Откукарекал свое.

[Мекящ]

Откукарекал свое
Армейские байки...с юмором.
(Продолжение хорогских хроник)
Та самая комендантская рота, где служил незабвенный рядовой Петров, славилась не только его подвигами в самоволках, но и прочими феноменами, достойными пера летописца. Ибо климат в тех краях, как известно, располагает к чудесам: воздух разреженный, солнце печет немилосердно, а мозги у молодых бойцов плавятся ровно настолько, чтобы рождать гениальные идеи.
Служил в той роте рядовой Иванов. Парень был тихий, незаметный, но с хитрецой. Особенно эта хитреца проявлялась во время марш-бросков, которые капитан Фомкин обожал проводить с удовольствием.
Местность, надо сказать, располагалась в поднебесье — выше двух тысяч метров над уровнем моря. Воздуха там было ровно на два вдоха, а на третий уже хотелось лечь и умереть. Жара при этом стояла за тридцать, и сопли на солнце спеклись бы за минуту, если б у кого и были.
Марш-бросок на пять километров — это вам не фунт изюму. Бегом, строевым шагом, снова бегом, и всё это с полной выкладкой. Капитан Фомкин бежал впереди с таким видом, будто он родился в этих горах и питался одним горным воздухом. Солдаты позади него напоминали стайку умирающих пингвинов, которых зачем-то занесло на Памир.
Иванов отставал. Регулярно. Хронически. Безнадежно.
— Иванов! — орал Фомкин. — Ты что, на базар вышел? Бе-е-гом!
Но Иванов не мог бегом. Он мог только черепашьим шагом и с выражением глубокой скорби на лице. Тогда в дело вступала ротная солидарность. Двое дюжих рядовых хватали Иванова под руки, третьи снимали с него вещмешок, и вся эта конструкция, лязгая зубами и матерясь сквозь стиснутые челюсти, продолжала движение в унисон. Иванов болтался между спасителями, как мешок опустошённый, но ногами перебирал исправно.
— Солидарность, мать вашу! — кричал старшина Мироненко. — В бога, душу, мать! Дружба погранцов! Вперед!
Иванов выживал. Рота выживала. Капитан Фомкин был доволен.
Вечером, на очередном построении, когда солнце уже спряталось за горы и даже ишак у входа КПП закрыл глаза в блаженной истоме, капитан Фомкин огласил приказ:
— Завтра, орлы, учения. Марш-бросок до стрельбища. А послезавтра — полоса препятствий с огневой подготовкой!
Рота вздохнула так дружно, что с ближайшего дерева слетели три сухих листа, хотя был июнь.
И тут случилось непредвиденное.
Рядовой Иванов, стоявший во втором ряду, издал странный звук, похожий на скрип несмазанной телеги, и медленно, как подкошенный пирамидальный тополь, рухнул на пол.
Грохот от падения был такой, будто сбросили мешок с картошкой.
Капитан Фомкин, мужик видавший виды, не стал поднимать панику. Он спокойно подошел к распростертому телу, присел на корточки, профессионально нащупал пульс на шее. Пульс был. Ровный, зараза.
— Жив, — констатировал Фомкин. — Старшина Мироненко! Немедленно эвакуировать рядового Иванова в санчасть. Бегом!
Старшина и трое бойцов подхватили бесчувственное тело и понеслись в сторону медпункта, гремя сапогами. Иванов при этом не подавал признаков жизни, что само по себе было подозрительно.
Через час в комроте раздался телефонный звонок. Капитан Фомкин снял трубку.
— Товарищ капитан, — голос начальника санчасти, военврача младшего лейтенанта Джаванова, звучал растерянно. — Тут такое дело... Ваш Иванов... того...
— Чего "того"? — насторожился Фомкин. — Умер?
— Хуже. Он кукарекает.
— Что делает?!
— Кукарекает, товарищ капитан. Как настоящий петух. Заливисто так, с выкрутасами. Я в медицине не первый год, но такого... Рекомендую отправить в гражданскую больницу. Пусть психиатры смотрят.
Фомкин положил трубку и долго смотрел в одну точку.
В Хорогской областной больнице Иванова поместили в отдельную палату. Ибо кукареканье его, как выяснилось, обладало удивительной громкостью и проникало сквозь стены.
Медсестры, привыкшие ко всему, взывали к небесам. Главврач, пожилой таджик, разводил руками:
— Такой болезнь первый раз вижу. Он, однако кукарекает утром, днем, вечером. Даже ночью. Петухи, кеклики в кишлаке обиделись — говорят, их никто не перекрикивает.
Иванов лежал на койке, закатив глаза, и время от времени выдавал:
— Ку-ка-ре-ку-у-у!
Иногда с переливами. Иногда басом. Иногда очень тонко, как молодой петушок, который только пробует голос.
Санитары приносили ему еду. Он ел. Потом снова кукарекал.
Месяц прошел. Два. Лечение шло полным ходом: уколы, таблетки, электрофорез, беседы с психологом. Иванов кукарекал.
Наконец, консилиум вынес вердикт: психическое заболевание, шизофрения, ката тоническая форма с вокальными галлюцинациями. К дальнейшей службе в рядах Вооруженных Сил не годен.
Для сопровождения Иванова к месту призыва (а призывался он откуда-то из-под Вологды) назначили сержанта Петренко и рядового Сидорова — для подстраховки.
До Душанбе доехали преодолевая перевалы на авто на ГАЗ-66. Иванов всю дорогу кукарекал, глядя с кузова на горы. Шофер крутил пальцем у виска, но сержант Петренко строго говорил:
— Своих не бросаем. Даже таких... голосистых.
В Душанбе посадили на поезд. Поезд тронулся, мерно застучали колеса. Иванов сидел у окна и молчал. Петренко с Сидоровым переглянулись — неужели отпустило? Но спрашивать постеснялись.
Утром сержант проснулся от тишины. Иванов сидел на верхней полке, задумчиво глядя в окно на проплывающие степи, и в руках у него была книга. Кажется, Гоголь - "Вечера близ хутора Диканьки".
— Иванов, — осторожно спросил Петренко. — Ты чего... не кукарекаешь?
Иванов медленно поднял глаза. Взгляд у него был ясный, осмысленный и очень хитрый.
— А я откукарекал свое, — сказал он тихо и улыбнулся уголками губ. — А вам, товарищ сержант, еще два года кукарекать.
Петренко открыл рот и закрыл. Сидоров поперхнулся чаем.
А поезд все стучал колесами, увозя гениального Иванова в родные края, а после когда Иванова сдали в руки родных, двух сопровождающих — обратно в Хорог, к капитану Фомкину, марш-броскам и вечному счастью военной службы.
Говорят, капитан Фомкин, когда узнал подробности этой истории от вернувшегося Петренко, долго молчал. Потом посмотрел на горы, вздохнул и произнес фразу, ставшую легендарной:
— Ну что ж... Молодец Иванов. Откукарекал красиво. Такой бы из него разведчик вышел... Жаль, талант пропадает.
И пошел строить роту на очередную физподготовку.
А в роте с тех пор повелось: если кто начинал жаловаться на тяготы службы, ему говорили:
— Ты лучше иди, покукарекай. Может, отпустят.
Но никто не шел. Потому что кукарекать три года, как поняли солдаты, — это вам не с вещмешком бегать. Это талант нужен. А талант, он, как известно, или есть, или его нет.
У Иванова был.