Записки Палыча

[astar]

Предлагаю вашему вниманию записки моего родственника, события в которых как-то незаметно стали уже историей.
Записки Палыча.
25.02.84.
Деревня Ключи, где я родился 15 августа 1922 года, и где назвали меня Степаном, была расположена у Челябинско - Троицкого тракта Челябинской губернии.
В 1923 году была образована Уральская область с областным центром в городе Екатеринбурге, куда и вошла в составе Еткульского района Еманжелинского сельсовета, моя малая родина. Ещё через год Екатеринбург стал Свердловском. Ну а в 1934 году Челябинск обзавёлся своей областью.
Отец мой, Павел Петрович, родился 29 января 1884 года в станице Бектышской. Сейчас этот населенный пункт вошел в черту города Коркино, который находится на полпути от Ключей до Челябинска, примерно в тридцати километрах в обе стороны.
Отец был роста чуть ниже среднего, плотный или, как у нас говорили, коренастый. Усы и волосы были черны, лицо округлое, нос прямой. Глаза темно-карие, пронизывающие. Женщинам он нравился. Да и отец не чуждался их, будучи женатым. Однажды я случайно подслушал разговор трех женщин его поколения. Разговаривая о нем и расхваливая его внешность, одна выразилась так: - Шибко баской! Прямо патретик!
Лично я во внешности отца этого не находил. О характере его скажу так – не всегда был ровным. Бывало, сутками не слышали от него слова. Я не раз был свидетелем, как моя мать жаловалась подругам: - Живу с мужем, а поговорить не с кем. Не разговаривая с семьей дома сутками, на людях он бывал разговорчивее, ровнее и общительнее. Была у отца гитара. Я помню, как иногда, отбрасывая все дела, он брал гитару и начинал петь старинные романсы.
Я не смыслю в музыке, но голос у отца был не просто хорош, а особенный. Я мало прожил с отцом, и куда меньше было хорошего в жизни, но я помню слова людей:
- Пусть споет Павел Петрович! Пусть душу отведет!
При всей сложности отцовского характера, он был непреклонно честен, справедлив и прямолинеен в отношениях с людьми. С нами, своими детьми, был больше суров, а точнее- почти всегда. Ласку родительскую он проявлял к нам не обычно, как другие родители, а будто стесняясь этого, завуалировано. Не подберешь другого слова.
Необходимо рассказать об одном весьма важном случае, который в дальнейшем очень повлиял на всю его последующую жизнь.
Дедов и бабок своих совершенно не помню. Немногим своим знаниям о них я обязан рассказам младшего брата моего отца - дяди Васи и моей матери. Нужно сказать, что мои предки, как по отцу, так и по матери, были потомственными казаками Оренбургского казачьего округа. В Оренбурге находился окружной атаман, а стало быть, столица. Не буду влезать в дебри русского казачества, его историю и прослойки, расскажу лишь про своего деда по отцу - Петра. Дед Петр был из самой нижней прослойки этой «касты», т.е. из тех, кто, прежде всего, чувствовал себя крестьянином, а уж потом казаком. По отношению к крепостным, а потом и освобожденным, но малоземельным крестьянам, обираемым всевозможными податями и налогами, а потому почти нищими, казаки чувствовали себя господами, так как ни податей, ни отработок они не несли, налогов не платили, лесов, выгонов для скота - хватало. Атаманы у них были выборные. Думаю, ни в одном сословии царской России не было столь демократичных порядков, столько самоуправления, как у казаков. Льготы и свобода, завоеванные их предками, охранялись поколениями и вызывали чувство гордости у каждого казака.
Как я уже сообщал, мой дед Петр считался казаком среднего достатка. Имел на каждого едока рабочую лошадь и дойную корову, не считая овец, свиней и птицу. Хозяйство было немалое, но у него было три сына – Павел, Михаил, Василий, и дочь Аграфена.
Забот с сыновьями у крестьянина – казака хватало. Раз сын – значит казак, а казаку требовалась «воинская справа»: конь, сбруя, обмундирование. Стоило все это не дешево.
Да – да, все это покупалось казаками за свои деньги. Причем на строевом коне в хозяйстве работать запрещалось. Конечно, не все покупали коней, были и свои, доморощенные, если те подходили по требованиям к строевым коням. У деда Петра в хозяйстве были только рабочие лошади, думали завести на следующий
год одного стригунка хорошей породы, чтобы конь привыкал к своему хозяину.
Потому, как только установились устойчивые морозы, начали резать лишний скот и птицу. Нагрузив двое саней мясом и всякой прочей сельхоз снедью, дед Петр повез продавать её в ближайший город Челябинск, который, в те времена, частенько по - старинке называли Челябой.
Дед Петр был деятельным, подвижным, и к тому же веселым казаком. Курил трубку, которую иногда забывал вынуть изо рта, отчего у него на нижней губе в углу рта образовалась темная вмятина. Он любил базары, ярмарки, любил там при случае гульнуть и даже напроказить. Если он торговал, то на его веселый голос с шутками и прибаутками шло покупателей столько, что только успевай отвешивать товар да получать деньги.
В тот день он быстро распродался. Закупили бочонок селедки, бочонок конопляного масла,
два новых хомута и еще много всякого добра, так что у него опять набралось двое полных саней. Зимний день короток, когда были увязаны последние сани, уже завечерело. Решил дед заночевать в деревне Колупаевке, которая в то время находилась от Челябы километрах в трех - четырех по Троицкому тракту. Все ближе к дому - подумал дед.
Деревня Колупаевка славилась в то время лихими людьми да темными делами. Казаков не трогали, был случай, когда за одного обиженного казака нагрянули две сотни. Они окружили деревню, потребовали вернуть краденое и выдать воров. В случае невыполнения требований пригрозили сжечь всю деревню. Краденое вернули, но воров не выдали. Знали казачью расправу над всякого рода ворами. А расправа заключалась в том, что несколько казаков поднимали на руках вора повыше и ударяли его задом о землю. Проделав так два, от силы три раза, сдавали его полицейским властям. Никаких внешних повреждений, но полиция знала, раз пойман казаками на воровстве, долго не проживет. Такая расправа применялась особенно к конокрадам вплоть до тридцатых годов. Однажды, когда мне было семь – восемь лет, я видел человека, пойманного ночью при попытке угона лошади. Поимка вора, да еще конокрада, в деревне была сенсацией. В центре села, у сельской каталажки, где обычно содержались всякого рода провинившиеся, собралась толпа. В то летнее, тихое утро мы, дети, первыми прибежали туда. Вора вывели под руки. Он был без фуражки, с путаными волосами и очень бледен. На лице отражалось страдание. Когда ему помогли сесть в ходок, попросил воды, и, напившись, сразу лег. В ходке было постелено свежее сено. Когда ходок, в сопровождении верхового конвойного отъехал от молчаливой толпы, кто-то из мужчин, как бы про себя, сказал:
- Видать, переборщили… доедет ли до сельсовета… Люди, не глядя друг на друга, молча разошлись.
Как я уже сказал выше, колупаевцы краденое вернули, но воров не выдали. Но староста от лица всех жителей Колупаевки дал клятву, что ни один казак, никогда, в их деревне и окрестностях, обижен не будет. После этого инцидента у казаков с колупаевцами повелась дружба. Казки останавливались в деревне, как у родных. У многих там завелись кумовья.
Были там знакомые и у деда Петра. Когда он к ним заехал, хозяин поставил сани под навес, а коней в теплую конюшню. Дед Петр, по хозяйски осмотрев укрытые и хорошо увязанные сани, велел хозяину, чтобы тот организовал на ужин пельменей, свежей жареной рыбки и пару бутылок «смирновской».
Ужин удался на славу, был приглашен еще один дедов знакомый, втроем засиделись до полуночи.
А утром ни коней, ни повозок на месте не оказалось...

