Моё поколение

[Виктор Проскуряков]

CCCР. КОЛХОЗ «КРАСНОЕ ЗАРЕЧЬЕ».


Шёл 44ый, военный год. Год начался с первого исполнения нового Гимна СССР: «Мы армию нашу растили в сраженьях…». Таинственный ТАСС сообщал о победах нашей Армии. На серой рыхлой бумаге, со стружечными вкраплениями, которые я любил выковыривать острыми детскими ноготками, выходила еженедельно районная газета «Ленский колхозник»: освободили…, трофеи…, пленных…, и всё десятками, сотнями, тысячами.

Под окнами жила берёза, коренастая, с ветвями, достойными названия дерева. Принадлежала она хозяйке соседнего дома. Каждую весну берёза превращалась в дойную корову. Берёзовым соком доилась. У меня была непреходящая мечта: набрать сока на самовар и вскипятить, а затем вволю пить сладкий чай. Исполнилось мне семь лет. По этому случаю прибил на угол дома, на высоте своего метрового роста, драгоценный флажок с надписью «МАЙ», красный революционный флажок, привезенный из Яренска.

У родителей забота: отправлять парня в школу осенью, в чём отправлять? Ни обувок, ни одежды нет. Сходил отец к своей сестре Парасковье, в деревню Яковлево-Запольскую, принёс ботинки неизвестного производства, ещё не дырявых, со шнурками из сыромятной кожи. Я всё лето, когда был свободен от дел великих, молотком старался хоть немного размягчить ботинки и шнурки. А дел было множество. Козлы. Упрямейшие из упрямых. Два. Малик и Болик. Один поменьше, другой побольше. Такая у них была конституция. Близнецы. Когда я выводил их на верёвке, чтобы привязать на лугу, они возили меня как им было угодно, только случайное препятствие, в котором я застревал, спасало от неизведанного путешествия. Вот с такими паразитами нянчился всё лето. В начале зимы, когда был в школе, из них сделали мясо. Безутешное существование моё продолжалось несколько дней.

Из холста домашней выделки, в которой и я принимал посильное участие, пошили рубашку, штаны с лямкой. Из остатков – красивую сумку. На далёком Шортые, старице Вычегды, со дна достали чёрную глину, навели товарный вид моему костюму. Получился чёрный, как покупной. Правда, под дождиком я становился чёрным, а костюм серым. Но не беда: обут, одет.

Из школы, в новой сумке, приносил двойки. Педагогическая наука тех далёких лет требовала обязательного чтения по слогам, к чему я был не приспособлен: читал бегло букварь, что каралось. Ещё более жестокий удар, в образе «1», принесло рисование. На уроке рисовали новогоднюю ёлку. Так как, родом я из столицы Ленского района – из Яренска, ёлку новогоднюю украшенную, видел в натуре. Но ёлка была срублена с болотистого места, ветки её направлены вниз, так и нарисовал. Потом на ветки повесил бумажные цепи, непременный атрибут довоенных и военных ёлок, потом повесил лошадку, смахивающую на верблюда, и верблюда, похожего на лошадку. Были такие ёлочные игрушки из папье-маше, а нормально сказать – из картона, окрашенные золотом и серебром. В предвкушении пятёрки, которую принесу домой, я уставился взглядом в незамёрзший уголок большого школьного окна.

Начальная школа колхоза «Красное Заречье», работала в добротном специальном здании для школы, построенным, скорее всего, ещё дореволюционным земством. Занятия в школе вела Шубина Анна Ильинична, во всех четырёх классах одновременно, и ничего, управлялась. Жила при школе. В классном помещении стоял шкаф со стеклянными дверцами. В нём, на полочках, располагались драгоценные наглядные пособия. Мы их разглядывали через стекло. Что там было? Лапа орла, с большими когтями; набор полированных кусочков дерева, различных пород , с такими звучными и непривычными северянину названиями: дуб, бук, граб, клён, ясень…; открытка-фотокарточка треуголки Наполеона; две книжки, читаемые в классе, вслух, Анной Ильиничной, один раз в неделю: «Доктор Айболит» и «Путешествия Гулливера». Своего рода сериал того времени. Жили мы недалеко от школы, удобно, но что неудобно – не было соседей мальчишек, а были две девчонки Гали, Гальки. Приходилось мне ходить к ним, играть. А так как играли они в куклы, то и я куклами занимался. Но это только до школы. Потом всё, конец, серьёзные люди в куклы не играют.

Во втором классе Анна Ильинична задание домашнее выдала: написать что-нибудь на вольную тему. У меня вольных тем не оказалось, сидел и мучился. Потом решил: напишу стихи. Написал про Яренск:
В городе дома двухэтажные,
А по улицам идут люди важные,
На площадь спешат
Май отпраздновать.
Наверно потому, что у меня был красный флажок с красивым словом «Май». Написал творение на клочке бумаги, вложил в тетрадь и с трепетом сдал её. Огорчение долго не заставило ждать. Зачитала Анна Ильинична некоторые работы, примерные, про остальные оценками выразилась. Мне сказала –двойка, не выполнил задания. Горькие слёзы несправедливости переполнили мои глаза. Шмыгая носом, я сказал о листочке. Правда восторжествовала. За мной закрепилась слава поэта. Но я немного вперёд забежал.

Ждало меня жестокое разочарование. «1». Сухой ствол ёлки без веток. Пропали, с такой любовью изображённые елочные украшения. Надо рисовать ветки у ёлки вверх. Я видел и рисовал ёлку с ветками вниз. Крах надежд. Холщёвая сумка оттягивала плечо. Дома, поразмыслив, что ещё не всё потеряно, решил: не признают во мне художника, и не надо. Лучше буду сообщать всему миру о том, что есть на земле такое замечательное место, где живу я, колхоз «Красное Заречье». Из старых бумаг наделал колёсиков с лепестками, любящих зимние пронзительные ветры. Колёсики охотно бегали по снежной целине. На каждом бумажном колёсике, единственным в хозяйстве огрызком красного цветного карандаша, старательно, красивыми печатными буквами написал: СССР. КОЛХОЗ «КРАСНОЕ ЗАРЕЧЬЕ». Резво убегали от меня маленькие посланцы, боль несправедливости уменьшалась с каждым из них, отпущенным на мировые просторы.

