу несете — ладно. Вольно.
Как только дверь за ним закрылась, дежурный бросился освобождать пленника. Щенок выскочил, отряхнулся и с довольным видом побежал к миске с едой, словно только что сам перехитрил снежного человека. А солдаты выдохнули: очередная встреча с капитаном и его памирскими сагами прошла успешно, тайна черного ушастика осталась нераскрытой.
Прошло несколько недель. Щенок, которого всем миром окрестили Памиром — в честь легендарных гор, где капитан якобы гонялся за снежным человеком, — заметно подрос. Из крошечного черного комочка он превратился в крепкого ушастого подростка с пуговичными глазами-смородинками и неиссякаемым любопытством. Памир стал полноправным, хоть и негласным, членом караульного отделения. Солдаты души в нем не чаяли, а он платил им беззаветной преданностью и громким тявканьем, встречая смену.
И вот настал час очередного «инспектирования».
Дежурный, рядовой Афанасьев, первым заметил знакомую фигуру, приближающуюся к караулке. Капитан Фомкин шагал степенно, явно настроившись на долгую душевную беседу.
— Товарищ сержант! — шикнул Сидоров начальнику караула Юдину. — Капитан идет! Быстро Памира прячьте!
Сержант Юдин подскочил как ошпаренный, но было поздно. Дверь распахнулась, и на пороге возник капитан Фомкин во всей своей величественной красе. Памир, дремавший до этого в углу на старой шинели, мгновенно проснулся и с любопытством уставился на вошедшего, но, к счастью, пока не выдал себя.
Юдин похолодел. Спрятать собаку он уже не успевал — капитан перешагнул порог и направился к табуретке, служившей командным пунктом для его лекций. Оставалось надеяться на чудо и на то, что Памир проявит чудеса конспирации.
— Вольно! — привычно махнул рукой капитан, усаживаясь. Не по уставу спросил— Как служба?
— Служба идет, товарищ капитан! Без происшествий— браво отрапортовал Юдин, лихорадочно косясь в угол.
Фомкин крякнул, поправил ремень и, как всегда, погрузился в воспоминания. Глаза его подернулись мечтательной дымкой.
— А вот скажи, Юдин, был ты когда-нибудь был в Ваханском ущелье? То-то же. А я был. Экспедиция особого назначения, между прочим. Идем мы по следу, а след, знаешь, какой? Четкий, глубокий, явно не медвежий. Человекообразный...
Капитан увлекся. Он живописал крутые тропы, ледниковый ветер, загадочные тени между скал и таинственные звуки, раздававшиеся по ночам. Сержант Юдин слушал вполуха, мысленно молясь всем богам, чтобы Памир не вздумал чихнуть или заскрестись.
— ...И вдруг вижу: в бинокль, отчетливо, фигура! — голос капитана набирал силу. — Огромная, мохнатая, стоит и смотрит прямо на нас...
В этот момент в комнате повисла особая тишина. И в этой тишине солдаты услышали то, от чего у них волосы зашевелились: легкий цокот когтей по деревянному полу.
Из-за тумбочки, где вроде бы только что мирно спал, неторопливо вышел Памир. Он сладко потянулся, зевнул и, не обращая внимания на расширенные глаза начальника караула, направился прямиком к рассказчику. Капитан, увлеченный повествованием, ничего не замечал.
Памир подошел сзади, деловито обнюхал голенище командирского сапога, потом хозяйственно поднял заднюю лапу и... Теплая струя оросила левую штанину и часть голенища капитана Фомкина.
Капитан замер на полуслове. Он ощутил неожиданное тепло там, где его быть не должно. В голове у него пронеслась странная мысль: «Неужели со мной в Ваханском ущелье приключилось что-то подобное от волнения?» Он сидел в ступоре, боясь пошевелиться, с открытым ртом.
Памир, закончив свое важное дело, деловито обошел стул кругом и уселся прямо перед капитаном. Он склонил голову набок, глядя на командира своими черными бусинками, и приветливо завилял хвостом.
Капитан медленно перевел взгляд с мокрой штанины на собаку, с собаки на сержанта Юдина, потом обратно на штанину.
— Что... это? — голос его был тих и опасен. — Как он здесь оказался?
Сержант Юдин сглотнул комок в горле. Вытянувшись во фрунт, он начал сбивчивую, но прочувствованную речь:
— Товарищ капитан, разрешите доложить! Это Памир! То есть, мы его Памиром назвали... В честь... в общем, найден был на посту № 3 рядовым Мякишкиным при исполнении! Брошенный, замерзающий! Проявив гуманность и заботу о братьях наших меньших, личный состав принял решение выходи-ить... то есть выходить щенка! Дисциплина не нарушалась, объекты охранялись согласно уставу, а собака, можно сказать, боевой дух поднимает!
Капитан слушал, медленно багровея. Но Памир не отводил взгляда. Он смотрел на командира с таким детским простодушием и так усердно молотил хвостом по полу, что краска смущения начала медленно сползать с капитанского лица.
Памир громко и звонко тявкнул.
И тут произошло невероятное. Капитан Фомкин, человек суровый и несгибаемый, участник экспедиции по поиску снежного человека, вдруг улыбнулся. Сначала уголки губ дрогнули, потом улыбка расползлась во всю ширину.
— Ах ты, мелкий диверсант, — неожиданно добрым голосом сказал капитан. Он протянул руку и почесал Памира за ухом. Тот довольно зажмурился и лизнул командирскую ладонь.
— Это что ж выходит, — задумчиво произнес капитан, глядя на пса. — Пять лет назад, когда я только принял роту, в этом самом караульном помещении жила сторожевая собака, Джеком звали. Умнейший был пес. Да только приказали убрать — не положено по регламенту. А я, признаться, жалел.
Он еще раз погладил Памира и, вздохнув, поднялся.
— Штаны, значит, мне теперь новые выдавать? — беззлобно проворчал он, отряхивая мокрую ткань.
Солдаты стояли ни живы ни мертвы. Капитан посмотрел на них, потом на Памира, который продолжал сидеть и вилять хвостом, словно при исполнении.
Он не сказал: «Разрешаю содержать». Не сказал он и: «Убрать немедленно». Капитан Фомкин просто надел фуражку, козырнул Памиру (солдаты чуть не попадали от такого зрелища) и направился к выходу. У двери он обернулся и строго произнес:
— Чтоб за местность, где я сидел, следить! И вообще, чтоб по уставу было! А это... — он кивнул на собаку, — это я ничего не видел. И вы ничего не видели. Вопросы?
— Никак нет, товарищ капитан! — гаркнули солдаты так дружно, что Памир одобрительно тявкнул во второй раз.
Дверь за командиром закрылась. В караулке повисла тишина, а потом ее взорвал радостный гогот. Памира схватили на руки, начали тискать и наперебой скармливать ему сухари.
А капитан Фомкин, выйдя из караулки, остановился, посмотрел на мокрое пятно на штанине и, к своему удивлению, понял, что вовсе не зол. Где-то в глубине души он даже обрадовался. В конце концов, без собаки в караулке было как-то... не по-людски. Словно в горах без проводника.
Михаил-Мекящ вч 2022 1965-68 гг службы.