[Бойченко Виктор]

Интересные...записки. Главное ...остановиться как раз в самом "нужном" месте. Вот и думай и гадай теперь.....

[Владимир Евгеньевич]

astar, Приветствую!
Прочитал, да так живо всё перед глазами проплыло, словно кино посмотрел. Первую серию.
Надеюсь, продолжение будет?
Спасибо

[Мекящ]

Помни, брат, что у казаков: Дружба — обычай;
Товарищество — традиция; Гостеприимство — закон.
Соглсен с В.Е. - хотелось бы продолжения

[astar]

Разбуженный хозяин только пожимал плечами. Дед Петр выпил водки, разыскал старосту, предъявил ему свой ультиматум и, видимо не очень расстроившись, на попутных уехал домой. Вот тогда и случилось для моего отца непоправимое. Потеря двух лошадей и повозок с товаром, на который ушло больше половины вырученных дедом денег, составил ущерб для семьи весьма ощутимый. Отец, которому пьяные заскоки деда и раньше были противны, на этот раз не выдержал и выдал своему папаше доброго тумака. Но что значило в то время ударить или вообще обидеть отца? Если старый или слабый родитель не мог справиться с обидчиком сам, он шел к станичному атаману с жалобой и требованием проучить обидчика. Атаман посылал дежурный наряд за виновным, и будь ты трижды прав, разложат на специальной скамье и так исполосуют нагайками, что после этого сто лет проживет, и не забудет. Не обижай старших! Таков был неписанный закон.
Но это не все. Посадят в «холодную» на хлеб и воду на неделю, а то и больше, сие зависело от желания родителя. Да прилепят прозвище – «драный». Не всякая девка поклонится при встрече. Потому молодежь казацкая боялась такого наказания пуще смерти. Мой отец понял, что если он не предпримет особых мер, то не избежать ему этой кары.
Через три дня один из колупаевских приятелей деда Петра пригнал лошадей с возами в полной сохранности. Оказывается, над дедом «пошутили». А мой отец от этой «шутки» трясся за сотни километров от дома, в холодном скрипучем вагоне, на жесткой полке с котомкой под головой. А дед Петр, думая, что отец скрывается где-то недалеко, неистовствовал, зло сжимая кулаки: - Запорю сукина сына! Но шло время, а Пашка не появлялся…

astar добавил(а) 28.08.2012 в 19:17

Сообщение от Владимир Евгеньевич

astar, Приветствую!
Прочитал, да так живо всё перед глазами проплыло, словно кино посмотрел. Первую серию.Надеюсь, продолжение будет?
Спасибо

Владимир Евгеньевич, будет интерес - будет и продолжение.
Всем отозвавшимся - спасибо.

[Владимир Евгеньевич]

Сообщение от astar

Владимир Евгеньевич, будет интерес - будет и продолжение.
.

Да, интересно. Буду ждать продолжения

[astar]