[Darg]

Увлекательное повествование, хороший слог.
Продолжение будет?

[Бойченко Виктор]

Приятно читать, а почему - промолчу.))))))))

[Вадим Семёнов]

Повествование интересное, согласен с Darg, хочется что бы Вы продолжили увлекательный рассказ.

[Виктор Проскуряков]

Спасибо за внимание и приятную оценку моего труда. Продолжение будет печататься ежедневно.

О РЫБАЛКЕ



В начале – гольяны. Они самые неприхотливые рыбки, обитающие в лужах-озёрах, на заливных лугах заречья. В зарослях ивы, черёмухи, шиповника укромно стоит деревянная, обшитая доской, часовенка, в окружении таких озёр. Старая, рассохшаяся лодка плавала в высокой траве на задворках часовни. Небольшая прогулочная лодка-шитик, ещё не совсем потерявшая голубого окраса, с тупой кормой, на которую был прикреплён, чудом сохранившийся, овальный портрет царствующей особы. Место это защищено со всех сторон от ветров, уютно, недалеко от дома, меня одного отпускают промышлять. Гольяны брали на любую наживку, лишь бы не голый крючок. Крючок у меня согнут из проволоки, остро заточен, леска – волос из хвоста лошадки, поплавок из куска сосновой коры, а про удилище, и разговора быть не может, сколько хочешь, каких хочешь: срезай, ошкуривай, суши и лови. Экипировка – бесплатна. И гольяны клюют, только комары донимают и босые ноги изрезаны в кровь злодейкой осокой.

Когда пошёл в школу, перешёл на следующую ступень в рыбалке: разрешили на Вычегде пескарей ловить. Очень занятно их ловить. Увидишь стайку пескарей на песчаной отмели, забрасывай наживку им под нос и вытаскивай, всё видно, глубина сантиметров десять. Они, глупые, никуда и не уйдут, так их всех и переловишь. Пескари, это те же гольяны, только речные. С более серьёзной рыбой сталкиваться не приходилось, до тех пор, пока не начал ловить на муравьиные яйца. Тут уже плотва, сорога на местном наречии, окуни, подъязки начали охотно хватать наживку. Но беда всегда приходит нежданно: крючок, из проволоки, не хотел рыбку покрупнее на берег доставлять, разгибался. Дело доходило до обильных рыбацких слёз: рекордные экземпляры уходили. Пожертвовали мне иголку швейную, из неё сделали крючок.

В деревне ходили слухи о необычном озере Вадейке, бездонном, за Кересагом, деревней на коренном берегу речной долины Вычегды. Измеряли дно, как водится - вожжами, и как водится, до дна не доставали. Вода в том озере чёрная, а берега топкие. Полный набор непривычной обстановки. Отец сказал: «Ищи червей, делай гвозди, пойдём на Вадейку», взял корзину и ушёл в лес. Черви дело привычное, вот с гвоздями повозиться надо. Куски проволоки я собирал постоянно, где находил – тащил домой. Теперь из проволоки делаю гвозди. Отец обещал собрать плот, рыбу ловить на Вадейке. Мне становится страшно, когда думаю, а сам всё стучу и стучу молотком, когда думаю о том, как на плоту по чёрной воде плыть, какие рыбы живут в том озере? Что будет, если с плота в чёрную воду упадёшь? Нет, я плавать уже два года умею, научили старшие ребята: затащили на глубокое место в озере и оставили. Сами на берегу сидят, смеются, а мне пришлось руками и ногами изображать какую-то ветряную мельницу, молочу по воде что есть сил. И ведь не заметил, как на мель попал. Выбрался, доплыл, научился !

Берег озера, в самом деле, топкий, качается, от моего небольшого веса качается. Отец кинул мне под ноги несколько крупных веток, стою на них, ноги не в воде и берег спокойнее стал. Отец рядом срубил сосну и делает плот, возле кромки воды, чтобы легче в воду спихнуть. Я ловлю рыбу, производственный шум рыбу не пугает: одну за другой вытаскиваю сорожек и окуньков, с совершенно чёрными спинками. Поглядываю на босые ноги, вроде чернее не становятся, на всякий случай, поочерёдно, вытираю ступни об штанины. Плот на воде, вернее, в воде. Сырая сосна еле держится на поверхности. Стук и шум кончился – клёв прекратился. Пробовали удить в нескольких местах по берегу, безрезультатно, наверно я переловил всю рыбу.

В июле, в жаркую пору сенокосной страды, я, с какими-то неотложными делами, шнырял среди работающих. На сенокос меня не брали, мал, годился только заворы караулить. Это архангельские ворота из раздвигаемых жердей. Отделяют они обычно поля от поскотины. Когда колхозники много раз за день проезжали через заворы, то их не закрывали. Для этой цели годились ребятишки, с большой хворостиной воевавшие с голодными коровами. Коровы с пустой поскотины стремились попасть на травянистые межи. Я тоже караулил заворы и зарабатывал за день 50 соток, или 0,5 трудодня.

Страдовали возле озера Большого, старице Вычегды, совсем старинной. На пожнях варили обед, колхозный. В этот день решили варить уху, а вначале рыбу достать из озера надо, неводом. Я смотрел. Несколько человек, под водительством Федюни Осиповкина, это деревенское наименование Фёдора Осиповича, мужика не воевавшего по причине возраста, закинули и вытянули невод. Громадные, широкие, что в длину, что в ширину, лещи бились в мотне невода. Излишняя скромность: «Кто не работает, тот не ест», выгнала меня домой. Дома, в русской печке, в маленьком чугунке, сварен суп из сушёных грибов, красноголовиков. Суп без соли и без картошки, без суррогатного хлеба, по рецепту: сухие грибы + вода. Я попробовал поесть, не получилось, не принимало нутро.

Отца дома не было. Вечером пришла мама с колхозной работы. Она уже прослышала о колхозном обеде на пожне, договорилась с одноруким мельником Андреем Прокопьевичем и ещё одной женщиной, в ночное время, украдкой, на колхозной лодке, колхозным неводом рыбу поймать. Упросил взять меня на рыбалку, и не зря: лодка на месте, невод сушится на кольях, верёвок нет. Без них неводить не будешь. Я вспомнил, как после дневной рыбалки, Федюня прятал что-то под стог сена, сказал об этом. Верёвки нашлись, но рыбалка не получилась, ушла рыба. Немного, конечно, поймали, мне приглянулся подлещик, с мою ладошку величиной. Разрешили взять его, очень удобно примостился он у меня на ладошке. Взрослые стали убирать следы ночной рыбалки, я побежал домой.