[свернуть]

[akus44]

[quote="Мекящ;4017701"]к своему удивлению, понял, что вовсе не зол...

СПАСИБО ЗА ДОБРО!

С ДОБРЫМ УТРОМ!

[Голованов М.В.]

Сообщение от Мекящ

— Слушай сюда, боец. Ты в наряде, а не в зоопарке. Пост охраняй, а не собак ищи. Не отвлекайся.

Как много животных погубило человечество за свою историю. Кони, боевые слоны, боевые дельфины даже - это на войне. А уж просто ради развлечения и извлечения выгоды всех и не упомнишь. А их ведь жалко. Щенку повезло, ну и то славно!

[Мекящ]

Сообщение от Голованов М.В.

Как много животных погубило человечество за свою историю. Кони, боевые слоны, боевые дельфины даже - это на войне. А уж просто ради развлечения и извлечения выгоды всех и не упомнишь. А их ведь жалко. Щенку повезло, ну и то славно!

____________________________________________________________
Еще одна история с домашним питомцем уже в наши дни.

Возвращение
Ну вот, в моем доме и еще один житель появился. Черно-белый, шустренький да игривый, чистый комочек радости. Чтобы не путаться в именах, да и чтобы лучше откликались, я назвал обоих одной кличкой — Стёпа. Два кота, два Стёпы — для меня они оба были моими, и разницы я не делал. Черно-белый шустрик быстро освоился, гонял по комнатам, играл со своим тёзкой, и в доме стало еще веселее.
Прошло несколько дней. Помню, утро было ясное, росное. Вышел я в ограду, потянулся, гляжу на крыльцо — и замер. Моя любимая овчарка, старина Кучум, стоит и в пасти, так аккуратно, бережно держит котенка. Тот висит, как тряпочка, но орет на весь белый свет. Кучум подошел ко мне, осторожно положил это создание у моих ног, вильнул хвостом и сел рядом, словно отчитался о проделанной работе.
Я взял найденыша в руки — и сердце сжалось. Это было не описать иначе как мученик. Истощенный до невозможности, шерсть на нем висела клоками, а местами и вовсе облезла — особенно на хвосте, который напоминал обгрызенную мышиную кисточку. И вся эта шкурка кишела живностью, блохи так и прыгали.
Отнес я его в летнюю избушку, чтобы не тащить заразу в дом. Насыпал кошачьего корма в блюдце. Котенок был так слаб, что даже стоять не мог — ел лежа на боку, жадно, с каким-то отчаянием, всхлипывая и давясь. Я обработал его специальным спреем от блох, укутал в старую тряпку и оставил отлеживаться.
Через четыре дня, когда он окреп я решился. Занес его в дом. Мои два Степана, черно-белый и жолтый, уставились на пришельца с таким удивлением, будто я принес инопланетянина. Шипели, выгибали спины, но я пресек эти разборки строгим голосом. И что вы думаете? Приняли. Кошки — они ведь справедливые. Видят, что слабее, что свой, и отступают. Котенок быстро пошел на поправку, обзавелся лохматой, пушистой шевелюрой, стал игривым, как и положено его возрасту. В доме снова воцарился шум да гром — мои питомцы носились друг за другом, падали с диванов, гремели мисками. Жизнь текла мирно.
И вот однажды, в то же лето, выдался особенно жаркий день. Я открыл двери настежь, чтобы проветрить. Тот самый, первый, черно-белый Стёпка, подошел к порогу, долго нюхал воздух, робко высунул нос в сенцы... А потом — сделал рывок и исчез из ограды, словно его ветром сдуло.
Я искал его, звал. И вечером, и на следующий день, и через неделю. Но он не вернулся. Ушел в никуда. Я тешил себя мыслью, что кошка всегда гуляет сама по себе, что, может, его кто-то подобрал. Но червячок сомнения точил душу. Годы шли.
Прошло четыре года. Четыре долгих года. Я уже смирился с потерей, но, признаться честно, черно-белый Стёпка из памяти не уходил. Бывало, увижу похожую расцветку у чужого кота — и сердце екнет.
И вот однажды еду я по улице на машине, взгляд скользит по привычным пейзажам. И вдруг у мусорного бака вижу знакомое пятно. Копошится там крупный, довольно упитанный с виду, черно-белый кот. Я притормозил, присмотрелся — и меня словно током ударило. То самое характерное черное пятно на подбородке, и пятнышко возле носика, такое смешное, как вторая половинка сердечка.
— Стёпка! — крикнул я, открыв окно. — Стёпа, черный ты разбойник!
Кот поднял голову, посмотрел в мою сторону немигающим взглядом... И равнодушно отвернулся, продолжая рыться в баке. Он меня не узнал. Или сделал вид, что не узнал. На душе стало горько. Но я не стал его ловить силой. Подумал: "Живой — и ладно. Видно, кто- приютил.
Прошел еще год. И снова я встретил его. Там же, у тех же баков. Но теперь это был уже не упитанный котяра, а истощенное, облезлое создание. Жизнь на помойке, видно, здорово его потрепала.
Я остановился. На этот раз я был готов. Достал заранее припасенный корм, налил в мисочку воды. Кот жадно набросился на еду. Пока он ел, я тихонько подкрался сзади и накрыл его большой плотной тряпкой. Он рванулся, но я держал крепко. Взял на руки этот сверток и повез домой.
Дома выпустил в прихожей. Кот, весь взъерошенный, забился было в угол, но потом повел носом, осмотрелся... И тут случилось то, от чего у меня защипало в глазах. Он, не спрашивая разрешения, не оглядываясь на меня, ровной, уверенной походкой направился на кухню. Прямо к тому месту, где всегда стояли миски. Подошел к пустой плошке, ткнулся в нее носом и требовательно посмотрел на меня.
Я понял. По прошествии стольких лет он не забыл дом. Он не забыл, где его кормили, где было тепло и безопасно.Память у кошек хорошая. Он вернулся.
Я насыпал корм, налил воды. Он стал есть, а в дверях кухни уже сидели мои двое Стёпок — тот, второй,жолтый, и тот, подобранный когда-то Кучумом, давно уже превратившийся в роскошного лохматого кота. Они сидели молча, смотрели. Ни шипения, ни агрессии. Просто ждали.
Когда бродяга наелся, он поднял голову, обвел всех спокойным взглядом, и медленно, улегся на полу.
Мои коты, синхронно встали и, как по команде, разошлись по своим местам. Приняли. В свою семью. А я сел рядом и погладил черно-белую спину. Шерсть на ней была свалявшаяся, грязная, но для меня это был самый красивый кот на свете. Мой Стёпка. Вернулся.