Остановился он в одном из сибирских городов и устроился работать при паровозном депо. Не знаю, как он там жил и работал, но вернулся отец через два с половиной года на собственном строевом коне для прохождения действительной службы.
Дед Петр не то с сожалением, не то с гордостью говорил: - Вот старший мой подлец! И от наказания ушел, и отцу не покорился… Гордый…
Но главное было не в этом, и даже не в том, что отец вернулся из бегов хорошим жестянщиком, с весьма редкой специальностью среди казаков. Поработав в те годы в среде рабочего класса, он вернулся уже не столь преданным защитником царя-батюшки.
Когда началась Гражданская война, отец перешел на сторону красных, а вместе с ним еще пятьдесят два казака. Будучи в Красной Армии, отец вступил в партию коммунистов.
Вот то главное, что я знал о своем отце из рассказов. Дальше о его жизни буду рассказывать то, что помню сам.
О прошлом своей матери, Ульяны Ивановны, я рассказать ничего не могу. Знаю лишь, что взял ее отец совсем девчонкой, шестнадцати лет, что отец мой на одиннадцать лет был старше моей матери. Семнадцати лет мать родила первую девочку, которая умерла в младенчестве. Из тринадцати рожденных матерью детей, нас осталось четверо: Иван, Василий, я, и сестра Елена, 1916, 1919, 1922, 1925 годов рождения соответственно. После Елены было еще три брата: Виктор, Алексей и Николай. Все они умерли, не начав ходить.
Себя я начал помнить очень рано. Для любого человека детство – лучшая пора жизни. Я, конечно, исключаю детей обездоленных, лишенных родителей и их ласки. Для детей, выросших с нормальными родителями, детство, если оно даже не очень обеспеченное, и даже трудное, всегда вспоминается с сожалением о его неповторимости. Это пора познания жизни, когда день кажется годом, а все впервые увиденное чудом или безгранично интересным. Когда маленький человек, набегавшись за длинный как год день, лишь прикоснувшись к подушке, засыпает безмятежным сном, а наутро, проснувшись, полон внутренних сил и энергии, он радуется новому дню, не сознанием, а инстинктом чувствуя, что вся его жизнь впереди. Эта первозданная чистота, свободная от забот, обязанностей, моральных приличий и прочих человеческих нагромождений на жизненном пути, без которого не может быть разумного человеческого общества, видимо и дорого человеку в его первой поре жизни.
По-моему, ни один человек не сможет описать свое детство, да еще начиная с раннего, последовательно, как оно проходило. Я тоже этого сделать не смогу. Поэтому буду писать то, что мне запомнилось, и как запомнилось.
Не буду утверждать, что это первый случай, запомнившийся мне из раннего детства, думаю, что да. Не знаю, какое время года. На дворе темно, возможно, ночь. На брусе полатей стоит маленькая, семи, а может, пяти линий керосиновая лампа. Освещены печка и полати, внизу и дальше все погружено в темноту. Мы со старшим братом Иваном сидим на печи. Где-то по соседству пожар. Взрослые на пожаре. Нам страшно.
Я плачу, сидя у брата на коленях. Брат шепотом уговаривает меня не плакать, не бояться, но я чувствую по его шепоту и по тому, как он меня прижимает к себе, что ему самому страшно…
Когда подрос, я спросил у матери, что это был за пожар? Она вспомнила и рассказала, что у соседей сгорела баня.

[Мекящ]

Заноза, сладко щемящая в сердце.
Умная память плохое забыла.
Детство, умильное, пыльное детство
С кем это было? Когда это было?
Виктория Руше. Детство.
Итригуете (по-хорошему). Жду продолжение. Спасибо!

[astar]

А вот несколько картинок из той же ранней поры, связанных с весенним праздником – пасхой. Наш дом-пятистенок, стоял в ряду с другими домами, в основном с крестовыми, напротив церковной площади. Во время пасхальных праздников, которые длились неделю, на площади устраивали качели. Несколько обычных и одну круглую. Круглая качель делалась так. Вкапывался столб пяти, шести метровой высоты, наверху закреплялось обычное тележное колесо. К колесу привязывалось пять – шесть веревок. Парни или девчата брались за веревки, разбегались, отталкивались от земли и кружились по кругу. Если стояла хорошая погода, то вся деревенская молодежь собиралась на этой площади. Там же устраивались танцы, в несколько кругов и гармошек. Взрослые ребята и молодые мужики играли в лапту, шарик, городки. Подростки и дети поменьше играли в чижик, бабки, салки, катали крашеные яйца. Вся площадь пестрела от ярких, цветастых платков и платьев. У парней над козырьками фуражек целые венки из подснежников, цветы в петлицах пиджаков. Песни, крик, девичий визг до самого вечера. Лишь с наступлением сумерек площадь пустеет. Начинается гуляние по главной деревенской улице. В Ключах это была улица, по которой в последствии проходил Троицкий тракт. Идут рядами: ряд девчат, ряд ребят, во всю ширь улицы. Поют под гармошку песни, частушки. Ходят из конца в конец по одной и той же улице и постепенно начинают отделяться: влюбленные пары, уставшие, проголодавшиеся, да мало ли какие еще могут быть причины…
Так из огромной праздничной толпы, вышедшей на улицу с вечера, к полуночи остается один гармонист, окруженный небольшой кучкой ребят и девчат, главным образом из тех, кого никуда не пригласили, и кто стесняется пригласить сам. Но постепенно тает и эта кучка. Деревня затихает. Лишь где-то во дворе или у дома вспыхнет вдруг в один или два голоса песня, и тут же затихнет. Какое-то время еще лают собаки, но накормленные за день хозяйками и детьми, засыпают и они. И наступает такая тишина, какой в современной деревне, наверное, уже не бывает. Так проходит первый день пасхи.
Если в первый день пасхи деревня напоминает закипающий котел, то на второй день она начинает походить на бурлящий. Тут и крестный ход, и песни с танцами чуть не в каждом доме. Но повторяю, в хорошую погоду, церковная площадь была полна народа почти все пасхальные дни, т.е. с воскресенья до воскресенья.
О богослужении в церкви ничего сказать не могу. Когда церковь работала, я был слишком мал, а когда подрос, она была уже закрыта. Крестные ходы помню смутно. Помню, как из давно закрытой церкви увозили иконы и церковную утварь. Как потом снимали колокола.
Хорошо помню колокольный звон. Праздничный - веселый, во все колокола, и одиночные удары в один самый большой колокол с интервалами 4-5 секунд - по покойнику. Еще реже в тот же колокол звонили в сильную метель днем и ночью. Это был сигнал для людей, которых ненастье застало в пути.
Но вернемся ко второму дню празднования пасхи. Если в первый день празднование проявлялось главным образом в церкви и около нее, то на второй день к полудню оно начиналось повсеместно. На площади гармошек было меньше, чем в первый день, так как они оставались по домам, где продолжались начатые в первый день гуляния, но шума в деревне становилось гораздо больше. Не только из-за песен и гармошек, в этот день разрешалось звонить в колокола всем желающим. Пользовалась этим конечно, в основном ребятня. Поэтому колокольный звон перекрывал все остальные шумы.
Пили водку, самогон, брагу, самодельное пиво. Пили взрослые, старики, подростки и даже дети. Если в первый день праздника большинство людей пили сдержанно, вели себя степенно, то на второй день сдержанность начинала сходить на нет, проявлялась развязность. Среди молодых парней начинались стычки, пока еще не доходившие до настоящих драк, т.к. двое схватятся, их разнимут, разведут, уговорят. Но на третий день благоразумие покидало большинство людей. Из-за какой-нибудь старой обиды, непонятого слова, из-за ревности или просто пьяный дебошир начинал драку, и пошли – поехали бить друг - другу морды, ломать ребра, проламывать черепа. Не прошло ни одного праздника, особенно весеннего, без увечья, а то и убийства.
И что сейчас удивительно, в то время никаких следствий, никаких судов. В такие праздники пьяные драки и их последствия считались в порядке вещей. Подравшиеся сегодня вечером, наутро садились за один стол, снова ели, пили, веселились и никаких обид. Мало ли что бывает по пьянке…
Если человека изобьют так, что тот на следующий день не может подняться, те, кто избил, идут извиняться, просят прощения, льют перед пострадавшим пьяные слезы, тот плачет вместе с ними, и нет даже мысли идти куда-то жаловаться - праздник… То же примерно происходило, если дело доходило до убийства. Плакали, вздыхали. Помогали хоронить и, если требовалось, помогали в весенне-полевых работах. Подобные случаи воспринимались людьми как стихийное бедствие, от которого не уйдешь, не спрячешься.
Я о христианских праздниках пишу потому, что в Ключах, да и не только там, я думаю, Первомайские и Октябрьские праздники в те времена не знали или не признавали. Как будто этих праздников не было совсем. Описываю их, чтобы вы могли заглянуть в жизнь и быт ваших предков.

