Весенний десант.

[Мекящ]

ВЕСЕННИЙ ДЕСАНТ.
Или седина в бороду, бес в ребро...
Рассказ с юмором.
Бабушка Полина сидела на кухне с таким видом, будто только что обнаружила в компоте засахаренного таракана. Перед ней остывал чай, а в глазах застыл немой вопрос к мирозданию.
— Ну и что это было? — спросила она у пустоты.
Пустота не отвечала, потому что пустота — она и есть пустота, откуда ей знать про дедушкины художества.
А дело было так.
С утра дед Степан проснулся не с обычным кряхтеньем и поисками очков, а с каким-то непонятным азартом. Он лихо спрыгнул с кровати (чего за ним давно не водилось, обычно он слезал с кровати как альпинист с Эльбруса — осторожно и с остановками), натянул свои парадные брюки, которые надевал исключительно на День Победы да на похороны, и принялся насвистывать.
Не «Калинку-малинку», как обычно, а что-то такое... ритмичное, почти танцевальное.
Полина Ивановна, наблюдавшая за этим из-под очков, заподозрила неладное. Последний раз она видела деда таким бодрым в 1985 году, когда им дали эту квартиру. И то, он тогда больше мебель ругал.
— Степан, ты чего? — осторожно поинтересовалась она. — Случилось чего? Спина не болит?
— Болит! — радостно сообщил дед, застегивая ремень на последнюю дырочку, которая давно уже была запасной. — Но терпимо! Понимаешь, Поленька, весна! Воздух-то какой! Птички поют! Жить хочется!
Полина Ивановна поперхнулась чаем. Последний раз дед упоминал птичек в контексте, что они гадят на его помидоры.
— Ты это... того... — она постучала себя по лбу костяшками пальцев. — Может, давление померить?
— Потом, потом! — дед уже натягивал куртку. — Я пойду, прогуляюсь. До магазина. За кефиром.
— Так вчера же кефир брали!
— А сегодня я ещё хочу! — заявил дед и был таков.
Из окна Полина Ивановна наблюдала, как её благоверный бодрой трусцой (он! трусцой!) припустил по тропинке мимо скамеек, где как раз собрался местный женсовет во главе с боевой вдовой Клавдией Семеновной. И, что самое ужасное, дед Степан на бегу им галантно помахал рукой.
— Мамочки... — прошептала Полина Ивановна и перекрестилась на иконостас.
Вернулся дед через два часа. Не с кефиром. С цветами.
Последний раз он дарил ей цветы, когда у них перегорела проводка, а он боялся признаться, что это он её спалил, пытаясь починить утюг.
— Это тебе, Поленька! — дед торжественно вручил жене три чахлых тюльпана, перетянутых резинкой для трусов. — Ты у меня ещё ого-го!
Полина Ивановна взяла букет так, будто это была связка динамита. Поставила в воду. Села. Выдохнула.
— Степа, ты скажи мне честно, — голос её дрожал. — Там, в магазине, случайно не водку разливную продавали? Или, может, ты в шахматы с Петровичем играл на интерес и выиграл?
— Да что ты всё о плохом! — обиделся дед. — Весна! Молодость вспомнил! Как мы с тобой на танцах... Помнишь, Поля, как ты мне тогда по морде дала?
— Помню, — вздохнула бабушка. — Ты мне на платье наступил и подол оторвал.
— А как потом мирились — помнишь? — дед подмигнул так, что Полина Ивановна поперхнулась уже во второй раз.
— Степан! — пискнула она. — Ты в своём уме?! Нам обоим на восьмой десяток перевалило!
— А что такого? — не унимался дед. — Вон, в телевизоре говорят, что семьдесят — это новые пятьдесят. А тебе, Поленька, и вовсе шестьдесят восемь. Так ты вообще девочка!
— Какая я тебе девочка?! — возмутилась бабушка, но где-то в глубине души приятно защемило. —Охолони! У нас внучка замуж выходит!
— Тем более! — дед сделал широкий жест рукой, едва не сбив люстру. — Кровь играет! Наследственность!
Вечером того же дня Полина Ивановна позвонила подруге, Зинаиде.
— Зин, ты не поверишь... Мой-то... того... Весна, что ли, так на старика действует? Или правду говорят: седина в бороду, а бес в ребро?
— Ой, не говори, — зашептала Зинаида в трубку. — У меня Витя тоже третьего дня на лавочке к Раиске-почтальонше подсел. Спина, говорит, прямая, грудь колесом... А у него грудь уже лет десять как колесом, только в обратную сторону. Я ему: «Ты куда?» А он: «Солнышком интересуюсь». Солнышком он, видите ли, интересуется! А сам на Раискины ноги смотрит!
— И что делать? — растерянно спросила Полина Ивановна.