[Цепятыч]

Мой Стёпка. Вернулся.


Ну, вот... Получилось же... Когда пишешь не выдумывая, то и людям понятнее...

[Голованов М.В.]

приятно читалось

[Цепятыч]

Кстати... Тоже возвращался, но уже- реинкарнация

[Мекящ]

Вот такие дела...Пишешь, пишешь а потом бац- что-то не то, и вновь исправлять...чтобы было как-то прозаичней, "с художественной краской")))

[Цепятыч]

...Пишешь, пишешь а потом бац- что-то не то, и вновь исправлять...чтобы было


Да нет... Можешь и вовсе не писать ничего, если такие трудности...

[Мекящ]

Сообщение от Цепятыч

...Пишешь, пишешь а потом бац- что-то не то, и вновь исправлять...чтобы было


Да нет... Можешь и вовсе не писать ничего, если такие трудности...

Слышь...ты уже переходишь на личности. Притормази! Сарказм не уместен! Исключительно мое право, право свободы слова- писать или не писать!

добавлено через 10 минут

Сообщение от Цепятыч

...Пишешь, пишешь а потом бац- что-то не то, и вновь исправлять...чтобы было


Да нет... Можешь и вовсе не писать ничего, если такие трудности...

второй рассказ о моих котярах не выдуманный, основан на реальных событиях.

добавлено через 15 минут
Рыжик и лисятко.
Воспоминания.
Деревенька котрую часто псещал — место старинное, много про него преданий да легенд ходит. Люди тут исстари жили охотой, рыбалкой, землю пахали. Но то история былинная, а я про случай расскажу, который сам видел. Про то, как весна в тот год не очень весенней выдалась, да про пёсика Рыжика снова вспомнить захотелось.
Май стоял на дворе, а теплом и не пахло. Ветер сырой, небо хмурое, берёзки только-только лист клейкий распустили. И как раз в эту пору друган мой, Микола, из погранвойск дембельнулся. Я, конечно, прознав, написал заявление на отпуск без содержания и сразу в Ошколь подался — как не встретить солдата?
Встретились, обнялись. Тётя Ульяна — мать Миколы — на стол накрыла знатно: пельмени сибирские, румяные шанежки, да другая стрепня, да бутылочка, что для такого случая припрятана была. И я не с пустыми руками, само собой. Отец Миколы, Павел, сидел во главе стола, деловито усы разглаживал да на сына поглядывал. В глазах у него такая радость светилась, что и словами не передать — не скрывал мужик чувств, хоть и бывалый, суровый с виду. В общем, отметили встречу по-деревенски, на совесть. На высшем уровне, как говорится.
День отгуляли, другой отоспались. А на третий Микола мне и говорит:
— Слышь, а давай-ка с ружьишком в лес сгоняем? По природе-матушке за три года соскучился, сил нет. Да и Рыжика проветрить надо, без дела засиделся пёс, охотничий нюх потеряет.
— А чо, давай! — отвечаю. — И мне охота отдохнуть от города, от грохота станков фабричных. Душой оттаять.
Пошли. Лес встретил нас тихо. Берёзки ещё прозрачные стояли, но солнышко сквозь них пробивалось, и стволы будто светились изнутри, отсвечивали белизной. Хорошо в лесу весной, даже когда холодно.
Рыжик, как с цепи сорвался, сразу в работу ушёл. Носится по кустам, носом шуршит, хвостом бубликом крутит. Нюхает-принюхивается, деловитый такой, серьёзный. И вдруг — стоп! Замер, ушами повёл и как сиганёт в густой осинник. Мы за ним.
Слышим — лает Рыжик заливисто, с подвывом, значит, нашёл кого-то. Подходим осторожно, раздвигаем ветки. Глядь — нора под корнями старой осины. Небольшая, свежая, видно, недавно кто-то тут поселился. А из тёмной глубины, из самого отверстия, две бусинки горят — глазёнки лисят сверкают, любопытные, но боязливые.
Микола, не долго думая, присел, руку в нору осторожно просунул. Повозился маленько и вытащил наружу лисятко! Махонькое совсем, пушистое, мордочка остренькая, а глазёнки уже хитрые-прехитрые. Второй, видать, поглубже уполз, не дался. Рыжик тут как тут, прыгает вокруг Миколы, норовит из рук это чудо ухватить, тявкает от нетерпения. И ведь забавно — сам лисёнок рыжий, и Рыжик такой же масти. Будто родственники нашлись.
— Бери, — говорю, — домой понесём.
Так и сделали. Принесли лисёнка в деревеньку, и Микола в тот же день смастерил ему конуру, да не простую, а с хитростью — вроде той норы, где его братишка остался. Чтоб зверьку не так тоскливо было.
Лисёнок, надо сказать, прижился быстро. Рос не по дням, а по часам. Кормили его всем подряд — от дробленкой, до хлебных сухарей, размоченных в молоке. А уж как он с Рыжиком играл! Целыми днями возились во дворе, пес его, как щенка, обнюхивал, вылизывал. Друзья стали не разлей вода.
Как-то уже ближе к осени приезжаю я снова в деревеньку. Захожу в избу Миколы (он уж в городе учился, в институт поступил), а Рыжик меня у калитки встречает — прыгает, лает радостно, хвостом машет. Погладил я его, поздоровался, а сам по сторонам гляжу — где же лис? Нет его в конуре, не видать.
Спрашиваю у дяди Паши:
— А где лис-то? Неужто в лес ушёл?
Павел вздохнул тяжело, помрачнел лицом.
— Да вот, — говорит, — оказия какая с недельку назад приключилась. На рыбалку мы с Рыжиком пошли. Ульяна в огороде копалась, с сорняками воевала. Возвращаемся с речки, к воротам подходим, а лисёнок, уж большой к тому времени стал, настоящий лис, на цепи висит... Бездыханный.
Рассказал он, как вышло. На привязи лис был. Заприметил он поленницу дров, вскочил на неё, а оттуда, видно, что-то за оградой увидал. Перелетел через ограду, а цепь короткой оказалась. Так и повис...
Подошёл я к тому месту. Рыжик, пёс, лежал у крыльца, где всё случилось. Морду на лапы положил, глаза грустные-прегрустные. Видно, помнил друга.
Тяжело на душе стало. Ведь сколько вместе бегали, играли. А Рыжик, говорят, подошёл тогда к холодному уже лису, лизнул его остренькую мордочку и долго сидел рядом, не отходил. А потом лёг на том самом месте, где так страшно и нелепо оборвалась жизнь его приятеля, такого же, как он сам, рыжего цвета.
Вот ведь как бывает... Деревенька — место древнее, многое она видела. Но такая вот простая, щемящая история о звериной дружбе и нелепой случайности запомнилась мне, пожалуй, покрепче иных преданий старины глубокой.
________________________________________________________________________________ _______________________________________________________________