Взошло солнце. Ночная свежесть больше не подгоняла, тепло разморило. Бессонная ночь и голодная жизнь, уронили меня на пыльную деревенскую дорогу. Умная лошадка молоковоза остановилась, обнюхала, возчик подобрал и привёз рыбака, с зажатым подлещиком в кулаке, домой, обеспокоенной матери.

Ловили рыбу зимой. В многочисленных озёрах-старицах, в феврале, марте, рыба начинала задыхаться, в прорубленную прорубь лезла за глотком свежего воздуха, тут её и ловили. Браконьерством занимались, но «разумным браконьерством»: вынужденная жестокая необходимость достать «кусок хлеба» для продолжения жизни, рыбы брали мало, а большое количество отдушин спасало остальное рыбное население от замора.

Моему отцу кто-то из соседей дали морду, нет, не «в морду», а морду: корзину из тонких, карандашных, сосновых лучинок, сплетённых в виде цилиндра, глухого с одного конца, с воронкообразным входом с другого. Морду сушили в жарком месте, в бане или на костре, от такой процедуры в дереве открывались поры, микротрещины. С большим запасом воздуха морду ставили на прибрежную мель, рыбка шла туда. Надо сказать, и в этом деле работала саморегуляция: у кого было много таких ловушек, за ними было трудно уследить, сгорали при сушке, загорались и бани. У нас одна морда, за ней смотрели, она не горела.

В тёмную пору, стылого февральского утра, отец разбудил меня: «На рыбалку идёшь?» Ну, какой может быть разговор, конечно, иду. Потрескивали дрова в разгорающемся костре русской печки, теплые блики естественного огня гуляли по стенке. Мама копошилась на кухне, готовя немудрёную еду. Озеро «Чёрное» недалеко от дома, на берегу уже горели костры, колхозники пришли спозаранку: рыба нужна сейчас, а не впрок, да и на работу выходить надо. Весело на озере, добыча заранее согревает и наполняет организм, перекликаются, ходят смотреть улов, одноглазо светятся огоньки самокруток из табака, собственного производства. Дымят все, начиная от школьников начальных классов до дряхлых дедов, говорят, покуришь – есть не хочешь.

Морда выдала нам карася и мелочь. Карась с хода в печь попал, печь протопилась. Мама завернула карася в тесто, на сковородке в печь поставила. Полежал карась, стало припекать, силы какие-то остаточные сработали: ударил хвостом, как в родной водной стихии, разлетелось тесто, а сам он оказался на калёном кирпичном поду русской печки.

[Колонель]

А мне подарили три недели назад двух сазанов... А я и не знаю как их готовить. Ну, карась - понятно... Там просто всё. У нас в Якутии их только ошкуривают, а требуху не удаляют, только желчь вырезают и жарят, ну, и уху. А этого сазана я фиг знает как лопать. Еще неприятно удивило, что зубы у этой падлы почти как у человека... Валяется в холодильнике...

[Виктор Проскуряков]

Колонель: " А мне подарили три недели назад двух сазанов..."

Я и не знал, что в самом Тихом океане сазаны водятся, или они амурские,
или имеют подмосковную регистрацию ( хотел написать - прописку, но откровенно боюсь получить в лоб - ретрограда) Слышал, что сазаны бывают съедобны, если они не из пруда. Во всяком случае перспектива остаться в живых имеется. Дерзайте, Колонель!

[Лили Марлен]

Виктор Проскуряков, Вы напомнили мне моего любимого Фёдора Абрамова.Спасибо за повествование.
А я все равно говорю -прописка!Регистрация это брак или младенца.

[Виктор Проскуряков]

Лили Марлен, что поделаешь, там так постановили, они боролись с позорным явлением советской действительности, с пропиской.

Абрамова я тоже люблю и чту, мой земляк: он с Пинеги, а я с Вычегды, так что между нами разница порядочная географическая, да и в литературе наблюдается. Спасибо, что читаете мои "творения".

[Колонель]

Сообщение от Виктор Проскуряков

Колонель: " А мне подарили три недели назад двух сазанов..."

Я и не знал, что в самом Тихом океане сазаны водятся, или они амурские,
или имеют подмосковную регистрацию ( хотел написать - прописку, но откровенно боюсь получить в лоб - ретрограда) Слышал, что сазаны бывают съедобны, если они не из пруда. Во всяком случае перспектива остаться в живых имеется. Дерзайте, Колонель!

Плохое знание предмета
Сазан пресноводная рыба, а на ДВ они водятся как раз в реках и озёрах (например на озере Ханка, которое само как море, только пресноводное). Река Уссури, и чеки рисовые тоже поставляют данный продукт. В Океане они не живут

[Виктор Проскуряков]

Колонель, Вам знакомо слово "юмор"? О жизни морских и пресноводных наслышан, за ликбез благодарен: век живи, век учись, ...
У нас на Балтике прекрасно существуют пресноводные.

Виктор Проскуряков добавил(а) 17.11.2012 в 12:46
СПАССКИЙ РУЧЕЙ.

Высокий холм, на который взгромоздилось село Ирта, виден с низовьев Вычегды издалека. Прилежно шлёпает звонкими плицами колёс пассажирский пароход , а две каменные церкви Ирты, перемещаясь по горизонту, неохотно вырастают в размерах. Серые бревенчатые дома, по гребню холма, кажутся неказистыми, в сравнении с белоснежными церквями. Так оно и должно быть, так задумано строителями храмов. Но и дома иртовских жителей, к неказистым не причислишь: две-три избы, да в добавок, горенка. Всё под одной крышей. Под этой же общей крышей – помещение для скотины; над ним второй этаж – поветь, место хранения нехитрого крестьянского инвентаря и сена, которое завозили на поветь по взвозу, бревенчатому наклонному заезду, с земли на поветь.