[Мекящ]

Впоминая шестидесятые годы, думается, что не смотря на все коллизии государственных неурядиц - труженик сельчанин мог украсить свою жизнь по-своему.
Спасибо. Продолжение вызвало ностальгию о далеком, как теперь кажется, "золотом детстве".

[Korobok]

Интересно,спасибо.Сто раз проезжал Ключи,а вот как было совсем недавно и не знаешь,а сколько деревень и сёл хранят свои "тайны",наверное,по всей России так.
Читать именно воспоминания людей это прошедших,хлебнувших и поживших,что может быть правдивее.Про Калупаевку ясно откуда ноги растут,она и в советские времена "славилась",потомки не изменились.Ждём продолжения.

[Мекящ]

astar - будет продолжение? Ждём. Читаю с внуком, ему 19.

[astar]

Продолжение будет. Хорошо, когда наши интересы, и интересы внуков совпадают...
Наверное, повествование Палыча особенно интересно землякам: Заглянуть на сто лет назад - чем не машина времени?
Ваши слова благодарности мысленно адресую автору.

Дом на церковной площади мне запомнился еще путешествием на другую сторону этой площади к отцу, в снимаемое им помещение, где тот подрабатывал жестянщиком. Лудил самовары, чинил и паял посуду. Опять же эти путешествия запомнились ранней весной, когда только стаял снег, и начинала зеленеть травка. На площадь из соседних домов выгоняли гусей с ранними выводками желтых гусят. Я старался их обходить, но те были такие злые, что, вытянув шею и шипя, бежали в мою сторону. В мастерской отец брал меня на руки, усаживал на такое место, откуда мне было хорошо видно, что он делает. Мне было интересно смотреть, как из куска железа в руках отца получалось какое-нибудь изделие вроде ведра или самоварной трубы. Сколько весен у меня было в этом доме, я не помню. Может быть одна, которую я и запомнил, а может, и больше. Твердо помню, что был я очень мал.
Из-за малой усадьбы в старом доме, а может, по какой-то другой причине, отец построил новый пятистенок на окраине, у малого пруда. Пруд был небольшой, мелкий, с илистым грязным дном. Большой, глубокий и чистый пруд был выше. Жители деревни, от малого до старого, называли большой пруд - большой речкой, маленький – малой речкой. Сразу за железнодорожным мостом били сильные ключи (отсюда и название деревни) и потому вода в прудах была проточной и чистой. Это было время Новой Экономической Политики. На Урале, в деревне, люди зажили лучше. Каждый третий крестьянин становился зажиточным. Отец, почти как все, увеличил поголовье скота. Учитывая близость водоема, удобного для водоплавающей птицы, он развел уйму уток и небольшое стадо индеек.
Дела у отца шли хорошо. Когда не было дел в хозяйстве, он подрабатывал жестянщиком. И все-таки не успел отец закончить строительство усадьбы. Остались не построены стены двора, из-за чего дом остался стоять как - бы отдельно от скотного двора и хозяйственных построек. А раз не было двора, не было и навеса для сельхозинвентаря и сельхозмашин. У отца были только сенокосилка и конные грабли. Сенокосилку, у нас ее называли подсечкой, он в разобранном виде прятал под навес, там же хранились два плуга. Остальное: борона,
телеги и прочее хозяйство, стояло под открытым небом.
Двор отец так и не достроил. Его, как коммуниста, забрали работать в район. Район и тогда был в Еткуле. Отец дома бывал наездами. К зиме сократил поголовье скота, оставил двух рабочих лошадей, столько же дойных коров, полтора десятка овец, не считая молодняка: телочек, бычков, стригунков. Кур и уток мать не сокращала. Если учесть, что весь уход за этим хозяйством был на плечах одной моей матушки, то я не представляю, как она управлялась. Ведь кроме скота и птицы у нее было четверо нас. Нужно было варить, мыть, штопать, прясть, вязать и так далее, без конца и просвета. До сих пор удивляюсь, чем жила моя мать, работая за пятерых! Что она видела в своей жизни? Одно время, я помню, жила у нас чья-то девушка. Возможно, кто-то приходил помогать ей в хозяйстве. Очень сейчас жалею, что не спрашивал подробностей у дяди Василия и у старшего брата о том периоде
ее жизни. Я не помню своей матери, сидящей без дел. Если это было зимой, когда со скотиной
«было управлено», мы, дети, накормлены, в доме прибрано и натоплено, мать садилась за прялку, за шитье или штопку. Первое время она работает сосредоточенно, молча. Но вот тихо, чуть слышно, она запевает песню или частушку. А уже через минуту – другую мы слышим ее голос. Мы затихаем, если баловались, и даже переходим на шепот в разговоре между собой. А мать, ничего не замечая, углубленная не то в свои мысли, не то в работу, тихо напевает. В доме от этого становится уютно и празднично.
Странно, но мать я начал помнить позже, чем отца. В первом доме я совершенно не помню присутствия матери. В новом, в летнее время тоже. Так она была занята работой по хозяйству.