Крещенские морозы.
За окном мир застыл, побелел и окаменел. В этом 2026 г. термометр, вмёрзший в раму, показывал минус сорок два — цифры, которые в этом году Красной лошади не видели давно, может, с самого детства. Воздух искрился колючей пылью, ветви деревьев хрустели, как хрупкое стекло, а небо было безжалостно-ясным, синим до черноты.
И в этой ледяной немой вселенной у моего окна порхало маленькое зелёненькое пламя — синичка. Она металась на подоконнике, трепетала. Её перья, пушистые от холода, делали её похожей на взъерошенный шарик.
Она стучала клювиком в стекло. Тук-тук-тук. Непрочный, но настойчивый звук, будто капель. Смотрела прямо на меня, порхала с места на место, снова стучала. Её движение были отрывисты, нервны — каждая секунда на таком морозе отнимала драгоценное тепло. Она не пела. Зимой синицы не поют. Они борются за жизнь.
А за окном царил Крещенский мороз. Тот самый, про который говорят бабушки: «До Крещения мороз крепчает, вода светлеет». Он был не просто холодом. Он был явлением. Тишиной, что звенит в ушах. Чистотой, граничащей с беспощадностью. Он вымораживал всё до основания, до сути. И на фоне этой глобальной, почти космической стужи драма крошечной птички казалась одновременно ничтожной и великой.
Я вспомнил, как в детстве, при таких же морозах, бабушка говорила, глядя на стайку синиц у кормушки: «Это Божьи птицы. Надо помочь». И она не просто сыпала крошки. Она выставляла на балкон кусочки сала, примороженные к веточкам, рассыпала на дощечку семечки подсолнуха... «Сало, детка, им надо, жир. Им силы держаться».
Я двинулся на кухню. Дом, казалось, съёжился от холода, даже стены дышали ледяным сквозняком. В морозилке нашёлся кусок старого сала. Я настрогал его ломтиками, достал горсть семечек. Руки дрожали — от холода или от чего-то ещё.
Когда я открыл форточку, в комнату ворвался не воздух, а нечто твёрдое и колючее, удар по лицу. Я быстро положил угощение на привычное место на внешнем подоконнике — там, где не было снега. Синичка отлетела на ветку берёзы в палисаднике, сжалась в комочек, наблюдая.
Я закрыл окно. Через мгновение она была уже там. Не бросилась жадно, а сначала осмотрелась быстрым, резким движением головы. Потом клюнула сало. Раз, другой. Её маленькое тельце напряглось, она работала клювом, глотая живительный жир. К мней присоединились ещё две, появились из ниоткуда, из белой пустоты. Они толкались, ссорились тихими, резкими чиркающими звуками. Жизнь, яростная и хрупкая, билась на ладони крещенского мороза.
Я стоял и смотрел. На них. На термометр. На синее небо. И понимал странную вещь. Этот лютый, почти нереальный холод не был злом. Он был просто правдой. Без прикрас. Он обнажал суть вещей. Дерево — хрупким. Метал — ломким. Воздух — врагом. А потребность в тепле, в пище, в жизни — единственным и главным законом.
Синичка, согревшись и насытившись, ненадолго замерла на краю подоконника. Она больше не стучала. Она смотрела в окно, за которым был я, тёплый и для неё огромный. И в этот миг между нами — между крошечной, упрямой птахой, отвоевавшей у минус сорока два ещё один час жизни, и человеком у печки — не было ни стекла, ни стужи. Была только тонкая, дрожащая нить. Нить, которая в Крещенские морозы становится прочнее стали. Нить простого со-бытия. Мы были здесь вместе в этот беспощадно-ясный день, и этого было достаточно.
Она взмахнула крыльями и исчезла в белом мареве, унося с собой кусочек моего тепла. А я остался смотреть на пустой подоконник, где лежали следы её лапок, и думать, что самые сильные морозы — не те, что сковывают реки, а те, что заставляют одно сердце стучать в такт с другим, пусть даже птичьим, и пробивать лёд одиночества.
________________________________________________________________________________ _______________________________________
ЗАКОН ТАЙГИ.
Тайга в сентябре стояла в самом своем великолепии. Золото лиственниц пламенело на фоне изумрудной хвои кедров, воздух был густым и холодным, словно свежий мед, а в его аромате смешалась влажная земля, прелые листья и смола. Но главное сокровище тайги в это время висело на могучих ветвях — тяжелые, смолистые кедровые шишки.Алексей и Игорь, друзья с детства, служили в одной части пограничного округа, и каждый год, не могли пропустить этот короткий, важный период. Сбор шишек был для них не просто заготовкой, а ритуалом, возвращением к истокам, мужским разговором у костра под несметным пологом звезд.— Смотри, не заблудись, а то жена снова мне устроит выволочку, что я тебя в тайгу повел, — хмуро пошутил Игорь, проверяя запасы в рюкзакеАлексей только отмахнулся:— Да я здесь с закрытыми глазами выйду. Не ной, как старуха.Они углубились в чащу, оставив на краю леса старенький «УАЗик». Первый день прошел прекрасно. Пустые мешки быстро наполнялись тугими шишками, а вечером они, уставшие и довольные, ели жареную на костре картошку и пили крепкий чай.На второй день пошел мелкий, назойливый дождь. Видимость упала, лес из яркого и дружелюбного превратился в серый и однообразный. Они решили разойтись, чтобы охватить больше богатых кедрачей, договорившись встретиться у большого валежина, похожего на спину доисторического зверя.Игорь пришел к валежину первым. Час ждал, второй. Дождь не утихал. Кричал, свистел в свисток — в ответ лишь шум ветра и мерный стук капель по листьям. Тревога, холодная и липкая, поползла по спине. Алексей никогда не опаздывал.Поиски Алексея до темноты ни к чему не привели. Наутро он пешком добрался поселка, поднял людей. Приехали лесники, подключились опытные охотники. Прочесали все вокруг, кричали, оставляли на деревьях затёсы — тайга молчала. Она словно растворила в своих бескрайних просторах Алексея, не оставив ни единой зацепки. Через неделю активные поиски пришлось свернуть. В тайгу отправились волонтеры, но и их усилия не увенчались успехом. Алексей пропал без вести.Игорь вернулся домой другим человеком. Тень невысказанной вины легла на его плечи тяжелым грузом. Он молчал, почти не спал и все чаще уходил один в лес, в надежде, что хоть что-то найдет. Жена Лариса смотрела на него с растущим страхом.Однажды поздней осенью он не вернулся из такого очередного похода. Его нашли лишь следующей весной, когда сошел снег. Он лежал у подножия старого кедра, того самого, у которого они с Алексеем в последний раз вместе ссыпали шишки. Лицо его тело в позе будто он просто прилег отдохнуть, засыпая под вечный шум хвои.Лариса похоронила мужа в родной земле, но покоя это не принесло. Мысль о том, что он остался там один, в холодной тайге, не давала ей уснуть. В ней созрело странное, но непреодолимое желание —в день годоввщину гибели мужа пойти на то место и установить крест. Чтобы пометить место его последнего сна, чтобы его душа обрела покой.Она никому не сказала о своем решении. Боялась, что ее отговорят, назовут безумием идти одной в те гиблые места. Взяла небольшой рюкзак положила, топорик, пилу-ножовку, и на рассвете тихо ушла из дома.Дорогу она помнила со слов поисковиков, которые описывали место. Погода была ясной, солнечной, тайга встретила ее приветливо. Она долго шла, и вот перед ней встал тот самый кедр-великан. Земля у его корней все еще хранила следы прошлогодней трагедии. Лариса соорудила крест, установла его опустилась на колени и заплакала. Выплакав всю боль, она почувствовала неожиданное умиротворение.Но тайга не терпит тех, кто приходит без уважения к ее законам. Погода переменилась с обманчивой резкостью. Солнце скрылось за рваными, свинцовыми тучами, подул ледяной ветер, и пошел густой мокрый снег. Видимость упала до нуля. Лариса встала, огляделась и не поняла, с какой стороны пришла. Все вокруг стало одинаково белым и чужим. Она побрела наугад, надеясь выйти на тропу, но лишь глубже увязала в заснеженной чащобе. Холод пробирался под одежду, силы быстро покидали ее. Она поняла, что заблудилась.
Она шла до тех пор, пока ноги не отказали ей, и рухнула в мягкий, холодный снег у корней очередного безликого кедра. Последнее, что она видела, было то, как крупные хлопья снега медленно опускаются на темные лапы хвои.Ее искали, но недолго. Решили, что она уехала к родственникам, чтобы справиться с горем. Обнаружили только следующим сентябрем, когда новый сезон сбора шишек привел шишкарей. Они нашли почти истлевшие останки женщины, лежавшие всего в паре километров от того места, где год назад нашли Игоря.Тайга не прощает беспечности. Она забрала их всех: Алексея, который был слишком самоуверен, Игоря, которого съела вина, и Ларису, которую погубила любовь и отчаяние. И теперь лишь ветер гуляет меж кедров, шепча грустную сказку о тех, кто навсегда остался в его зеленом, безмолвном царстве.