В таком старинном доме, с начинающем приседать передом, жили два брата холостяка: Туробовы, Иван Михайлович и Михаил Михайлович. Лежат теперь братья на иртовском погосте, в сосновом лесу; среди могильных холмиков синеет черника и сторожами- охранниками выступают белые грибы – обабки. Кованым железным крестом, отмечено место их последнего пребывания на нашей вычегодской земле. Рядом похоронил я отца, и хотел сам лечь, на вечный покой, но судьба-злодейка распоряжается по-своему. Высокий берег Вычегды не слышит больше гудков буксиров и пассажирских пароходов, отгудели в прошлом, не тревожат они ни мёртвых, ни живущих. Работает река в большую воду: остатки лесов плывут на съедение прожорливым бумкомбинатам, а в межень, река мелеет, становится несудоходной.

Дом Туробовых недалеко от церквей, выше по склону холма. Михаил набожный, шустро бегает по деревням, босым, связанные верёвочкой сапоги болтаются на плече, богомольные старушки ждут его. Иван Михайлович – учитель Иртовской школы. Географию и рисование преподавал. Невысокий, кряжистый, с благородными чертами чистого, крупного лица (так сказали бы дореволюционные романисты). Был он горбат. Мы, его ученики, не замечали этого, настолько интересен: учитель и человек. У него не существовало оценки «5», наивысший балл – 4 с плюсом, а в особых случаях, с двумя плюсами. Я удостоился такой оценки на экзамене по географии: «Я тебе, Виктор, не могу поставить «пять», ставлю четыре с плюсиками». Географический кружок, организованный Иваном Михайловичем, занимался, в основном, местной географией; но нас занимали и другие местности и путешествия. Я буквально бредил Дальним Востоком и Средней Азией, книгу Арсеньева «Дерсу Узала» не выпускал из рук. На заседании кружка выступил с докладом: «По следам Пржевальского».

Малое путешествие, а для нас – очень большое, на пароходе, в Сольвычегодск, Котлас, Лименду, стало итоговым занятием географического кружка. «Каменные мешки» для узников в Сольвычегодске, судостроительный завод в Лименде и паровозы Котласа, поразили нас, деревенских мальчишек. У меня долго хранился медный пятачок, расплющенный колёсами котласского паровоза. Показывал Иван Михайлович редкие книги. Изделие Великоустюгского завода «Северная Чернь» - серебряная столовая ложка, с чернением и позолотой, очень удивила и озадачила: кто же ест такими ложками, должна быть вкусна любая еда. Мы прекрасно управлялись деревянными, наполовину съеденными ложками, было бы что черпать.

Каменные церкви в стадии разрушения. Около большой дороги, храм Вознесения Христова. Верхней части нет, в нижней - ремонтируют трактора, МТС распоряжается. Тракторы ХТЗ, 15 лошадиных сил, но зато, с большими задними железными колёсами, со шпорами, и с дырчатой тарелкой-сидением тракториста. У каждого, из нас, была мечта: проехать бы, на таком чудесном сидении, на рычащем, от избытка лошадиных сил, тракторе. Клубы чёрного дыма, иногда в виде колец, выскакивающих из выхлопной трубы, сопровождали движение этого трактора. Работали они на лигроине, заводились неохотно, ручкой. Девчата - трактористки крутили заводной ручкой мотор и плакали, от доли тяжёлой и от бессилия. Но верхом технического совершенства, был гусеничный трактор С-60, на радиаторе которого написано: СТАЛИНЕЦ. Трактор без кабины, как и колёсник, но зато заводился коротким ломиком: в маховике - отверстия, ломик вставлялся и тракторист проворачивал маховик, отгоняя при этом нас - ломик, иногда вылетал. Мы относили его к породе танков, гусеницы были тому причиной и вес. Когда шёл СТАЛИНЕЦ большой дорогой, школа дрожала, позвякивали стёкла в оконных переплётах. В конце сороковых появился С-80. Вся остальная техника была нами отвергнута окончательно и бесповоротно. Тут уж высказывались предположения: о переделке танка в этот трактор. Все наши учебники были в зарисовках этого красавца.

Часовня приспособлена под кузницу. Там сверлильный станок, с ручным приводом, который, даже железки просверливал. Учился я за рекой, в Пасте, но экзамены сдавать за четвёртый класс, надо было в Иртовской школе. Она рангом повыше и более правильно определит, чему нас научили за четыре года. Жил у родительских знакомых, была у меня еда в мешке и рубль денег. Сдавал экзамены и бегал босиком по Ирте. Заглянул в кузницу, авось да увижу, как в железном железе дырки делают. На земляном полу лежали откованные лемеха для плугов, светло-серого цвета. Хотел наступить на эту гладкую железяку, но, по-мальчишески, перед этим плюнул и подпрыгнул от ужаса. Лемеха были неостывшие. Я представил, как бы прилипла моя ступня и выскочил из кузницы.

Экзамены сданы. Майский день, и без этой радости хороший, стал совсем чудесным: заберут меня сегодня родители. Но в кармане – рубль, он как-то, необъяснимо, мешает спокойно жить. В старой купеческой лавке, возле школы, устроилась лавка сельпо. Там я долго вытирал носом немудрёную витрину, ладошка, с зажатым рублём, вспотела, и за вымокший рублик, получил полторы незавёрнутые шоколадные конфеты. Половинку начал сразу лизать, целую запрятал в карман, до приезда родителей.

К востоку от Воскресенской, на расстоянии нескольких десятков метров, стоит церковь Спаса Нерукотворного Образа. Построена раньше, в середине XVIII века, «реконструкции» послереволюционной не подвергалась; местный колхоз, в урожайные годы, ссыпал зерно. От временнОго воздействия и от оползневых явлений храм разрушается.

Весенние талые воды проложили себе дорогу в Вычегду между церквями. За долгую северную зиму снега накапливалось много. Большой Кряж, деревня Ирты, занявшая гребень и часть склона холма, с охотой, при крутой апрельской потайке, отдавала воды. Как всегда в природе: из малого – большое, собирались невзрачные, бесшумные ручейки в один поток, шумный и бурливый; бег его, по мере приближения к реке, ускорялся, сила его увеличивалась. К моменту моего знакомства с ручьём, со Спасским ручьём, окончание своё, от церквей к реке, ручей оформил. За долгие годы, капля и камень долбит, ручей устроил себе русло, прорыв глубокий овраг. На откосах оврага поселилась травка и они больше не осыпались.