Летом я просыпался под громкое кудахтанье кур и кукарекание петухов. Потом, где бы я ни жил, если просыпался и слышал кудахтанье кур, я тотчас возвращался в ту пору далекого детства. Зимой мое пробуждение встречалось стуком ведер и чугунов, а иногда шипением сковородок. Тогда мое обоняние приятно раздражал запах блинов или лепешек. Спали мы на полатях. Вместо перин и матрацев нам подстилали войлочные кошмы.
Укрывались старыми одеялами. Про пододеяльники у нас тогда не знали, простыни полагались только родителям. И то это было не в каждой семье.
Объясню, что такое полати, о которых не знают даже мои дети. Это нары из широких досок, только под самым потолком. Делались они в первой избе, где стояла русская печь. Залезать на эти нары – полати можно было только с печи. В длину они делались два с половиной, чаще два метра. В ширину, в зависимости от размера комнаты или избы. Спали там дети все вместе, всех полов и возрастов. Я имею ввиду многодетные, бедные семьи, имеющие однокомнатную избу. В нашей семье мы, трое, занимали не только полати, но и печку с голбчиком, потому что
стариков у нас не было. Объясню, что такое голбчик – это тоже своеобразные нары - топчан на одного человека, пристроенный сбоку русской печки на одной с ней высоте. Голбчик делался из хорошо проструганных и покрашенных досок. Он заменял нашим родителям диван.
Захочется прилечь отдохнуть днем, не разбирать же постель на кровати с горами подушек, а на печке горячо, на полатях жарко, а вот рядом с печкой на этом голбчике, в самый раз.
Летом мы, дети, спали в сенях, втроем, на одной широченной деревянной кровати. В горницу, как называлась вторая, чистая комната, детей почти не пускали. Двустворчатая дверь в нее почти всегда была закрыта. Иногда, когда в кухонной комнате производилась работа, занимающая стол, старшему брату Ивану разрешалось в горнице делать уроки. Даже родители горницу использовали как спальню, да изредка там принимали самых дорогих гостей. Потому в горнице всегда было чисто, и царил порядок. А когда отца дома не было, мать зачастую спала, где придется. Тогда постель на супружеской кровати не разбиралась неделями. Мебель в горнице была самой простой: стол под чистой скатертью, несколько простых стульев, кровать высокая, деревянная с резными спинками, застеленная стеганым сатиновым одеялом с двумя горами подушек. Рядом большой, окованный белым железом сундук. В простенке между окнами, зеркало в красиво отделанной деревянной раме. На зеркале вышитое полотенце. На окнах горшки с цветами и чистые «задергушки». На полу пестрые домотканые половики. Вот, пожалуй, и все, если не считать в переднем углу божницу с тремя иконами в медных окладах и небольшую, красивую икону с Георгием Победоносцем на белом коне, поражающего дракона.
В первой избе еще проще. Четвертую часть занимала русская печь. Начиная от двери в горницу, вдоль всей передней стены и в кути от угла до печки, проходила широченная лавка из толстых досок, точней, из одной, более полуметра ширины доски. В простенке между задним левым углом и дверью в горницу, стоял большой сундук, тоже
обитый железом. Ближе к входной двери скамейка, два табурета, все покрашено в один цвет.
Справа от двери под голбчиком висел рукомойник, под ним, сделанный отцом, железный таз. Сверху полати. В переднем углу напротив стола божница, на которой три потемневших иконы в медных окладах за стеклом со строгими ликами святых. Перед иконами на трех медных цепочках висит лампадка. В горнице передний угол был украшен тем же, но более «богатыми» иконами, а лампадка была никелированной, художественного литья.
В субботу под воскресенье, мать зажигала обе лампады, в избе и горнице. Они горели всю ночь и воскресение, и зачастую гасились лишь в понедельник утром. Зажигались и горели лампады во все христианские праздники. В такие дни к обычным запахам нашего дома примешивался запах лампадного масла. Перед большими праздниками, такими, как Рождество, Пасха, Троица, мать поздно вечером или рано утром, если не ходила в церковь,
горячо и долго молилась в горнице, стоя на коленях, кланяясь иконам до самого пола.
Я не помню, чтобы мать была также набожна, когда отец бывал дома.
Живя в этом доме, я начал познавать жизнь такой, какой она была вокруг меня.

[Мекящ]

Прекрасно! "Печки, лавочки"...

В Еткуле я был, Мне тогда было около десяти лет. Там мой дядя работал вздымщиком. Резали какм-то приспосблением прикрепленный на длинную палку кору сосны, подставляли какие-то посудинки для сбора ижевицы.
Места, как помню красивые.
Воспоминания изложены, по всему видно, с вдохновением.
Спасибо!

[astar]

Я познаю жизнь.