[Мекящ]

Сечас критик, вновь посетит мой рассказ, прочитает или нет, так, наверное, на "скидку оценит" это творение)))

[Мекящ]

ЗАКОН ТАЙГИ.
Тайга в сентябре стояла в самом своем великолепии. Золото лиственниц пламенело на фоне изумрудной хвои кедров, воздух был густым и холодным, словно свежий мед, а в его аромате смешалась влажная земля, прелые листья и смола. Но главное сокровище тайги в это время висело на могучих ветвях — тяжелые, смолистые кедровые шишки.Алексей и Игорь, друзья с детства, служили в одной части пограничного оотряда, и каждый год, не могли пропустить этот короткий, важный период. Сбор шишек был для них не просто заготовкой, а ритуалом, возвращением к истокам, мужским разговором у костра под несметным пологом звезд.— Смотри, не заблудись, а то жена снова мне устроит выволочку, что я тебя в тайгу повел, — хмуро пошутил Игорь, проверяя запасы в рюкзакеАлексей только отмахнулся:— Да я здесь с закрытыми глазами выйду. Не ной, как старуха.Они углубились в чащу, оставив на краю леса старенький «УАЗик». Первый день прошел прекрасно. Пустые мешки быстро наполнялись тугими шишками, а вечером они, уставшие и довольные, ели жареную на костре картошку и пили крепкий чай.На второй день пошел мелкий, назойливый дождь. Видимость упала, лес из яркого и дружелюбного превратился в серый и однообразный. Они решили разойтись, чтобы охватить больше богатых кедрачей, договорившись встретиться у большого валежина, похожего на спину доисторического зверя.Игорь пришел к валежину первым. Час ждал, второй. Дождь не утихал. Кричал, свистел — в ответ лишь шум ветра и мерный стук капель по листьям. Тревога, холодная и липкая, поползла по спине. Алексей никогда не опаздывал.Поиски Алексея до темноты ни к чему не привели. Наутро он пешком добрался поселка, поднял людей. Приехали лесники, подключились опытные охотники. Прочесали все вокруг, кричали, оставляли на деревьях затёсы — тайга молчала. Она словно растворила в своих бескрайних просторах Алексея, не оставив ни единой зацепки. Через неделю активные поиски пришлось свернуть. В тайгу отправились добровольцы, но и их усилия не увенчались успехом. Алексей пропал без вести.Игорь вернулся домой другим человеком. Тень невысказанной вины легла на его плечи тяжелым грузом. Он молчал, почти не спал и все чаще уходил один в лес, в надежде, что хоть что-то найдет. Жена Анна смотрела на него с растущим страхом. Однажды поздней осенью он не вернулся из такого очередного похода. Его нашли лишь следующей весной, когда сошел снег. Он лежал у подножия старого кедра, того самого, у которого они с Алексеем в последний раз вместе ссыпали шишки. Лицо его тело в позе будто он просто прилег отдохнуть, засыпая под вечный шум хвои.
Лариса, жена Алексея, ее мысль о том, что он остался там один, в холодной тайге, не давала ей уснуть. В ней созрело странное, но непреодолимое желание —в день годовщину гибели мужа пойти установить крест, чтобы его душа обрела покой. Она никому не сказала о своем решении. Боялась, что ее отговорят, назовут безумием идти одной в те гиблые места. Взяла небольшой рюкзак положила, топорик, пилу-ножовку, и на рассвете тихо ушла из дома. Дорогу она помнила со слов поисковиков, которые описывали место. Погода была ясной, солнечной, тайга встретила ее приветливо. Она долго шла, и вот перед ней встал тот самый кедр-великан у корней которого Игорь и Алесей ссыпали шишки. Лариса соорудила крест, установила его, опустилась на колени и заплакала. Выплакав всю боль, она почувствовала неожиданное умиротворение. Погода переменилась с обманчивой резкостью. Солнце скрылось за рваными, свинцовыми тучами, подул холодный ветер, и пошел густой мокрый снег. Видимость упала до нуля. Лариса встала, огляделась и не поняла, с какой стороны пришла. Все вокруг стало одинаково белым и чужим. Она побрела наугад, надеясь выйти на тропу, но лишь глубже увязала в чащобе. Холод пробирался под одежду, силы быстро покидали ее. Она поняла, что заблудилась.
Она долго шла до тех пор, пока ноги не отказали ей, и рухнула в мягкий, свежий холодный снег у корней очередного безликого кедра. Последнее, что она видела, было то, как крупные хлопья снега медленно опускаются на темные лапы хвои.
Ее искали, но недолго. Решили, что она уехала к родственникам, чтобы справиться с горем. Обнаружили только следующим сентябрем, когда новый сезон сбора шишек привел шишкарей. Они нашли почти истлевшие останки женщины, лежавшие всего неподалеку от того места, где год назад нашли Игоря. Тайга не прощает беспечности. Она забрала их всех: Алексея, который был слишком самоуверен, Игоря, которого съела вина, и Ларису, которую погубила любовь и отчаяние. И теперь лишь ветер гуляет меж кедров, шепча грустную сказку о тех, кто навсегда остался в его зеленом, безмолвном царстве.

[Цепятыч]

Слышь...ты уже переходишь на личности. Притормази! Сарказм не уместен! Исключительно мое право, право свободы слова- писать или не писать!



Про твою личность, я вообще не косался, это тебе привиделось... А вот русский язык, тебе подтянуть бы, раз уж ты на нём, своё "право свободы слова" реализуешь...

[Мекящ]

Сообщение от Цепятыч

Слышь...ты уже переходишь на личности. Притормази! Сарказм не уместен! Исключительно мое право, право свободы слова- писать или не писать!



Про твою личность, я вообще не косался, это тебе привиделось... А вот русский язык, тебе подтянуть бы, раз уж ты на нём, своё "право свободы слова" реализуешь...