Иван Михайлович сам уловил связь явлений, или старожилы высказали примету: на второй неделе, после выхода на полную мощность Спасского ручья, начнётся ледоход на Вычегде. Мне не пришлось проследить правдивость предсказаний Спасского ручья, в течение продолжительного времени, два года учился в Ирте, и эти две весны подтвердили верность прогноза.

Возле ручья, чуть выше водного уреза вешних половодий Вычегды, поставлена стандартная избушка фонарщика. Одним глазом, денно и нощно, разглядывает она подшефное хозяйство – реку. Больше обязанностей у избушки нет. Фонарщик – иртовский мужик, обходится он без этого немудрёного сооружения. Так и стоит, пригорюнившись, от невостребованности, под крутым церковным угором. И как ни странно, никто не пакостит, окна целые, на дверях - подобие замка. На осеннюю распутицу поселились мы, четверо лопатинских ребят, учившихся в иртовской школе. По реке, вначале, шло сало, очень тонкие и маленькие льдинки, не мешающие движению лодки, но лодка леденела: борта покрывались слоем льда. Затем уже шуга захватила водную поверхность и толщу воды. Начался шугоход. Забавно трактует понятие «шуга» Википедия – свободная энциклопедия: рыхлое скопление твёрдой фазы агрегатного состояния вещества в его жидкой фазе состояния. Всё правильно, но как-то не по житейски, лучше наверно так: мелкий рыхлый лёд в воде.

В избушке деревянные нары и в углу маленькая печка. В откос оврага, устроенного Спасским ручьём, работники МТС сваливали отходы производства: мелкий металлом, деревяшки, промасленные тряпки. Дерево собирали для костра, на котором варили, после школы, чищеную солёную картошку, в чугунке. Наедались на сутки. Хлеба мало. Что дали родители, быстро съели. Были ещё рубли, но мой кассир и руководитель – брат Борис, который учился в седьмом классе, а я только в пятом, хлебные деньги потратил на наганы. Прекрасные железные наганы, с тугой стальной боевой пружиной, которая выбрасывала всё, что было в стволе. Но мы стреляли только металлическими пулями: в отбросах металлома выискивали чугунные компрессионные кольца и ломали их на пули.

Картошка – основная еда, и у нас, временных жильцов избушки фонарщика, и жителей колхозов. На уроке географии, который вёл Иван Михайлович, сосед мой по парте Карпов, с Малого Кряжа, смотрю, покраснел и не дышит, а потом приключился одновременный вдох – выдох, вдох шумный, а выдох громкий. Учитель сказал: «Карпов, что это?». Карпов заикался, поэтому, после подготовки, выдавил – к-к-картошка. «Картошку надо оставлять дома» - в шутку, серьёзно посоветовал Иван Михайлович. У нас кончалась картошка, а река замерзать не спешила.

В один из скучных, полуголодных вечеров, когда мы вдоволь настрелялись и расположились на ночлег, к нам в избушку ввалился солдат, оказавшийся сержантом Пашей Селивановым, родом из Пасты. Служил он под Петрозаводском. Показал нам вырезки из газет, где его хвалили, дали отпуск. Надо попадать в Пасту к маме. Переночевал с нами, угостил хлебушком, утром ушёл. Больше мы его не видели. Но я, ещё дважды, сталкивался с соседом по Пасте. Ходили слухи, что сватался он к моей двоюродной сестре Маше Выборовой, но она выбрала другого. В республиканской газете Карелии промелькнуло сообщение о полковнике Селиванове П. Вероятно, что это был он, наш деревенский парень, сосед.

Школа, Иртовская семилетняя, пополнилась учителем, учителем арифметики, заодно и директором, стал Некипелов Пётр Фролович. Мы его побаивались. Трудно было выговорить имя и отчество, но когда увидели его в ладном кителе, с капитанскими золотыми погонами, с гвардейским знаком, узнали, что он командовал дивизионом гвардейских «Катюш», тут уж мы возгордились: ни у кого, такого директора, нет! Ещё больше он понравился нам во время экзаменов. В день экзамена по арифметике, в солнечный, тихий, хороший день конца мая, но не для нас – экзаменуемых, население Ирты, собралось на пристани: кто встретить родственников, кто просто поглазеть на приехавших-уехавших, а кто и в пароходный буфет. Брат мой быстро обернулся, принёс небывалое: ломтик белейшей булки с чем - то дырчатым, кислым и вонючим. «Испорченный» продукт в воду, кусок булки проглотил, не поняв вкуса. Директора буфет задержал, пароход ушёл, мы ликовали, жизнь наша продолжилась.

Жизнь наша продолжалась. Говорили, где-то выше, на реке образовался сплошной лед. Напротив Ирты река сужалась: с лопатинского берега намыло песок, течение быстрое, мороз слабоват для успешной борьбы с ним, середина реки исходила паром. Снега выпало много. Идти искать место перехода невозможно. Но мы были стойкие парни, вот только голод донимал и в ноги мне, кто-то каждый день, ваты добавлял. Выручил мороз. Проснувшись от холода, я глянул в заледенелое окно. Видимости нет, сплошной туман. Брат сказал: сегодня пробуем уйти домой. Иртовскую курью перешли по льду, она давно запрятала воду, мешал шагать глубокий снег. Около сенопункта, действовавшего в военные годы, сено увозили куда-то на баржах, решились на переход реки, силы на поиск другого перехода не осталось. Середина русла закрыта гладким свежим льдом, но лёд пропустил на родной берег, наши животы были без картошки, в облегчённом варианте. Даже теперь, при воспоминании о этом кряхтящем льде на стрежне реки, мороз того утра ходит меж лопаток.

Лопатинский берег не хотел пропускать до тёплой избы, до какой-либо еды. Густые заросли ивняка запасли снега с избытком, местами по пояс. Слёзы, вперемежку с соплями, приходилось периодически размазывать, вначале мокрым, а потом ледяным, рукавом. Ребята постарше ничем помочь не могли, но хоть борозду в снегу пробивали. Добрались мы до дома. В избе топилась маленькая печка, сделанная из чугунков. Было тепло, тихо, спокойно. Пахло печёным хлебом. Не раздеваясь, я присел около печки. Мама дала, только что испечённый, пирог с капустой. С меня моментально натекла лужа воды. Я ел пирог, было очень горько и обидно: мы в холоде и голоде, а дома светло, тепло и еда есть.