Как я сообщал выше, отец построился у малого пруда, поэтому летом, особенно в жаркую погоду мы, дети, целыми днями находились у воды. Купались до гусиной кожи. Отогревались тут же на берегу, в прогретой черной грязи, обмазывая ей не только тела, но и лица. На ступнях ног, выше пальцев, у нас у всех появлялись на коже трещины, которые назывались цыпками. И хотя они нас беспокоили, иногда кровоточили, мы не обращали на них внимания. Мы не догадывались вытирать ноги после купания или хотя бы смазывать их чем-либо перед сном. В пруду водилась уйма гольянов - рыбешки, очень похожей на пескаря. Из нее получалась неплохая уха. Гольянов ловили рубашками или ситом. Ловили обычно у самой плотины, где их было словно в котле, и черпали, как из садка. Кормили этой рыбешкой кошек, собак. Иногда высыпали в посуду с водой, устраивая нехитрые игры. Когда было прохладно или пруд нам надоедал, мы переходили на другие игры. Строили дома и дворы, пасли скот, разъезжая верхом на березовых прутиках. При этом у каждого из нас имелся кнут – нагайка, прибитый к палочке ремешок. Нужно заметить, что в те времена у всех деревенских детей, начиная с двух, трехлетнего возраста, во всех играх главной фигурой был конь. Поэтому в коня у нас могло превращаться все: прут, палка, кость, собака, и даже мы сами. Одеты мы были все лето в ситцевые рубашки и штаны из черной дешевой материи. Ни маек, ни трусов, ни даже обуви у нас не было. Я говорю здесь не только о себе, но обо всех деревенских детях. Тогда о садиках и яслях никто даже и не слышал. За младшими смотрели старшие, а если точней, то с трехлетнего возраста деревенские дети зачастую были предоставлены сами себе.
Ели мы в это время года всякую всячину: траву, ягоды, коренья. Я до сих пор удивляюсь, что травился за все свое детство только один раз, кореньями белены, употребив ее вместо морковки. Лечили меня парным молоком. Я так уставал за длинный летний день, что стоило добраться до постели – сразу засыпал. Нечастые встречи с отцом в этом доме запомнились хорошо. Вот они.
Мы – три брата и отец сидим за столом. Мать и сестра почему-то отсутствуют. Обедом командует отец. За столом тишина. Слышен только стук ложек. Нам, детям, разговаривать во время обеда, шуметь, чавкать, облокачиваться на стол или класть на него руки – боже упаси! Если на улице мы – сорванцы, то за столом во время обеда – пай-мальчики. Но так было только в присутствии отца. Когда его не было, за столом было и шумно, и весело. В тот раз, о котором идет рассказ, отец был хмур, и поэтому мы, дети, сидя за столом, чувствовали себя как-то скованно. Я насытился, осталось выпить молоко, которое было налито в чайные чашки. И тут, возможно из-за излишней скованности, произошел казус. Я в то время был еще настолько мал, что когда садился за стол, то моя голова оказывалась чуть выше стола. Взяв тогда чашку с молоком, я не донес ее до губ, как она у меня вдруг выскользнула из рук и, ни за что не зацепившись, тюкнулась об пол. Чашка разбилась. Сидел я близко к отцу, с правой стороны. Отец заглянул под стол, увидел там черепки чашки в лужице молока, резко встал, не очень вежливо сграбастал меня за рубашку сзади, и вот в его сильной руке я с легкостью птицы воспарил над столом и, не останавливаясь ни на секунду, самостоятельно пролетев метров пять, шесть, благополучно приземлился у порога. Так я был впервые «поощрен» отцом за материальный ущерб.
Случай второй. На улице идет дождь вперемешку со снежной крупой. Отец «жестянничает» рядом с печью. Мы с братом Василием сидим на печке. На улицу нас не пускают. Скучно. Но вот брат садится, достает откуда-то из угла отцовский ремень и предлагает мне тянуться на этом ремне зубами, т.е. двое берутся зубами за концы ремня и начинают тянуть каждый к себе, кто кого перетянет. До начала состязаний брат предлагает мне сесть на самый край голбчика. Я выполняю все его требования и тяну ремень изо всех своих маленьких сил. Брат делает вид, что я его перетягиваю. Он вытягивает шею, подается всем корпусом ко мне. Мое худенькое тело нависает над работающим отцом. Но вот коварный брат отпускает свой конец и я, проделав сальто, падаю вместе с ремнем на отца, с него на пол. Отец, положив деревянный молоток и подняв с полу ремень, спокойно смотрит, как я встаю. Взял за руку, подтянул к себе, начал ощупывать мои руки, ноги. Потом спросил:
- Где больно? Я показывал всюду. Отец терпеливо слушал. Потом, прижав к моим ягодицам ремень, спросил:
- А тут больно?
- Ага - простодушно ответил я.
- Сейчас полечим, - пообещал отец и дважды ожег меня ремнем по заднему месту.
- Знай край, да не падай! – посоветовал он. А потом достал на печке брата, подтянул его к краю и выдал ему ремня раза в три больше моего.
И все-таки больше было встреч хороших. Запомнились они мне больше зимой и ранней весной, когда приступали к полевым работам. Зимой это был приезд родителей из города. Всем членам семьи привозили обновы, но мы, дети, больше всего ждали гостинцы. Конфеты, орехи, очень редкие у нас яблоки, халва, мармелад. Но главное чудо – пряники. Да, чудо. Чудом они были не только по вкусу, они были настоящим произведением искусства. Были пряники – люди, животные, звери. Однажды отец подарил мне пряничную тройку, запряженную в кошевку, где сидела целая компания молодежи с гармонистом. Это было не просто запеченное однотонное тесто. Лошади в сбруе, с оглоблями, дугами, люди в одежде и все соответствовало окраске. Я не знаю и сейчас боюсь определить вес такого пряника, но съесть за один раз такой чудо – пряник мог не всякий ребенок. Такой пряник- игрушка изрядно замусоливался и съедался по частям, случайно отбитым при игре. Из всех обнов мне запомнились сапоги, однажды подаренные мне отцом перед пасхой. Это были новые, крепкие, по моей ноге яловые сапоги. Я не сразу запомнил, а точней понял, какой сапог левый, какой правый. В тот же раз мне был подарен новый костюм из «чертовой кожи» - штаны и гимнастерка с накладными карманами и отложным воротником. Это был почти такой же материал, из которого сейчас (1985г) шьют джинсы, только черного цвета, не такой линючий и самый дешевый.
Снег к той пасхе стаял, но было еще грязно и много луж. В тот день было тепло, люди ходили раздетыми. Одевшись во все новое, я повел своего приятеля – соседа на качель, сделанную из обычной веревки под навесом скотного двора. Нужно сказать, что я любил бывать весной на скотном дворе. Зимой в морозы скот находился в хлевах. Хлев у нас назывался стайкой. Конечно, отдельно лошади, коровы, овцы. Когда начинало пригревать весеннее солнце, весь двор засыпали свежей соломой и выпускали на день из стаек скот. Застоявшаяся скотина, очутившись на воле и радуясь яркому солнцу, начинала бегать, брыкаться. Молодняк, особенно ягнята, устраивали такие турниры, на которые смотреть было смешно и весело. Они пятились, разбегались, и ударялись лбами, из которых только начинали расти маленькие рожки.