_________________________________________________________
Вы правы, с русским языком у меня, видимо, всё плохо. Но, к счастью, для публикаций в газете и общения с госструктурами (где, кстати, вопросы решаются) моей грамотности пока хватает. А вот у вас, судя по тому, что вам “привиделось” то, чего не было, а вместо диалога вы занялись учительствованием, проблемы явно посерьезнее орфографии. Не подскажете, где можно получить справку о том, что наличие “права голоса” требует сдачи экзамена на “пятерку”? А то я, видимо, старый скрижали не читал. Правописание "кос" и "кас". Слово "косался" пишется через "а", УЧИ МОГУЧИЙ РУССКИЙ ЯЗЫК, орфографию

добавлено через 15 минут
________________________________________________________________________________ _____________________

[Мекящ]

ДЕДОВЫ УНИВЕРСАЛЫ.
Рассказ.
Сижу я на завалинке, грею старые кости. Весна нонче справная — солнце печет, аж в глазах рябит, воробьи галдят, как оглашенные, и даже Дозорка, пёс шелудивый, и тот разлегся на солнцепеке и блаженствует, язык набок свесил.
А сегодня 28 мая, значит у меня старика праздник, День пограничника. Вспоминаю того самого Иванова, кукарекавшего, командира моего Фомкина, и о горах в вечных снегах...Стоишь на границе с Афганистаном — там, где небо достаёшь рукой, а воздух режет лёгкие, как первый глоток ледяной воды. Там не было суеты. Есть только горы, ветер и чувство, что за спиной — вся Родина. Служба на Памире — это не просто наряд, это образ жизни. Застава висит между небом и землёй. Помню стариков-пограничников: молчаливые, надёжные, как сами скалы. Зелёная фуражка в тех краях значила больше, чем любая награда, потому что за плечами — Памир, а впереди — рубежи, которые нельзя сдать.
Думается мне, старику, хорошо думается — не спеша, с перекурами. Жизнь-то она, она знаешь какая? Она как горящие полено: пока не тронешь — горят смирно, а как начнешь ворошить — и головешки летят, и искры, и дым этот проклятущий в глаза лезет.

Скрытый текст

Вспомнил вот давеча, как мы в шестьдесят третьем году корову покупали. Зорьку. Красавица была корова — глаз не оторвать: вымя — во, молоко — жирнючее, характер — стерва еще та. Бывало, идешь доить, а она на тебя зыркнет — и ну бывало хвостом по морде хлестать. А мы ее с матерью, царство ей небесное, любили. Потому что кормилица. Она кормила моих братьев, да сестрёнку молочком да маслицей.
А нонешние? Они молоко в пакетах покупают. В пакетах. И не знают, что у молока запах другой должен быть — не картонный, а... ну, жизнью пахнуть должно. Сеном, коровой, потом хозяйским. А они пакет открыли, выпили — и дальше побежали. Бегут всё. Я вот смотрю на нашу улицу — одни машины, пыль столбом. Раньше, бывало, идешь по деревне — здороваешься с каждым. С Петровичем — здрасьте, с Федоровной — здрасьте, с Митькой-дурачком — и тому здрасьте. А теперь: вжик — и нет никого. Только таратайки ихние сверкают.
Внук мой, Петька, приезжал намедни. На машине, конечно. Машина — во! Блестит, как зеркало, в ней кнопок больше, чем у меня в жизни радостей было. Он мне: «Деда, садись, прокачу с ветерком». Я сел. А оно не едет, оно... думает. Я ему: «Ты чего газ-то не давишь?» А он: «Деда, это электромобиль, он тихий». Тихий, понимаешь? Чтобы машина была тихая — это ж надо до такого додуматься! Раньше, бывало, как дашь газу — вся деревня знает, что я поехал. А тут — ш-ш-ш, как змея подколодная. Страшно стало. Я и говорю: «Высади-ка ты меня, Петя. Я уж лучше пешком, по-стариковски. Зато слышно, где я иду».
Он обиделся, конечно. Молодые — они обидчивые. Им скажешь слово поперек — они уже в бутылку лезут. А мы раньше... Эх, раньше!
Вспомнил я, как мы с Васькой в шестьдесят первом самогон гнали. Васька — мужик был голова, но с причудами. Он этот самогон настаивал на чем попало: то на кедровых орешках, то на зверобое, то один раз на картошке— думал, хреновина получится. Получилась, блин, такая хреновина, что мы потом три дня икали на двоих. А весело было! Сидели у него в бане, свечку воткнули, чтоб участковый не засек, и рассуждали о жизни. Васька тогда выдал фразу, которую я на всю жизнь запомнил: «Жизнь, Степан, она как самогон: чем дольше стоишь, тем крепче становится. Только потом, сука, голова болит».
Мудрый был мужик.