[Макс Стариков]

Сообщение от Колонель

А мне подарили три недели назад двух сазанов... . Еще неприятно удивило, что зубы у этой падлы почти как у человека... Валяется в холодильнике...

ГЫ, а зубы у сазанов откуда, видно добрались облака с Фукусимы.

[astar]

Большущее спасибо автору.

[Виктор Проскуряков]

astar, благодарен Вам!

[Колонель]

Сообщение от Макс Стариков

ГЫ, а зубы у сазанов откуда, видно добрались облака с Фукусимы.

Оттуда ) У взрослого сазана зубы как коренные у человека по бокам глотки. Я в первый раз побрезговал даже юшку из него есть, когда увидел коренные эти зубы) Может это приморский сазан такой только...
А вот озёрную я люблю только пелядь и маленькую щучку, которая в реку спускается и её можно просто сачком ловить. Осетра у нас в в Лене было кучами, так и его самого и икру в помойку иной раз спихивали... Зажрались... 60-70-е годы.

[Виктор Проскуряков]

Кусок хлеба.



Мне теперь доставляет удовольствие кусок чёрного, ржаного, заквашенного хлеба. Я жую, и в уголках глаз гнездится непрошеная слеза: вспоминаю годы военные и послевоенное лихолетье.


Жили мы на Шордыни, заречной, заозёрной деревушке в десяток домов, пристроившихся к беломошным сосновым борам, грибным, ягодным по осени, а теперь пустынным. Вольный ветер, запоздавшей весны, играл ветками сосен, шумел в игольчатых листьях , тем особенным шумом, который бывает при освобождении соснового леса от стужи зимы.


Мы собирали белый мох,ягель, любимую еду оленей. Изредка попадался рубиновый глазок прошлогодней брусники. Ягель сушили на русской печке, на горячих кирпичах, на куске холстины, подсохший мох начинал произвольно крошиться. Ладошками перетирали ягель в муку, белую. Мама замешивала тесто из этой муки, но теста не получалось, настолько сдобный продукт выходил. Помогала чугунная сковорода, её высокие края и дно фиксировали сдобу. Пекли в русской печке. Есть надо было ложками, кусок хлеба из мха в руках не держался. Жевание "хлебной" массы сушило рот, слюна исчезала, появлялся страх: как проглотить, без воды, еда в желудок, дороги не знала. Но самое главное начиналось потом: часовое нахождение в понурой позе горного орла, результата не давало. Не помню, как уж мы освобождались.


Я ем кусок ржаного хлеба, с лёгкой кислинкой, посыпая солью, ладошкой смахиваю набегающие слёзы: чувствительный стал, старость одолела.




Ещё о куске хлеба.


Два года прошло после отмены карточной системы. Мы, в своём колхозе «Красное Заречье», этой отмены не ощутили, вернее, почти не ощутили: как лакомство, не известно на какой рублик купленный, кусок ржаного хлеба, давал себя понюхать и укусить. И ещё, однажды, старший брат прибежал из школы, учился за рекой, в селе Ирте, очень возбуждённым: в магазине сельпо принимают бутылки. У нас своих бутылок не было, и быть не могло, но в подполье дома, где мы жили, бутылки имелись. Это было установлено точно. После многолетнего заточения в холодном и тёмном подполье, бутылки вышли в свет, помылись с золой и подключились к операции: товар - товар.

Несколько бутылок унёс брат. Я остался с мечтой о целой буханке хлеба. Чистого хлеба, без примесей, с коричневой поджаристой корочкой, от аромата которой, начинала обильно выделяться слюна. Вечер принёс разочарование: пришёл брат без хлеба, но с таинственным видом, выудил из кармана штанов нечто странное. «Колбаса !» - гордо провозгласил брат, и для лучшего обзора, задрал вверх руку с огрызком колбасы. На мою долю достался кружочек с крупным, с мой ноготок, вкраплением сала. Всё быстро прожевалось и кончилось. Знакомство с колбасой состоялось.

А хлеб всё же достался. Хороший кусок, в пятую часть буханки, через год. Учился с братом в Иртовской школе. Весной, окончательно кончились занятия, и надо было добираться до нового места жительства в Кулигу, километров за семь от Ирты. На дорогу и по случаю окончания учёбы, купили на два рубля тёплого ржаного хлеба. Без раздумий, скоростным методом съели. У меня, из под корня языка, потекла слюна, на корточках около огорода, отдал на землю немного переработанный хлеб, вытер рукавом слёзы и слюни. Сердитый, на свой желудок: не умеет принимать настоящую еду, облегчённый, поспешил за братом.

[Колонель]

А у нас на срочной службе хлеба давали сколько угодно... И чёрного и белого... Ни фига никто не ел. Когда в поиск пошли в свой первый - сожрали все сухари. Потом начали жрать амурских полозов (великолепное мясо). Потом долго и нудно ждали, когда нас вывезут с участка )

[Sinus]

Сообщение от Колонель

... Потом начали жрать амурских полозов (великолепное мясо). Потом долго и нудно ждали, когда нас вывезут с участка )

Колонель, чоли правда, что гадов кушали? Ёпрст, это ж сколько пограничный поиск та длился, а? Сухпая не хватило чоли? Ну и вы....! М... яти деликатесы! Не преснилась ли на пенсионном ложе зараза такая, а?! Есть фильм повествующий о том, как моряки на оторвашейся от причала барже 49 суток плавали в Тихом океане. Закончились продукты и они сожрали меха гармошки. Их тогда делали из кожи...

[Колонель]

Сообщение от Sinus

Колонель, чоли правда, что гадов кушали? Ёпрст, это ж сколько пограничный поиск та длился, а? Сухпая не хватило чоли? Ну и вы....! М... яти деликатесы! Не преснилась ли на пенсионном ложе зараза такая, а?! Есть фильм повествующий о том, как моряки на оторвашейся от причала барже 49 суток плавали в Тихом океане. Закончились продукты и они сожрали меха гармошки. Их тогда делали из кожи...