[astar]

В тот раз у нас была телка летнего отела. Это была телочка с коварным характером. Она любила сбивать ребенка с ног и переворачивать, или попросту катать его по земле изрядно отросшими рожками. Со мной однажды такое она проделывала. Поэтому, прежде, чем зайти во двор, я взял хворостину и смело открыл маленькие ворота. Телка как - будто меня ждала, она так неожиданно на меня напала, что я не успел даже на нее замахнуться, как оказался сбитым с ног в самую лужу у ворот. Приятель, не успевший за мной войти, закрыл калитку и убежал за помощью. Телка не давала мне подняться и старательно переворачивала в грязной луже. Наконец, мне удалось больно ударить ее ногой в нос. Телка затрясла головой, я в этот момент успел вскочить на ноги и прижаться спиной к большим воротам. Телка тут же прижала меня так, что я был не в силах ни крикнуть, ни вздохнуть.
Из последних сил я взялся молотить проклятую телку своими кулаками по ее «деревянной» башке, брыкал обеими ногами враз, чтобы ударить ее в нос, но все было тщетно. Именно в этот критический для меня момент стукнула калитка, и раздался хохот. Мне в тот момент казалось, а может быть, так оно и было, я был на краю гибели…
У старшего брата, видимо, сложилось иное мнение. Увидев меня извалянного в грязи, пригвожденного телкой к воротам и безрезультатно отбивающегося и руками и ногами, я был для него очень смешон, он хохотал, не собираясь отгонять от меня проклятую телку. Возможно, брат вернулся бы в дом позвать кого-нибудь полюбоваться нечастым зрелищем, но я, услышав смех, с такой злой яростью вцепился в ноздрю телки ногтями, что та была вынуждена ослабить давление на мой живот. Я смог, наконец вздохнуть, а вздохнув, закричать. По моему крику брат, наконец, понял, что наблюдаемая сцена не так уж смешна, и он прогнал мою мучительницу. От боли в животе и обиды я не смог стоять и сел.
С наступлением зимы эту телку зарезали на мясо, так как она стала нападать и на взрослых. А я, впоследствии часто страдая от боли в животе, всегда при этом вспоминал тот прекрасный весенний день, так дико испорченный глупым животным.
Хорошо запомнились в этом доме долгие зимние вечера. На брус полатей устанавливалась керосиновая лампа. Матушка, два моих брата и я, сидим на теплой русской печке кружком и теребим овечью шерсть. Резкого запаха грязной шерсти мы почти не замечаем, как и стука часов. Мать спокойным голосом рассказывает про нечистую силу: кикимор, чертей и прочую нечисть, как об обыкновенных житейских делах. Иногда в трубе завывает ветер. Мы, работая, внимательно слушаем. Я изредка кошу глазом в темноту, в простенок между стеной и трубой печи. Не притаилась ли там, в темноте, какая-нибудь нечистая сила. После таких рассказов, ложась спать, я накрывался с головой. Но чаще такие вечера были веселыми. Мы начинаем упрашивать мать, чтобы она нам что-нибудь рассказала. Мать, помолчав, вдруг говорила:
- А ну, кто отгадает загадку? И пошло. Загадками в то время развлекались не только дети, но и взрослые. В те времена не было не только радио и телевидения, про электрический свет знали не все. Поэтому в деревне длинные, зимние вечера проводили, кто как мог. Большинство, как мы, в кругу своей семьи. Молодежь собиралась на вечерки каждый день поочередно в разных домах. Устраивали там игры, танцы. Женатые мужчины играли в лото, карты. Просто так сидели, собравшись по три, пять человек, ведя неторопливые разговоры о хозяйстве. Замужние женщины собирались на посиделки с пряхами, вязанием. Вели разговоры, пели песни, а то и загадками забавлялись. Потому и загадок знали даже дети – великое множество.
На этом можно было бы закончить воспоминания из жизни в этом доме, но вспомнил один весьма интересный случай, произошедший в нашей деревне. Однажды в летний, солнечный день мы услышали необычные звуки, похожие на урчание летающих жуков, только очень сильные, все более нарастающие со стороны Челябы. Мы влезли на крышу скотного двора и увидели, как по тракту к нашей деревне катили невиданные, похожие на жуков, красные машины. Челябинско - Троицкий тракт в то время проходил по юго-западной стороне Ключей, в 60-70 метрах от нашего дома. С крыши мы видели, как люди бежали к дороге, чтобы посмотреть на необычную машину, предназначенную для замены лошадей.
Среди людей запорхало незнакомое слово – трактор. Машины катили по тракту, попыхивая дымком из небольших труб. Передние колеса были небольшие, с острым ребром посредине.
Задние в несколько раз больше передних, унизанные треугольными штырями. Когда тракторы проходили мимо кучек людей, старухи крестились и плевали им вслед, творя молитвы. Управляли машинами молодые мужики. У меня никак не укладывалось в голове движение этой машины без лошади. И я верил таким же темным, как и я, взрослым, что трактором движет «нечистая сила».