— А что делать? — вздохнула Зинаида. — В народе говорят: весной даже щепка на щепку лезет. А уж наши-то с тобой — не щепки, целые брёвна. Природа, Полина, мать наша... Дура, конечно, но что поделаешь?
На следующий день дед Степан пошёл ещё дальше. Он купил абонемент в бассейн.
— Вода, Поля, суставы разрабатывать! — отрапортовал он.
— Какие суставы, Степа? У тебя ж протезы везде!
— Протезы тоже разрабатывать надо! — нашёлся дед.
А через неделю Полина Ивановна заметила, что дед начал тайком смотреться в зеркало. Причём не просто смотреться, а поворачиваться то одним боком, то другим, втягивать живот и расправлять плечи. Однажды она застала его за попыткой начесать остатки седых волос на лысину.
— Степан, ты бы ещё гель для укладки купил, — ехидно заметила она из дверного проёма.Дед вздрогнул, но быстро нашёлся:
— А что? В магазине как раз акция: шампунь и гель для волос по цене одного!
— Степан, у тебя волос там — кот наплакал. На гель разоришься — на всю оставшуюся жизнь хватит.
Но деда было не остановить. Он записался на скандинавскую ходьбу, купил модные кроссовки и даже завёл разговор про здоровое питание, когда бабушка собралась жарить котлеты.
— Поля, а может, не надо жареного? Может, на пару? — робко предложил он.
Бабушка замерла с котлетой в одной руке и сковородой в другой. Посмотрела на деда долгим, тяжёлым взглядом.
— Степан, — сказала она ледяным голосом. — Ты либо сейчас идёшь чистить картошку к этим котлетам, либо я тебе организую такую паровую диету, что ты у меня месяц с ложки бульон хлебать будешь. Понял?
Дед понял. Картошку почистил. Котлеты съел. Но на скандинавскую ходьбу продолжал ходить.
И вот сидят они вечером на лавочке возле дома. Дед Степан — в новых кроссовках, с палками для ходьбы, гордый, как бронзовый призёр. Бабушка Полина — в старом халате, с вязанием, но с хитринкой в глазах.
Мимо проходит Клавдия Семеновна, та самая боевая вдова. Дед приосанился, поправил кепку.
— Здрасьте, Клавдия Семеновна! — голосом, полным весеннего оптимизма.
Клавдия Семеновна кивнула, скользнула взглядом по деду, по бабушке и пошла дальше.
Дед вздохнул. Бабушка хмыкнула.
— Степан, — ласково сказала она. — А хочешь, я тебе завтра компотику сварю? Из сухофруктов. И пирожков с капустой напеку.
Дед насторожился. Подвох в голосе жены он чуял за версту.
— А что за повод?
— Да какой повод? Весна же! — улыбнулась Полина Ивановна. — Воздух, птички... А вечером, может, в домино перекинемся? Помнишь, как раньше? По маленькой, на интерес...
Дед подозрительно прищурился, но от компота отказываться не привык.
— Ну, можно, — великодушно разрешил он
— А потом, — продолжила бабушка, поправляя очки, — может, и про беса в ребро поговорим. У тебя-то, Степа, небось, бес уже старенький, глуховатый. Ему знаешь что надо? Покоя и ласки. И чтоб котлеты вовремя подавали. А не по Клавдиям бегать.
Дед крякнул, снял кепку, почесал лысину.
— Полина, ты это... того... ревнуешь, что ли?
— Я? — бабушка удивилась так искренне, что даже спицы остановились. — Степан, кого ревновать-то? Тебя? Да кому ты нужен, старый пень, кроме меня? Ты ж без моих котлет и трёх дней не протянешь.
Дед подумал. Подумал ещё. Посмотрел на Клавдию, которая как раз скрылась за поворотом, посмотрел на жену, которая мирно вязала носки (ему, кстати, на зиму), и вздохнул.
— Ладно, Поля. Убедила. Компот так компот. А завтра схожу с тобой на рынок, как раньше. Помнишь, как мы раньше ходили? Ты семечки лузгаешь, я сумки таскаю...
— Ага, — кивнула бабушка. — И по пути ни на одну Клавдию не засмотришься.
— Да какие Клавдии, Поля? — дед обнял её за плечи, чему она, честно говоря, даже удивилась. — Ты у меня одна. И тюльпаны эти... дурацкие... я серьёзно купил. Просто так. Потому что вспомнил, как ты молодая была. Красивая.
Бабушка Полина покраснела. В свои почти семьдесят она умела краснеть, как девочка.
— Ладно, — буркнула она. — Иди уже, спортсмен. Завтра на рынок. А то без меня ты там такого накупишь... И компот будешь без сахара пить.
Дед улыбнулся, чмокнул жену в щёку и побрёл домой — переодеваться.
Весна брала своё. А бес в ребро... Ну, бес — он хитрый. Где ребро своё, родное, найдёт — там и успокоится.