Ну, практически так же и было. Тайфун у нас случился очень сильный, а тут прорыв в тыл. В Приморском крае речек очень много и сопок. С сопок вся вода в речки валит. А мы на островке остались. Вокруг всё бурлит, сухпай мы сожрали (его на один день дали)... Ну воды-то достаточно, а жрать нехрен... Тут полозы начали появляться, они плавают замечательно. Кто-то вспомнил, что их жрать можно... Попробовали. Можно! И даже замечательно можно! А всего-то этот "кто-то" читал "Дерсу Узала" господина Арсеньева.
Полоз не ядовитый. У меня в кабинете жил один. Так всех крыс передавил, правда не жрал. Один раз выполз из штаба, а бойцы его лопатами забили, думали гадюка. Я их потом сам чуть не забил...

Вот и вывод - век живи - век читай ))

[Виктор Проскуряков]

Кулига – ровное место, чистое и безлесное. Это я выяснил при чтении «Толкового словаря деревенька, в девять домов, добротных, срубленных из звонких сосновых брёвен, мастерами плотниками. Было и другое название, официальное: деревня Яковлево – Запольская, Ленского сельсовета, Ленского района. И ещё были названия, происходившие от того, к кому в деревню гость направлялся, с кем водился. В деревне три микрорайона: Капустины, Помылевы, Торковы. Так и говорили на стороне, в Лене, например: пошёл к Капустиным; или – из Ирты пошёл к Торковым. Была, правда, одна «неправильная» фамилия – Юринские, но общего порядка в деревне это не нарушало. Деревня старинная, нашёл я упоминание о деревне Яковлевской погоста Лена, в «Сотной с писцовых книг И.Г.Огарёва и подъячего Ф.Юрьева на город Яренск с уездом» за 1585 – 86 годы. 62°03´25 ̋N 48°44´05 ̋E – географические координаты деревни. См. ссылку по адресу: http://kosmosnimki.ru/

Почему место ровное, чистое и безлесное? Почему люди охотно селились на этих землях? Наволок - заливной луг, созданный самой гуляющей в России, в пределах своей долины, реки Вычегды. Весенний разлив, большая вода по - местному, половодье, делало добро, но и зло чинило немалое. Деревни в пойме реки, в лучшем варианте, находились на клочках суши, среди стремительного потока воды, шириной в несколько километров, в иные годы – «плавали». Лодки, у кого они были, привязывали к крыльцу; живность загоняли по взвозу, наклонному бревенчатому настилу с земли на повети, на второй этаж хлева, куда зимой завозили на лошадях возы сена. Нижняя часть дома, от земли до пола, строилась высотой 1,5-2 метра. Вода до пола не поднималась. Настоящая благодать перепадала сенокосным угодьям. Все они были на наносных песках, от излишка влаги не страдали, а ил, принесённый большой водой, хорошо удобрял, травы росли в рост человека. Больше всего доставалось обрывистым песчаным берегам: круговерть половодья с легкостью съедала их, не могли защитить родные берега деревья и кустарники, растущие на них. Закон природы: ничто не исчезает бесследно. Река работает – в одном месте забирает грунт, на другое место откладывает его. По какой прихоти производится перемещение земляных масс, неизвестно, только река-матушка знает и работает. Вот по такому стихийному проекту, за одну весну конца 40-х годов, на берег торковского микрорайона, Вычегда стала намывать песчаную косу. Проект был с изюминкой: до коренного берега коса, после первоначального примыкания, не доходила на полусотню метров. Образовался глубокий залив, без речной быстрины, богатый рыбой.

В летнюю межень, деревня занимала луга своеобразного полуострова. С северо-западной стороны протекал вадьинский полой, направляясь к Лене; с юга – Вычегда блистала полуденным солнцем. Между полоем и рекой, восточная граница полуострова, – водная перемычка, Ручей называют местные жители, хотя по ширине это добрая река. Сухой путь только в другие деревни Ленского Наволока. Сплошные луга занимали обозримое пространство. На лугах много мелких озёр, не пересыхающих в летнюю жару, родной дом утиного народа. Есть одно порядочное озеро, с хорошим именем – Лукинское, место обитания упитанных, красномедных карасей. Несколько вековых берёз, заросли ивы, по-местному талины, черёмухи, рябины, с приложением шиповника и смородины – представляли лес благословенного уголка Севера, наволокской деревеньки – Яковлево-Запольской, Кулиги.

Здесь, в 30-х годах прошлого века, организовали колхоз. Назвали его мудро: « Северное Сияние». С таким именем жил и работал до своего скончания. Соседи были не так дальновидны, назвали они колхоз именем Берии, пришлось печати переделывать и думать: кто будет дальше на знамени колхоза? Решили - Маленков, но и он долго не продержался. Ещё крепче задумались колхозники, мало того что ненадёжный товарищ, так и уполномоченным районным в выступлениях перед колхозниками, не надо будет нести крамолу: «Маленков должен сдать государству 8 тонн картошки…» А откуда у Маленкова 8 тонн картошки? Пришла, наконец, здравая мысль: назвали колхоз «Родина», отныне навеки.

Колхоз «Северное Сияние» получился неплохим и для государства, и для членов колхоза, колхозники не были голодными даже во время войны. Небольшое хозяйство легче справлялось со сдачей продукции государству. Толковому хозяину – председателю, бригадиру, счетоводу – всё в одном лице, всегда можно было выкроить из произведённого продукта необходимую, для прожития колхозников, долю заработанного. Пашня и сенокосные луга, небольшие по площади, обеспечивали кормами двадцать коровушек с приплодом. Услугами МТС колхоз не пользовался, обходился пятком лошадей, механизаторам за работу пришлось бы отдать добрую долю урожая.

Вот в такой необыкновенный и «богатый» край, весной 1950 года, переехала наша семья. Время жизни в этой деревне, осталось в моей памяти, лучшим временем юношеских лет. Я впервые, в своей, ещё малой жизни, почувствовал регулярную тяжесть в желудке от натуральной пищи. Нет, мы ещё не ели хлеб из чистой муки, добавками шла картошка, ягоды шиповника, цветущие метёлки дикого щавеля, клевера, но про мох, ягель и сфагнум, про кору хвойных деревьев, про солому, про ворон, с их совершенно безвкусным мясом, имеющим потребительские свойства сырой резины, начали забывать.

Место действия подготовлено, время определено, действующие лица и волнующие их заботы повседневной жизни, будут описаны в виде коротких рассказов.