А теперь что? Теперь вон, в сельмаге спиртное — глаза разбегаются. Виски, джины, ромы эти... Я попробовал как-то у Петьки этот самый... виски. Налил, понюхал — вроде не пахнет. Выпил — и не понял. Вода водой, только жжётся. А Васькин самогон — он же песню пел! Ты его выпьешь — и сразу понятно: живешь, дурак, радуйся. А это... тьфу, одно название.
Сижу я, значит, на завалинке, курю «Беломор». Мой котяра пришел, улегся рядышком. Соседка, Нюрка-почтальонша, мимо бежит. Вся в делах, в заботах, в телефоне своем копается.
— Дядь Степан, — кричит, — а вы чего не в «Одноклассниках»? Зарегистрировались бы, общались!
— Нюр, — говорю, — я и на завалинке неплохо общаюсь. Вон, с Дозоркой поговорил, кота от головы до хвоста глажу, с курицей поругался, тебе вот «здрасьте» сказал. А ты в своих «классниках» с кем? С картинками, что ли?
— Там, дядь Степан, друзья! Виртуальные!
— Нюр, — говорю, — друг он тогда друг, когда за ним в магазин сходить можно или когда он тебе взаймы до получки даст. А который в телефоне сидит — он, может, и не человек вовсе, а так, чудик один.
Она руками махнула и дальше побежала. А я подумал: вот ведь время настало — все друг от друга бегут. Раньше, бывало, соберемся вечером — кто с гармошкой, кто с балалайкой, кто просто так, языками почесать. А теперь? Сидят по домам, в этырнетики свои смотрят. Им уже и поговорить не о чем — они всё друг другу в телефонах понаписали.
Вспомнил я тут намедни, как мы с покойной моей Полиной познакомились. На танцах, в клубе. Я тогда, помню, кудрявый был, в кепке, с гармошкой. Подошел к ней, а она с подружками стоит, хихикает. Я говорю: «Девушка, а можно вас пригласить?» А она: «А вы что, умеете?» Я растерялся даже. А потом как дал «Цыганочку»! Ползала плясало. И Полина моя плясала. А потом мы с ней за клубом сидели, звезды считали. И ни одного телефона у нас не было, только звезды. И как-то хватало.
А теперь? Теперь молодежь, говорят, знакомится через эти... этерниты. Тыкают пальцем в экран: этот симпатичный — налево, этот не очень — направо. Как семечки перебирают. А где душа? Где, спрашивается, душа, чтоб защемило? Где чтоб сердце — бух-бух-бух, и язык не ворочается? Нету. Всё заменили. И любовь заменили, и дружбу, и самогон... Виски мне, понимаешь, налили...
Петька мой, внук, опять звонил. Телефон у него — только в глаз не вставлен. В ухе — наушник, в руке — тылдычка. «Дед, — говорит, — ты бы хоть в город приехал, посмотрел, как люди живут. У нас тут коворкинг открылся, стартапы, инвестиции...» Я послушал, послушал и спрашиваю:
— Петь, а ты по-русски можешь? Я ни хрена не понял. Какой коверкинг? У нас баба Нюра половики ткет — это коверкинг, что ли?
— Деда, ты отстал от жизни! — обиделся он.
— Петь, — говорю, — я не отстал. Я наоборот — я на месте стою. Это жизнь от меня уехала. И так быстро, что у нее колеса дымятся.
Он замолчал, потом говори
— Ладно, деда, я к тебе на выходные приеду. Шашлык пожарим.
— Приезжай, — говорю. — Только шашлык ты будешь делать сам. Потому что я свои шашлыки на березовых углях делал, а ты, поди, жидкость какую-то для розжига привезешь. От нее мясо воняет, как от твоей машины — химией.
Он засмеялся. И ладно.
А я сижу на завалинке, курю «Беломор», смотрю на облака. Кот рядом мурчит. Раньше облака были... другие, что ли? Пожирнее. Или, может, это у меня зрение уже не то? Внук говорит: очки купи, в оптике, там выбор огромный. А я ему: зачем мне очки, Петя, если я и так всё вижу? Вижу, как Дозорка за кошкой гоняется, вижу, как у Нюрки юбка на боку висит, вижу, как на моем огороде сорняк прет — сил нет. Остальное мне и не надо видеть. Остальное я и так знаю.
Знаю, что жизнь — она как река: то быстро течет, то медленно, а все равно в одно место приплывешь. Только пока плывешь — надо успевать радоваться. Солнышку радоваться, внукам, даже Дозорке этому шелудивому, котяре. Потому что время — оно, знаешь, такое: сначала бежит, а потом останавливается. И когда оно останавливается — уже поздно бежать. Надо сидеть и вспоминать. Или курить.
Докурил я «Беломор», затушил о край завалинки. Вставать лень. Солнце еще высоко, Нюрка-почтальонша уже обратно пробежала, махнула мне рукой, Петька обещал приехать.
Жизнь, она, может, и чокнулась совсем с этим новым временем, а все равно — жить надо.