[кремль]

Саша!Прочитал с удовольствием!Как мне в душу легло!

[astar]

Сообщение от кремль

Саша!Прочитал с удовольствием!Как мне в душу легло!

Тоже только недавно перечитал. Сейчас бы о многом расспросил автора, а в те времена не удосужился, теперь некого...

Коммуна.

Моему отцу было поручено организовать коммуну. До этого он окончил курсы в Свердловске.
В коммуну никто не шел. Ее боялись. Жаль было расставаться со своим хозяйством, скотом.
Из Ключевских казачков отцу удалось уговорить всего восемь семей, еще семь он сагитировал в Еманжелинке. Земля для коммуны была выделена в пяти километрах от Ключей. Там, прямо в лесу, коммунары поставили свои шестнадцать изб буквой «Г». Напротив них были построены, точнее, сооружены из жердей и соломы скотные дворы. Между этими строениями образовалась продолговатая, четырехугольная площадка. В коммуне все было общее: земля, скот, птица. Из скота и птицы в первый год было только то, что внесли коммунары. Первый год коммунары жили без мяса. Через год поголовье скота выросло вдвое, завели породистых свиней, пасеку. За скотным двором построили бани – землянки. Люди работали с охотой, дружно. Народ в основном был молодой. На работу и с работы ходили с песнями. Поля были рядом. Пахали, сеяли, косили, заготавливали корм скоту.
Одновременно строились. Работали летом от зари до зари.
Дети были предоставлены самим себе. В Ключах лес начинался от огородов. Здесь - от порога. А сколько для нас, малышей, было интересного в лесу! В то время я, и еще трое таких же пяти – шестилетних приятелей, бродили по лесу целыми днями. Нас в этих похождениях сопровождали две ласковые и умные дворняги. Они нам находили то, чего без них мы бы никогда не увидели. То выгонят зайца, то поднимут куропатку, находили гнезда птах. Находили и гонялись за тушканчиками. Однажды нашли ежа, которого мы принесли домой. Мы сами лазили по деревьям и разоряли птичьи гнезда, особенно сорочьи. Лес в летнее время похож на густонаселенный шумный город, где жизнь кипит от вершин деревьев до глубин земли.
Однажды, бегая по лесу вместе с собаками, мы по одной, всем известной примете оказались ближе к Ключам, чем к своему дому. Выйдя на дорогу, мы остановились в нерешительности – куда идти, в Ключи или домой. Кто-то из ребят сказал: - Пойдемте в Ключи!
Только теперь мы поняли, как соскучились по родной деревне, к тому же мы изрядно проголодались, а в Ключах у каждого была родня. В тот раз нас было пятеро и мы, не сговариваясь, пошли в Ключи.
В тот день мы домой не вернулись. Как нам рассказали после, нас искали в лесу до полуночи с ружьями и трещотками. Бросили поиски лишь после того, как встретили ключевского мужика, который приехал в лес с ночевкой и видел, как мы входили в деревню.
Приехали за нами лишь через два дня. Матери ласково пожурили нас, что заставили их волноваться, а отцы дали строгий наказ, чтобы далеко от дома не уходили. Через два – три дня наказ этот забылся, и мы удалились от дома километра на два. Взрослые, видимо, после того случая, за нами вели наблюдение. Возможно и другое – мой отец увидел нас, обходя поля. Увидели мы его, когда он подошел к нам вплотную. В руке у него был гибкий березовый прут. Подойдя ко мне, он грозно спросил: - Я кому говорил, чтоб ты не уходил от дома?! В тот же миг вжикнул пруток, и я почувствовал ожег поперек тела…
Помню до сих пор, как я бежал впереди отца, ничего не видя перед собой от обиды и боли.
Как-то добежал до дома. Залез на полати и долго плакал, пока не заснул. На второй день я валялся дома, видимо, с температурой от вздувшихся красных рубцов на моем теле, особенно на животе и груди.
Нравилось нам в летнюю жару бывать на маленьком озерце. Оно находилось метрах в трехстах от наших домиков. Озерцо называли болотом, но это было настоящее проточное озеро в миниатюре, круглое, около ста метров в диаметре. Самая большая глубина около четырех метров. Из песчаного дна било множество небольших родничков, которые мы видели, ныряя с открытыми глазами. Вода была холодной и прозрачной. Из озерца вытекал небольшой, не замерзающий даже зимой ручей. Много звериных тропок сходилось к этому окруженному густым лесом озерку. В первое лето поселения коммуны, наши старшие братья на этом озерке находили и приносили домой уйму яиц диких уток. Эти яйца подкладывали под наших, домашних уток и даже под кур. В ту первую осень у коммунаров оказалось множество уток, но воспользоваться этим почти не пришлось. Как только начали отлетать дикие утки, наши «одомашненные» поднимались и с криком улетали вслед за родителями. Остались только те, у которых были подвязаны или подрезаны крылья.
Любил я бывать в лесу и зимой. Чистый воздух вперемешку с запахами снега и березы, запомнился на всю жизнь. Лыж у нас не было, мы натягивали штанины поверх валенок и лазили по снегу, утопая по самые ягодицы. Много интересного о лесных жителях мы узнавали по следам на снегу. Зайцев было множество. Наши охотники приносили их по пять, шесть штук. Ловили их даже петлями. Вкус и запах заячьего мяса я помню до сих пор.

[P.A.P]

Сообщение от astar

Тоже только недавно перечитал. Сейчас бы о многом расспросил автора, а в те времена не удосужился, теперь некого.

На сто процентов ты прав, Саша. После мамы осталась книга, её книга -воспоминания, но как иногда хочется её распросить, уточнить , но увы ....

[astar]

Сообщение от P.A.P

...но как иногда хочется её распросить, уточнить , но увы ....

"Что имеем - не храним..."