РАССКАЗ 1. ПИСЬМА.


Мы поселились в микрорайон Торковых. Три жилых дома поставлены не по-деревенски, в одну линию, лица домов обращены на юг. Широко раскрытыми глазами-окнами, дома разглядывают водную гладь Вычегды, нетронутые песчаные намывы заречья, буйную зелень сенокосных лугов и засилья лиственных деревьев. Крайний дом, Торкова Михаила Ивановича, пожилого, спокойного, что не такая уж и редкость в среде северных мужичков, смотрит подслеповато, копируя хозяйку, Васильевну, которая тоже разглядывает мир чистыми голубыми, всегда прищуренными глазами. У северных женщин в возрасте, имя пропадает, остаётся отчество. Нам досталась зимовка богатого дома, две передних избы и комната скрытого, под общей крышей, мезонина пустовали. Пустовала и горница, встречающая восходы солнца. Окна в нашей избе выходили на запад. Все огненные тревожные закаты доставались нам, от отсутствия утреннего и полуденного солнца, страданий не было: живая природа – наш летний дом. Лишь ненастье и ночь загоняли нас в избу.

Хозяин этого дома, Торков Фёдор Иванович, скоропостижно скончался перед началом Великой Отечественной войны, оставив двух дочерей и жену Парасковью, которая была сестрой моего отца. Война «съела» младшую дочь, Тоню; нянчила детей старшей сестры Зинаиды в Ухте, простудилась, не могли вылечить, умерла. Парасковья уехала на замену. Многие девчата из нашего края уехали в Чибью - Ухту. Кто правдами-неправдами бежал из колхоза, от колхозного крепостничества, кто искал счастья на стороне: в колхозах война забрала и выбила почти всех парней и мужчин, брони колхозникам не полагалось. Оставшиеся в живых солдаты искали работу и устройство жизни на стороне, где дают карточки и зарплату. Моя двоюродная сестра Зинаида нашла в Ухте чекиста Панюшкина. Так они, охранники многочисленных лагерей в Коми, себя именовали гордо – чекисты. Впоследствии, я познакомился с одним из них, бывшим капитаном МВД. Когда он заходил в пивнушку рабочего посёлка, то первым делом, после пропущенного первого стакана водки, он сообщал, как его вызвал Лаврентий Павлович и сказал: «Денис Сергеевич, поезжай на Север и наведи там порядок». Правда, вскоре Берии не стало, а Денис Сергеевич продолжал посещать весёлое заведение, но уже с другими песнями.

Ближе к реке, к востоку от нашего дома, жила Михайловна, старая женщина, крупногабаритная, еле передвигавшаяся с палочкой. Не знаю, как она обходилась, пусть и с небольшим, но необходимым хозяйством. Жила одна. Дочка в Ухте. Когда мы стали соседями, то по случаю грамотности моей, окончил 6-ой класс в Иртовской школе, был приглашён на написание письма. «Зятю нашему Соломону Абрамовичу и дочери нашей Ираиде Константиновне шлю низкий поклон…». Михайловна сидела напротив меня, за столом, накрытым старенькой клеёнкой, тяжело отдувалась и неспешно говорила. Я слушал и записывал. Очередной зять – чекист, получит от архангельской тёщи поклон. Конверты треугольником сворачивать умел, и пока Михайловна путешествовала в кут, за занавеску, сложил. Аккуратный получился треугольник, красивый. За работу отблагодарила старая соседка молодого соседа порядочным куском прямоугольной формы, цвета застывающей сосновой живицы. Дома никого не было. На самое красивое блюдечко, с рисунком красного мака на фоне зелени, пристроил мармелад. Так решил. Читал много, читал всё подряд, что попадало в руки, читал где-то и про это лакомство, городское, довоенное. Очень хорошо смотрелся мармелад. Разглядывать небывалое больше не было сил, но тут хлопнула дверь, пришёл отец. Я ждал. И дождался… «Откуда мыло?» - спросил отец, - взял в руки и понюхал – «Настоящее хозяйственное мыло». У меня пропало настроение праздника. Может быть, в довоенное время, я и был знаком с мылом, но был слишком мал, теперь заново открывал этот «продукт». Сколько помню, мылись щёлоком, водным настоем древесной золы. Детское горе отходчиво: вскоре, напрочь забыв о казусе, я бежал с удочкой ловить сорогу.

Под окнами дома кишел лягушками пруд. Каждую весну вода в нем интенсивно обновлялась. Лягушачье племя оставалось, оно было неистребимо. Кошка Мурка, жившая в летнюю пору совершенно независимо от дома родного и хозяев, решила устроить смотрины: привела в избу котика, сынка, размером превышающим родительницу. Забился он сразу и надолго под кровать. Все попытки достать его оттуда заканчивались знакомством с острыми когтями, диким воем и злобным шипением. Дикий зверь поселился у нас в доме. Он успешно отлавливал лягушат, закусывал ими, и когда переедал, начинало рвать. Увидев такое безобразие, Мурка крепко била лапой по морде сынка, тот зажмуривал глаза, прижимал уши и тихо постанывал. Я много раз пытался ловить рыбу в пруду. Безуспешно. Так и остался служить пруд инкубатором лягушат, да ареной небывалых морских сражений самодельного парусного флота.

Я пишу очередное письмо в Ухту, Соломону и Ираиде. Содержание посланий не разглашаю, даже среди своих. За сохранение тайны переписки, за интеллектуальный труд писаря получаю очередное вознаграждение: банку консервов. Блестящую банку. Сколько из неё можно наделать блёсен на щуку! Красивой картинки на банке нет. Есть только рядок цифр и букв на крышке банки. Тут уж я не пролечу: в банке наверняка съедобное. Дождались, когда на выходные из Яренска приехал брат Борис, который был учеником в районной типографии. С торжеством вскрыли банку. Кусок разочарования опять не минул, по крайней мере, меня. Кислое, красное содержимое банки, с твёрдой недоваренной фасолью, с первого распробования было малосъедобным. Совсем непривычная еда. Картошка с солью лучше.

Жила Михайловна тихо, была незаметна. Так же незаметно исчезла она из жизни моей. Не могу вспомнить: то ли дети её забрали, то ли в богодельню она угодила доживать оставшееся, но в истории Кулиги похороны её не зафиксированы.