[свернуть]

[Цепятыч]

моей грамотности пока хватает. А вот у вас, судя по тому, что вам “привиделось” то, чего не было, а вместо диалога вы занялись учительствованием


Так, не идёт рассветный петух на диалог то, ему ж только- прокукарекать важно... ну, или хотя бы прохрипеть...

[akus44]

[quote="Мекящ;4018615"]на "скидку оценит" это творение...

Здравствуйте! "Скидываться" я не буду и не ждите...)),но -- спасибо за рассказы.Жаль,что публикация здесь,к сожалению,бесплатна,а то бы "накапало" на строительство недурной фазенды.Я и сам,любящий потрепаться,иной раз сокрушаюсь об отнятом модераторами гонораре.))) У-ух -- они...
Черкните имячко,пожалуйста...

[Мекящ]

[QUOTE=akus44;4018811]

Сообщение от Мекящ

на "скидку оценит" это творение...

Здравствуйте! "Скидываться" я не буду и не ждите...)),но -- спасибо за рассказы.Жаль,что публикация здесь,к сожалению,бесплатна,а то бы "накапало" на строительство недурной фазенды.Я и сам,любящий потрепаться,иной раз сокрушаюсь об отнятом модераторами гонораре.))) У-ух -- они...
Черкните имячко,пожалуйста...

М-да-а, проблема)))

добавлено через 13 минут

Сообщение от Мекящ

Знаю, что жизнь — она как река: то быстро течет, то медленно, а все равно в одно место приплывешь. Только пока плывешь — надо успевать радоваться. Солнышку радоваться, внукам, даже Дозорке этому шелудивому, котяре. Потому что время — оно, знаешь, такое: сначала бежит, а потом останавливается. И когда оно останавливается — уже поздно бежать.

_______________________________________
Это так... Михаилом звать.

[Дубровский]

[QUOTE=Цепятыч;



Про твою личность, я вообще не косался, это тебе привиделось... А вот русский язык, тебе подтянуть бы, раз уж ты на нём, своё "право свободы слова" реализуешь...[/QUOTE]
________________________________________________________________________________ ___
Устал удивляться твоей дремучей непроходимости и поучениям.
Где же тебя сваяли или сваляли,старый ты валенок или действительно
уверился в том,что ты "великий мудрец равный небу".Тебя же твои
предки даже не научили нормальному общению с людьми или
просто махнули на тебя(Горбатого могила исправит).
И ты пытаешься учить правописанию русского языка,где сам в
несчастных трёх строчках написал к(о)сался.Наверно вологодский,
тогда простительно,но за хамство,такого надо плёткой пороть.

[Цепятыч]

Устал удивляться


Так, ты и есть, тот "щенок в караулке", что ли?